***

Ты для нормального непригодна и как себя ты ни назови,

внутри потеряна, не свободна. И риск ущерба не поправим.

А биться вдребезги нынче модно, так не выделывайся — живи.

И да пиши ты о чем угодно… но кроме лживой своей любви.

Из правды смысла ни в жизнь не выгрызть, да, если ложь правде предпочесть.

Твой голод очень похож на тигра, того, который не хочет есть.

Пусть это будет один эпиграф, хоть раз не сделавший тебе честь.

Одна играй в свои злые игры, с которых больше тебе не слезть.

А за окном снова високосный пугает сдавленной тишиной.

Ты моим детям не станешь крёстной, моей не сбудешься ты женой.

С погодой в терцию плачут дёсны, и свитер колется шерстяной.

И атрофировался, что костный от зим и севера, что спинной.

И вихри боли, сплетаясь в танго, температуры поднимут ртуть.

И нам не скрыться от бумеранга, и даже в сторону не шагнуть.

И даже твой вездесущий ангел с тобой идти потеряет суть.

Ты — аферистка крутого ранга. Пожалуй, справишься как‑нибудь…

А я, нагреясь о чьё‑то тело до нужных градусов, кану в сны.

Но чтобы кровь больше не густела от этой чёртовой глубины

Твоей души, обведённой мелом, и крыльев, срезанных со спины.

Нам всем когда‑то летать хотелось — за то и крылья удалены.

Хотелось жить, не терять рассудок, чтоб мимо нас не прошёл прогресс.

Но возраст подан холодным блюдом, и не уйти. Хоть с тобой, хоть без.

Куда ни кинешься, он повсюду. Беги… не плачь обо мне, мой бес.

Пусть у тебя я был главным чудом, но ты — последней из всех чудес.

***

Мы летом вечно просим снега, зимой — жары. Так и со мной:

был он ручной конструктор lego, от скуки собранный зимой.

За то, что я его сломала — все шансы получить по щам.

А ведь меня учила мама всегда быть трепетной к вещам.

Он от ботинок до макушки ко мне стремился, в пыль крошась.

У каждой маленькой игрушки есть маленькая, но душа.

Но прошлого сползали слизни, томился в будущем успех.

А я училась брать от жизни, а не ответственность за всех.

И вот, отделавшись от няньки клейма, я грелась куражом.

Конструктор мой отдали Таньке, соседке ниже этажом.

Зачем ей сломанный? Дурила. И что нашёл мой lego в ней?

А мама только говорила, она моложе — ей нужней.

Гнались года за мной в ловушку, а я пыталась лишь понять,

почто мне новые игрушки — все ногти сточишь, чтоб сломать.

Но я скупала их без меры и даже не срывала лент —

то не подходит по размеру… души (не слабый аргумент),

То вяжет хлеще кислой вишни, а то уморит за троих.

То фешенебелен излишне, с духами крепче, чем мои.

Кто губы дует, как ребёнок, а кто боится, прочь гребя.

Кто вне себя от вечных гонок от старости, самих себя.

И как могла… и Боже правый! Да здесь понятно и ежу!

Глаза закрыла (левый, правый), и никуда не выхожу.

Как научиться нас‑ла‑дить‑ся тем, что есть здесь и что сейчас?

И чтоб мне тут же провалиться, но дальше — нет! Пожалуй, пас.

Мы летом вечно просим снега, зимой — жары. Так и со мной:

был он ручной конструктор lego, от скуки собранный зимой…

***

Мысли порой саркастичны, но так легки,

коли весна намотается на рукав.

Ты не получишь ни золота, ни руки,

если монеты пребудут в моих руках.

Если ты сгинешь, не будет щемить в груди,

так что нет повода жизнью своей рискнуть.

Просто оставь разговоры, давай, садись

в бешеный поезд, идущий с тобой ко дну.

Может меня по́д белы рученьки уведут,

ведь запрещают брать ангелов на слабо.

Только когда ты заходишь, то там, в аду,

бесам становится лестно гореть с тобой.

Друг не спасает, а хлопает по плечу.

танго с луною танцуют твои враги.

Я не волшебница, только ещё учусь,

но если выучусь, Богом клянусь, беги.

***

А город остался. Казалось, куда уж хлеще.

И с каждой весной я его узнаю всё меньше.

Но память жалея, цепляясь за всё подряд,

неистовых снов будут полны её чертоги,

рисуются заново спины, затылки, ноги

и вслед им звенящая опера декабря.

И чудится, всё это больше, чем просто мысли.

Быть снова внутри, собирая остатки смысла

в томящийся противень старой большой печи,

давно расхотелось, как силы к борьбе поблёкли.

И дом, где от нашего визга трещали стёкла,

дав угол другому, скучающе замолчит.

А город сотрёт все картинки о нас, влюблённых,

и говор, что будет причудливым вне района,

слетит с языка и сломается между губ.

Мой призрак почти растворяется в платье алом.

ведь не было вечного — время своё забрало,

как два твоих следа под окнами на снегу.

Прощание с домом

Так тихо, что не станешь вслух

прощания шептать слова.

И тень рождается в шкафу,

на книги смотрит, на кровать,

потом садится на окно,

и комната сама, как тень,

сужается, и как одно

становится на новый день.

Так тихо, различаю треск,

как сердце бьётся об ребро,

как тонкий лёд, падение, всплеск,

то, что не кончится добром,

не потому, что много зла,

но потому, что в темноте

нет чёрного, есть полутона,

и бо́льшее средь них лишь тень.

И тени пляшут на стене,

и в голове, и за окном.

Нет истины в твоей вине,

и нет в бокале под вино.

И тени прежних в нас детей

ломают взрослых нас теперь.

И мы, пожалуй, тоже тень

мечтаний о самих себе.

***

Подчиняется сердце уму и погоде.

А когда не стабильно и то, и другое,

некто маленькой смертью по комнате ходит

и шевелит над ухом зловонной губою.

Что он хочет? Иди… Прыгай. Вешайся. Режься.

Добивай тех, кого так беречь обещала.

И надеяться стоит… когда ты наешься,

все закончится, а не начнётся сначала.

Будут ливни, как гвозди, вбиваться под кожу,

разбивая туман, навивая сонливость.

На примятой траве в положении лёжа

я запомнюсь тебе молодой и красивой.

Я запомнюсь тебе дурой дикой, безвольной,

что гнала себя в угол без чьих‑то подсказок.

На примятой траве ограждён треугольник

и накрыт чем‑то от постороннего глаза.

Пусть клянут кем угодно, но сдавшись без боя,

успокоиться сможет тревожное веко.

За твою боль я ничего больше не стою.

За мою боль ещё остаюсь человеком.

Маленькие ангелы

Голубое небо стирает ластик.

Утопают ангелы в серой пыли.

То ли ноют связанные запястья,

то ли им так хочется — чтобы ныли.

Замерла стихия, и даже ветер,

упуская главное, в скуке дремлет.

Маленькие ангелы, точно дети,

не держась за ветки, летят на землю.

Не смягчат удара её сугробы —

долго клали камень поверх болота.

Боже, если не на ком ставить пробу,

как же тут решиться любить кого‑то?

Всё отдать, но только не сделать хуже.

Всех продать, но не умирать по кругу.

Ты уходишь в прошлое, милый друже —

ревность одиночеству не подруга.

Ты уходишь в прошлое, так ли больно?

Правда обещаниям не коллега.

Маленькие ангелы добровольно

разбивались пачками и с разбега.

Всё понять… по самой простой гримасе,

по последней, до крови уколовшей.

Голубое небо к весне докрасят…

Только бы весна

продержалась

дольше.

***

Вышли в улицу. Город тот же, но

что‑то яркое в кадр просится.

Луч внезапного солнца холодно

упирается в переносицу.

Ты стоишь, до мурашек бешеный.

Вся вина на двоих поделена.

Сколько было таких повешено?

Сколько сожжено? И застрелено…

Кто‑то скажет: «Гляди, там очередь

дев невиданных, горьких, сладеньких!..»

Только, кроме крестьянки‑дочери,

никому ты не нужен,

дяденька.

Разбегутся друзья — по опыту.

Разминутся дорожки с жёнами.

Вышли в улицу. Ветер шёпотом

режет ветками обнажёнными.

Вот полвека почти как проклятый.

Не хватило природной жёсткости…

Если б только ты мог… но мог ли ты (?)

удержаться в наклонной плоскости.

Кинуть за борт свой круг спасительный

в эту зиму в борьбе до августа.

Если я могу попросить тебя (?)…

посмотри ещё раз, пожалуйста.

Солнце светит и в окна просится.

Кошка трётся в ногах, мурлыкает.

Водка греет, покуда хочется.

А расхочется…

приходи ко мне.

***

Снится сон мне густой и долгий.

И ничем его не унять.

Я стою меж Невой и Волгой.

Небо падает на меня

и распахивает объятия,

намекая: «рискни, пойдём…»,

проникая насквозь, под платье,

совращает своим дождём.

Сны на ниточку собираю

в бусы — памяти семена.

Так чудесно идти по краю

без опаски коснуться дна.

Я скажу тебе честно — друг же:

задуши якоря и жаб,

раз испробовал степень глубже,

то обратно не понижай.

А Нева размешалась с Волгой,

будто в смерче одним рывком,

как мешал ты мне с чувством долга

кофе утренний с молоком,

не давал ни любви, ни спуска.

До сих пор не отпустит сон:

шепчут реки почти по‑русски

в оба уха и в унисон,

чтоб без трудностей перевода

припустилась обратно в бой

разрушительная свобода,

передаренная тобой…

Снится сон мне густой и долгий.

И ничем его не унять.

Я стою меж Невой и Волгой.

Небо падает…

Небо падает!!!

Небо падает на меня.

***

Вся боль вместе с кожей уходит в кулак под ноготь.

Кулак же таранит воскресший во тьме уют.

Но больше никто не царапает «как могло быть».

И больше никто не возводится в абсолют.

И мысли никто не шатает о чём‑то лучшем.

И больше нет споров, характеров, делим на:

Мой мир, омываемый рвом заблуждений, глючит;

Твой мир — как всегда, выходящий за них, волна

Смывает меня на пути, и других смывает.

Стирается контур вины, и тогда вдвойне

Была ли когда‑нибудь разница, что права я,

С тех пор, как тебя тут нет, как тебя тут нет?!

Как призраки прошлых каникул ещё остались

И в зеркале с губ моих давятся тишиной.

Как детские мысли — пустая больная шалость.

Как ты убеждаешь — вина не всегда вино.

Как я сочиняю любовь из свинца и меди.

Как в бешеной музыке мне суждено прозреть

О том, что я знаю, я знаю — ты не приедешь.

Лишь солнце уступишь с другого конца морей.

***

Я насыпала зёрна слов

На писательский чернозём.

Мне с погодой так повезло.

И с удачей пусть повезёт.

Подо мною скрипучий мост,

Ледяная под ним вода.

Я удачу ловлю за хвост.

Никому её не отдам.

Днём и ночью её зову

Внутрь зеркала и вовне.

Я ныряю за ней в Неву.

Я сквозь стены хожу за ней.

Следом прыгаю до небес —

Извивается, как змея.

Вырывайся, кусайся, бей,

Всё равно ты моя, моя.

Трудный, выстраданный улов.

Чёткий, выверенный пунктир.

Поднимается грядка слов,

И рождается целый мир.