На ноябрьских в Питере 

            — А с кем спит у вас Маша!? — как бы между прочим спросили они у нас троих звонким слаженным дуэтом.

            И, не получив ответа ни от одного из нас, заинтересованно бросили вдогон:

            — А с кем будем спать мы?

            Безответно…

            Впрочем, чтобы выпроводить их из гостиничного номера, совсем‑совсем недавно построенной финнами интуристовской питерской гостиницы «Прибалтийская», пришлось препроводить девушек в шикарный гостиничный ресторан.

            А уже оттуда на такси отправить восвояси.

            В их старую, добрую, расположенную почти вплотную к Московскому вокзалу гостиницу «Октябрьская».

            Правда, отправить туда вместе со мной.

            В качестве заложника.

            Проще у нас не получилось…

            Официально — внутри двухместного номера, выходившего окнами на Финский залив, проживали Саша и Миша, а я и Маша обладали статусом гостей.

            Гостям надлежало ежедневно покидать гостиницу не позже 23.00, но Машу предприимчивые Миша и Саша смогли обеспечить ночёвкой с ходу.

            А меня на следующий день.

            В смысле, вечер.

            Так само вытанцевалось, что предыдущую ночь нам удалось прожить в номере вчетвером.

            В смысле, проночевать.

            Успешно дуря молодых сменных гостиничных коридорных…

            Маша и Миша спали на кроватях.

            Саша и я — на шикарном ковре.

            Паласе.

            Даже не на нём самом — а на лёгких зелёных матрасиках, полагающихся обязательным здешним бонусом к основным кроватным матрасам…

            Девушки — наши одногодки — тоже были москвичками.

            Тоже — как и мы — приехали в Ленинград на ноябрьские.

            Тем годом весьма продолжительные.

            Аж четырёхдневные!

            А первым познакомился с девушками — Аллой и Олей — вообще Дима.

            В поезде.

            Дима, прибывший на целые сутки позже, чем мы с Андрюшей и Антоном.

            Прикатившим по Диминому билету…

            Но — всё по порядку.

            Хотя не всё и не совсем…

            Итак, примерно за неделю до ноябрьских мы собирались у Андрюши.

            На какую‑то масштабную вечеринку.

            В основном — одноклассники.

            Окончившие школу три года назад.

            Ну и примкнувшие к нам.

            Из приведённых нами за компанию или телефонно вызвоненных в связи…

            Антон был одним из таких.

            Приведённых.

            Прилично младше нас.

            Но уже какое‑то время вполне обходящийся без диктата советской школы и с недавних пор примыкающий к тусовке центровых столичных хиппи…

            На вечеринке вдруг выяснилось, что очень многие из наших, разными компаниями, планируют махнуть в Питер.

            На ноябрьские.

            Ну и сговорились встретиться там.

            8 числа.

            У Казани — Казанского собора.

            В полдень.

            Предварительной покупкой билетов большинство не заморачивалась,

            Здесь мы с Димой и Андрюшей выступали триединым исключением, озаботившись этим делом заранее и приобретя плацкарты на поздний вечер 6 ноября.

            Однако в последний момент выяснилось, что Дима может покинуть Москву только на следующий день.

            Короче, его билет авральным порядком обломился начинающему хиппи Антону, с первого взгляда чем‑то приглянувшемуся Андрюше.

            Остановиться же в городе на Неве мы должны были у бабушки другого Димы.

            Который тоже присутствовал на Андрюшиной вечеринке, но которому начинающий хиппи Антон с первого взгляда чем‑то не глянулся.

            Активно.

            Вроде бы тем, что тот оказался хиппи…

            Даже какая‑то перепалка между ними возникла.

            Словесная.

            С места в карьер.

            По прочувствованной другим Димой личной инициативе…

            Я всячески пытался объяснить Андрюше, что другому, очень пристрастному в своих оценках Диме, вряд ли понравится, если Антон вместе с нами остановится у его бабушки, но Андрюша от меня только отмахивался…

            В общем, приехали.

            Утром седьмого.

            Ещё до будущего телефонного разговора с внуком Димина бабушка, увидев хиппи Антона в едва ли презентабельном чёрном до полу рвановатом демисезонном пальто и чёрной помятой шляпе, стала шутливо именовать его Антон‑Моветон.

            А каким образом разворачивались события в её квартире следом — я знаю отрывочно.

            Будучи почти не в курсе.

            Намеренно дистанцировавшись от возникшей ситуации.

            Посредством привалившего мне везения.

            Ведь среди тех, кто пришёл встретиться в назначенное время у Казани оказалась и Маша.

            В окружении Миши и Саши.

            За которых я и зацепился.

            Чтобы — как выяснилось впоследствии — больше так и не побывать у бабушки другого Димы.

            Иначе говоря, я оказался в компании Маши, Миши и Саши.

            Хоть вначале мы все тусовались вместе.

            Огромной и крайне разношёрстной командой.

            Ставшей такой ещё и потому, что к ней присоединилось весьма изрядное количество местных представителей неформального движения хиппи, как раз регулярно об эту историческую пору собиравшихся у стен Казанского собора.

            Околособорным сбором дело, впрочем, не ограничилось, поскольку неподалеку от Казани, здесь же, на Невском, окопалось знаменитое питерское кафе «Сайгон» — ещё одно место встречи неформалов всех мастей, которое мы тоже не преминули посетить.

            Да, чуть не забыл: Дима‑первый, прибывший в Питер с утра восьмого, замкнул на месте нашей стрелки, состоявшейся, надо сказать, отнюдь не вблизи стрелки Васильевского Острова, также и Аллу с Олей — своих ночных поездных попутчиц…

            Он, они, я, Маша, Миша и Саша после посещения «Сайгона» пошли по питерским достопримечательностям.

            Посетив музей‑квартиру Пушкина на Мойке.

            В тамошний санитарный день…

            Это Саша каким‑то неведомым для нас образом всё организовал.

            Мы‑то уже было решили, что спонтанно пришедшая нам в головы идея благополучно провалилась, но хорошо приспособленный для подобного рода случаев Саша просто взял да и умело пожонглировал перед музейной администрацией кучей ситуационно уместных слов в связке с очень правильным набором удостоверений личности!

            Он и потом таким примерно способом поступал.

            Скажем, когда спешно требовалось приобрести обратные билеты.

            Мне в том числе…

            Антон же и Андрюша после посещения «Сайгона» двинули по адресам и явкам питерских хипарей.

            С ними, казанско‑сайгонскими, заодно.

            Среди прочих, войдя ещё на моих глазах в тесный душевный контакт с неким вертляво‑тщедушным представителем системы, куртуазно отрекомендовавшимся Арчибальдом и Андрюшей № 2 — безразмерной блондинистой девушкой в матросской тельняшке…

            В тот вечер от присутствия Аллы и Оли, помнится, освободил нас Дима.

            Уведя куда‑то в ночь.

            Однако освободил с одним поставленным девушками условием: обязательно встретиться назавтра.

            Мы им вынужденно пообещали и честно не обманули.

            Так они, собственно, и оказались в «Прибалтийской», откуда, ближе к ночи всё‑таки перебрались к себе в «Октябрьскую».

            Со мной в качестве заложника.

            Проще у нас не получилось…

            В «Октябрьскую» они меня провели.

            Договорившись с кем‑то при входе.

            Уложили на тамошний вытоптанный номерной ковёр.

            Приставали не так чтобы сильно и долго.

            Потом вообще отстали.

            Ушли на свои девические кроватки.

            С условием, что я дам им мой домашний телефон.

            Я продиктовал.

            Практически правильный.

            Обманув только в третьей от конца цифре.

            Хотя — как правило — в таких ситуациях обманывают в последней или предпоследней…

            Ладони скульптора

            Июнь был на исходе.

            Темнело поздно.

            Я шёл домой от метро и вдруг встретил его.

            Моего одноклассника.

            Школу мы окончили ровно пять лет назад, а теперь оканчивали институты.

            Практически уже окончили.

            В общем, случайно встретились.

            Почему бы не пройтись вместе?

            Вот мы и пошли рядом, красивые, двадцатидвухлетние.

            Где‑то в районе двадцати двух по Москве.

            По Москве и пошли.

            Неподалёку от нашей бывшей школы, находящейся где‑то поблизости, но в глубине: за симпатичными двухэтажными домиками и почти подмосковной густой зеленью…

            Пошли просто так, а вышли на пение.

            Пели две девушки.

            Сидя в беседке за тамошним фанерным столиком.

            Девушки были примерно нашего возраста.

            Пели они вполне себе ничего.

            Достаточно слаженно, мелодично.

            Увидев нас, девушки ещё пару минут продолжали петь, но потом синхронно перестали.

            — Спойте ещё! — почти хором попросили мы.

            — А что нам за это будет? — поинтересовалась одна из них.

            — Сухое вино устроит? — ответил мой одноклассник.

            — Идёт! — согласилась вторая.

            В подступающей темноте обе, рыжевато светловолосые, с похожими стрижками, смотрелись они родными сёстрами.

            Лисичками‑сестричками…

            — Значит, сейчас и придёт — я за ним схожу, оно у меня тут в двух шагах припрятано, — таков был ответ.

            После чего мой одноклассник удалился, а я остался.

            Впрочем, очень скоро он вернулся.

            С двумя бутылками Вазисубане.

            — Вот, я его и привёл. Это Вася с зубами!, — сказал мой одноклассник.

            Девушки синхронно рассмеялись.

            За время его отсутствия мы почти не общались.

            Просто сидели в беседке.

            Девушки молчали.

            Даже между собой практически не переговаривались.

            Вроде как в ожидании обещанного…

            Дождались.

            Ну и понеслась.

            Были и песни, и пляски, и анекдоты, и случаи из жизни…

            Плюс выяснилось, что девушки никакие не сестрички, а познакомились всего‑то минут за двадцать до нашей с ними встречи.

            Первая из них, манерами слегка попроще и пониже ростом, обитала в женском фабричном общежитии, которое, оказывается, располагалось совсем под боком.

            — Вон там, в том домике! — она указала пальцем направление, однако сквозь окрестную тьму ничего толком не просматривалось.

            Да, к тому времени стало уже совсем темно.

            К тому же стало вполне очевидно, что второй девушке я приглянулся.

            Как выяснилось чуть позже — очень.

            Она теперь не желала со мной расставаться.

            Совсем.

            Просила первую провести нас к ней в общежитие, спрятав там на кровати под одеялом…

            А ещё она просто‑таки восторгалась — моими руками.

            Ладонями.

            — Это ладони скульптора! — уверяла она меня, — только у скульпторов бывают такие ладони: мягкие, нежные, компактные…

            Мы вчетвером уже почти подошли к общежитию, — и тут она — с ходу — ненароком воткнулась нижней частью туловища в какую‑то железную, криво растущую из асфальта конструкцию в форме уродливой буквы «п».

            С острыми ржавыми краями.

            Короче, девушка на какой‑то из них, этих краёв, и напоролась…

            Надо было вызывать скорую.

            Вызвали.

            Мой одноклассник тихо ретировался, моментально слившись с июньской ночью.

            Первая девушка нырнула к себе в общагу.

            Якобы договариваться о чём‑то с тамошней вахтёршей.

            Ну а мы со второй девушкой остались на месте.

            Месте недавнего здешнего происшествия.

            Одной рукой потерпевшая опиралась на безопасную, срединную часть кривой, причинившей её телу болезненный вред железяки, второй — кротко держала в моей ладони свою…

            Так мы и дождались не очень скорого приезда скорой помощи.

            Проведя все эти минут сорок в почти полной темноте и наедине.

            Причём, находящаяся, похоже, в шоке девушка, опять восхищённо‑восторженно говорила мне про мои руки скульптора.

            Точнее сказать, ладони…

            А когда бригада 03 приехала, я честно попробовал просочиться с двумя белохалатными затурканными тётками в помещение общаги, но бдительная вахтёрша внутрь меня, чужака безродного, так и не пропустила.

            Согласилась только на чужую раненную.

            Да и то лишь на время её врачебного осмотра…

            Тем же летом шёл я от всё того же метро — и померещилось мне что‑то знакомое в облике девушки, идущей мне навстречу.

            Я остановился и оглянулся.

            И оглянувшись, увидел, что она тоже остановилась и тоже оглянулась.

            Секунд, наверное, пять мы молча смотрели друг на друга.

            После чего сначала вроде как оба рванулись навстречу, чтобы следом тихо улыбнуться и неминуемо двинуться каждый в свою сторону…

            Юлька‑Акапулько

            Это он её так прозвал.

            В глаза.

            С некоторых пор.

            Потому как сама она, его двадцатипятилетняя ровесница, звалась Юлька.

            А ещё тем жарким столично‑подмосковным летом во время их совместного однократного выезда на её дачу вдруг облачилась в диковинную для тогдашнего СССР импортную белую то ли кепочку с твёрдым пластмассовым козырьком, то ли взрослую панамку, на которой вполне разборчиво значилось название этого общеизвестного мексиканского города‑курорта.

            Выведенное по‑английски.

            Впрочем, возникшее ассоциативно‑моментально в его поэтической голове рифмованное Юлькино прозвище, подразумевало и очевидное присутствие испаноязычного следа, ведь она, когда училась на своём журфаке, изучала там именно испанский.

            Но и этим многоярусное ассоциативно‑моментальное дело не ограничивалось.

            В испанской редакции радио она теперь и работала.

            Да и познакомил‑то их его школьный друг аккурат перед своим рабочим отъездом на Кубу.

            Даже не познакомил, а просто дал ему все Юлькины телефоны, чтобы он мог с ней связаться — возвратить ей её же собственный сборник стихотворений ещё запрещённого тогда конкистадора Гумилёва — сам‑то вернуть до отлёта из Шереметьева никак не успевал…

            Но и этим пресловутое дело тоже не ограничивалось, ибо четырёхсложная славянская Юлькина фамилия оканчивалась на слог «ко».

            Правда, со словом Акапулько нисколько не рифмуясь.

            Что было не столь уж принципиально, поскольку внешностью — темноволосая, с карими, бархатно‑влажными, слегка раскосыми глазами, Юлька более чем походила на типичную представительницу Латинской Америки!..

            Что же до Юлькиной дачи, строго говоря, дача была вовсе не Юлькина — родительская.

            Да и не родительская — государственная.

            Литфондовская.

            Выделенная крайне могущественным советским социалистическим Литературным Фондом в распоряжение Юлькиного папы и его семьи.

            Периферийный до поры, провинциально прозаический, папа к тому времени основательно закрепился в качестве главного редактора главного отечественного писательского издательства, однако на полученную им госдачу приезжал весьма нерегулярно.

            Предпочитая жить в околоцентровой московской пятикомнатной квартире с двумя санузлами, супругой и семьёй старшего сына.

            А вот Юлька городской квартире активно предпочитала подмосковную дачу.

            Обитая там практически на регулярной основе.

            Даже зимой.

            Тем более, что на даче, кроме исправно функционирующих печки и газа, наличествовал городской телефон.

            Да и машина у Юльки тоже наличествовала.

            Будучи в её эксплуатации.

            Вполне респектабельный по тогдашним меркам зелёненький «Жигулёнок».

            Хотя «Жигуль», кажется, всё‑таки был общесемейной вещью, не принадлежа имевшей водительские права Юльке повсеместно‑персонально…

            Да и, к слову сказать, двухэтажная деревянная переделкинская государственная дача была отнюдь не целиком выделена монополистом Литфондом в полное временное распоряжение Юлиного папы и его домашнего окружения.

            Только один этаж.

            Так тогда делалось‑делилось.

            Как правило.

            На протяжении целых десятилетий.

            Другой этаж, кстати, принадлежал широко известной поэтессе…

            Тем летним субботним днём он первый раз был в Переделкине.

            Приехав на электричке.

            Вообще в первый раз.

            Поэтому для начала заблудился.

            Капитально.

            Пришлось звонить из единственного пристанционного телефона‑автомата Юльке.

            Чтобы та встретила.

            Она встретила.

            Довольно оперативно подкатив к станции на своём зелёненьком итало‑тольяттинце…

            Как выяснилось, он заблудился потому, что сошёл на станции «Переделкино».

            А следовало, оказывается, проследовать до остановки «Мичуринец».

            В общем, разобрались — и уже через несколько минут въехали куда надо, со стороны Мичуринца.

            И — первым, кого увидели пешим на дороге был крепкотелый, пышно усатый автор слов довольно популярного в интеллигентской части советского народа песенного «Диалога у новогодней ёлки»…

            А через пару часов вдруг заглянул другой — автор узко тогда знаменитого «В августе 44-го» («Момент истины»), не имевший к писательскому посёлку никакого постоянного территориального отношения по причине принципиального нежелания становиться членом СП СССР, а до кучи и Литфонда.

            Просто праздно гуляючи, шёл себе мимо — ну и решил зайти к сановному Юлиному папе.

            Наудачу…

            Кроме Юльки, на даче присутствовала её миниатюрная старшая подруга.

            Плюс ещё один молодой человек нашего примерно возраста.

            Подъехавший совсем уж ближе к вечеру…

            Похоже, с этим молодым человеком Юлька‑Акапулько находилась в давнишних отношениях.

            Добравшихся к тому времени до состояния кризисных.

            Ну а он был, похоже, зван, чтобы этого парня уязвить.

            Это безошибочное знание он извлёк в течение вечеринки разговорного‑питейного толка, затянувшейся до глубокой июньской ночи…

            А за пару недель до дачных посиделок они ходили с Юлькой в кино.

            На климовский, снятый об эту пору с полки, фильм «Агония».

            Про зловещего Распутина, которого играл обычно гениальный Петренко.

            Ходили.

            Хотя правильнее сказать было бы ездили.

            Ведь Юлька повезла его в какой‑то отдалённый от центра кинотеатр.

            Посредством подручных ей отечественных лошадиных сил.

            Перехватив вблизи его дома, где он её дожидался.

            И — дождался.

            На глазах восторженно‑поражённого этим зрелищем собственного одноклассника.

            Случайно проходившего мимо…

            Помнится, ещё только раз возила она его тем же способом.

            Это он помогал ей перевозить её миниатюрную старшую подругу с одной съёмной квартиры на другую.

            Если они встречались, то пользовались услугами столичного метро.

            Однако встречались редко.

            Считанные разы.

            Единожды он посетил её и на дому.

            По месту прописки.

            В отсутствие всех её домашних.

            Они пили сухое грузинское вино и разговаривали.

            Всю ночь.

            Ну и она посреди многого прочего вдруг выдала, что к жене её брата‑прозаика, которая работала редактором в молодёжной редакции совсем другого, чем её папа, но тоже очень крупного московского издательства, попала его стихотворная рукопись, сильно удручившая жену брата своим составом.

            Сиречь качеством.

            Впрочем, Юлька тут же как бы утешила его тем, что жена брата всё же что‑то оттуда, переступив через себя, выбрала для дальнейшей публикации в регулярном коллективном молодёжном сборнике.

            Действительно, она выбрала восемь коротеньких стихотворений.

            Впоследствии опубликованных.

            Где‑то год спустя.

            Примерно за пару недель до его свадьбы.

            Ну а ровно в тот день, когда ему исполнилось 28, у него родился сын.

            А ещё этим самым днём был подписан его первый договор с главным писательским издательством страны.

            На поэтический перевод с узбекского, доставшийся ему отнюдь не благодаря Юльке и ее крайне влиятельному родителю.

            Юлькин папа оказался здесь при чём лишь тем абсолютно неоспоримым фактом, что подписал договор со стороны заказчика.

            Как главный редактор издательства.

            Притом, что на месте главреда Юлькиному папе оставалось просидеть уже совсем‑совсем недолго.

            Ибо жизнь стремительно менялась…

            Юлька родила первенца годом раньше, чем у него родился свой.

            Кажется, отцом ребёнка был тот самый дачный парень.

            Вроде бы так…

            На память о Юльке у него сохранилась её чёрно‑белая любительская фотография.

            6х9.

            Довольно удачная.

            Нежно‑улыбчивая.

            Без дарственной надписи.

            Он эту её фотографию собственноручно выкрал.

            На её глазах и выкрал.

            С её молчаливо‑заговорщицкого согласия‑одобрения…