Время жить
Мы с мужем Сашей — любители ферментированного травяного и цветочного чая, приготовленного своими руками, поэтому дальние вылазки в продолжение лета для нас нередки.
Середина июня — время цветения таёжного шиповника. Посмотрев прогноз погоды на сегодня и на завтра, убедились, что наступило лучшее время для поездки в тайгу за шиповником. Выезжаем из дома до рассвета, чтобы до жары и проснувшихся полчищ жужжащих насекомых набрать побольше полураскрывшихся бутонов и цветов дикой сибирской розы. Нам везёт. Спрятанный между пасеками и покосами участок бора с шиповником никем не тронут. Два полных ведра духмяного сырья для будущего чая прикрыты тонкими чистыми полотенцами и перевязаны ленточками, чтобы цветы дышали и не перегрелись в пути.
Дорога домой долгая, больше ста километров. Уставшие, исцарапанные и исколотые кустами, старающимися сберечь розовое богатство, едем по трассе. Я улыбаюсь, разглядывая мелькающие слева и справа вершины гор и сопок, разноцветные прямоугольники сельскохозяйственных полей. Чёрные — отдыхает земля, зелёные — озимые в самой силе, редкие жёлтые — солома с прошлого года осталась неубранной. Саша следит за дорогой, пропускает всех, кто рвётся нас обгонять. Мы не торопимся, нам важнее не растрясти пахнущие пасекой, бором, пчёлами и детскими сказками цветы.
Поля сменяются деревнями, сёлами.
— Аня, приготовь деньги, — сказал Саша. — Ещё немного, и райцентр проезжать будем. Нужно заправить машину и купить пару бутылок воды. Очень хочется пить. Ещё больше — обтереть горящие от солнца и колючек лицо и руки.
Пока муж занимается машиной, умываюсь. Смотрю, который час. Час дня. Надо же, как летит время.
Едем дальше. Крайние улочки райцентра всё ещё видны. Вон и старая пожарная башня. Правее — новейшая вышка сотовой связи. Разглядываю всё это, словно впервые вижу.
Машина резко тормозит. «Беги!» — кричит Саша. Не сразу понимая, что происходит, пытаюсь отстегнуть ремень безопасности. С первого раза не получается. Дёргаю одновременно и ручку на двери, и кнопку ремня. Наконец‑то! Мужа в машине уже нет. Он бежит по трассе вперёд, я — за ним. Перед нами, прямо по ходу движения, стоит и чуть дымится красный жигулёнок. А слева от дороги, в самом низу придорожной насыпи лежит неестественно выгнутая белая иномарка. Со стороны водительской двери иномарки вышел, сильно прихрамывая, пожилой мужчина. Он открыл заднюю дверь и помог вылезти женщине. Она мешком рухнула на землю и тихо застонала, придерживая левую руку, как грудного ребёнка.
Водитель иномарки вместе с Сашей вытащили с заднего сиденья ещё одного человека, молодого мужчину. Не дышит. Пульса нет. Положили его в сторону.
Над жигулями дымок рассеялся. Передняя часть машины вжата в салон. Двери не открыть, но стёкла в окнах от удара лопнули. Сильный запах перегара и крови. Внутри трое мужчин. Ни один не отозвался на голос.
— Аня, — голос мужа слышу ясно, хотя в голове стучит и звенит, тошнота подкатывает. «Машина дымит под капотом, нам туда не добраться — заклинило от удара. Неси наш огнетушитель и тормози проезжающие машины. Огнетушителей надо несколько», — сказал Саша.
Время тянется, пока я стою, перекрыв трассу, привлекая внимание редко проезжающих водителей. Остановились все, кто на тот момент видел происходящее, но, увы, помочь мало кто смог. Не возят люди огнетушители, если, конечно, не на техосмотр едут.
Вызвав по телефону спасательные службы, возвращаюсь к иномарке. Саша осторожно вынимает с заднего сиденья девочку. «Это дочь вон её», — кивнул на женщину, качающую руку, пожилой мужчина. Женщина не смотрит на дочь. Словно выключилась от шока. Девочку велят держать мне.
Дыхание девочки слабое, но есть. Бабочкой бьётся ниточка пульса под моими пальцами. На трассе останавливаются машины, собираются люди. Прошу звонить в скорую и торопить их. «Девочка жива ещё!».
Живи, девочка, живи.
Подбежавшие люди льют на иномарку воду из бутылок, газировку. Кто‑то принёс десятилитровую канистру холодного бочкового кваса.
— Мужик, всех мы вытащили, или ещё кто‑то есть в машине? — тормошит Саша водителя иномарки, осевшего от боли в ноге.
— Парнишка ещё впереди рядом со мной сидел. Он там.
Дверь не поддаётся. Дым вперемешку с паром мешают действовать. Саша бежит к своей машине за охотничьим ножом. Им вспарывает обшивку двери, словно консервную банку, изнутри открывает дверной замок. Вместе с подоспевшими помощниками вытаскивают окровавленного худенького парнишку, тот кричит: «Нога!». Из бедра парня хлещет ярко‑алая кровь. Саша рвёт свою футболку на полосы, из которых делает жгут.
Девочка на моих руках становится тяжёлой и бесформенной. Лицо её раздулось, посинело. Слышу, как с иномарки капает и шипит вода. Чувствую неровный стук своего сердца. Считаю секунды и кричу охрипшим голосом на людей, чтобы звонили безостановочно врачам. «Ну жива же! Жива ещё!». Почему время так тянется.
Но пульс девочки замер.
Скорая приехала только после пожарных и телевизионщиков. Девочку, уже остывающую, у меня не сразу смогли забрать.
Как потом стало известно, виновником аварии была добиравшаяся со свадьбы компания пьяных людей в жигулях. Лоб в лоб врезались они в иномарку, всего два километра не доехавшую до дома. Мать девочки после лечения перелома ключицы и рёбер долго не верила в смерть дочери. Водитель отделался сломанной лодыжкой. Парнишка, которого вытащили последним, остался жив только благодаря вовремя оказанной помощи. Врачи сказали, что он истёк бы кровью, если бы…
Чай в тот год получился отменный. Так сказали друзья и родные, которым его отдали.
Грабли для песчаного замка
Никогда не пользоваться расчёской‑массажкой и всегда спрашивать у своих будущих детей, что у них случилось, шестилетняя Ася пообещала себе в последний день лета.
Шумная стайка ребятишек строит замок из песка. Не на морском пляже, а около песочницы посередине большого городского микрорайона. Асе и её многочисленным друзьям весело. Башенки замка множатся по всей детской площадке.
Не особо обращая внимание на малышню, на ближайших качелях громко смеются две пятиклассницы. Зеленоглазая толстушка Полина в ярко‑бирюзовом сарафане периодически перекладывает медно‑рыжую косичку с одного плеча на другое. У Оли платье, глаза и волосы бесцветные, словно выгорели за каникулы.
То с балкона, то в форточку одна за одной мамы зовут своих детей обедать. Нехотя, понимая, что кого‑то потом не отпустят на улицу, все начинают разбредаться. И Ася уходит домой. Там ждут мама и суп со звёздочками.
— Не отвлекайся, ешь, а то и так кожа да кости, — мама пристально следит, чтобы дочка работала ложкой.
Звонок в дверь.
— Ешь, я сама открою, — приказывает мама, выходя в прихожую. Ася, услышав щелчок замка, вытягивает шею. Кто там, интересно? Ася идёт посмотреть. Полина и Оля говорят наперебой.
— Тётенька, спросите у Аси, не находила ли она сумочку во дворе? Жёлтая такая. Ась, ты не видела?
Ася мотает головой из стороны в сторону. Полина и Оля тут же убегают, не попрощавшись.
Слова мамы припечатывают к стене. Ася не успевает ни удивиться, ни испугаться.
— Ты уже взрослая, надо отвечать за свои поступки. Воровать гадко. Отдай девочкам сумку.
Асе хочется кричать, что она ни в чём не виновата, но голос сжался и замер.
Молчание и немигающий взгляд, похоже, только злят маму, и она хватает с полочки у зеркала то, что попадается под руку. Старенькая массажная щётка разламывается от первого же удара.
Ася сдерживает слёзы. Её глаза остаются сухими даже тогда, когда в окно долетает радостный голос Полины: «Оля, сумочка здесь! Под качелями лежит, в песке».
День рождения под ёлкой
Пахнущая морозом постель обволакивала и обещала Ане сладкие сны, но малышка не сдавалась. Бороться со сном помогали узоры ковра на стене. Путешествовать взглядом по линиям и завиткам, находить скрытые лица и придумывать целые истории, конечно, нужно с открытыми глазами.
Спать хотелось уже давно, но именно сегодня спать нельзя. В полной тишине так отчётливо слышно, как стрелки на папином большом будильнике передвигаются. Это они берут девочку за руку и ведут в новый для неё год. Это сегодня ей всего пять лет, но уже утром будет шестой, новый, год.
На день рождения Ани мама и папа всегда ставили ёлку. До потолка, ароматную и настоящую. Гирлянды с разноцветными шишечками, звенящие игрушки — всё готово, осталось лишь поймать миг, когда Дед Мороз под ёлку положит свои подарки. Вместе с подружкой Светой готовили письма Деду Морозу, помогая друг другу выводить буквы, заклеивать и подписывать конверты. Отнесли их потом по морозу поближе к зданию почты и опустили в голубой ящик, на котором красовались цифры 662 616. Эти же цифры всегда были на посылках с разными вкусностями и гостинцами от родни, поэтому и знакомы были цифры. Им и доверили свои письма для Деда Мороза. Аня попросила фломастеры.
Светка спит ли? Договаривались, что вместе будут праздновать. Ведь Новый год — это день рождения Ани! Светка, правда, спорит. Говорит, что Новый год для всех и каждого наступает одновременно. Глупая Светка ошибается. Надо её за это в замок между двух гор в центре ковра поселить, пусть там сидит и радуется цветочкам. Красному, синему цветочкам. И жёлтому…
Проснулась от зябкого сквозняка. Одеяло сползло на пол, почему‑то форточка оказалась открытой. Аня соскочила с кровати, увидев красный вышитый снежинками пояс на подоконнике и большие белые следы на полу. И эти следы ведут к ёлке. Как колотится сердце!
Коляска для кукол.
В ней — большой плюшевый медведь.
Под мышками у него — по шоколадке.
Письмо Дедом Морозом не прочитано.
Именины Анны
Конец декабря 2019 года, морозное утро воскресенья. Редкий день, когда мне, закрывающему четверть и полугодие учителю, можно не ехать в школу, и я с радостью готова устремиться туда, где всегда ждут — в дом мамы. Дочь собирает гостинцы для бабушки и прабабушки, муж готовит машину к поездке, а я, убирая посуду со стола после завтрака, бросаю мимолётный взгляд на настенный календарь.
— Ну вот, снова заработались и заучились: на календаре всё ещё начало недели. Какое сегодня число‑то, Катя? — спрашиваю дочь, понимая уже и сама, что именно услышу.
— Двадцать второе декабря, мама. Скоро твой день рождения, между прочим. «Про него хоть не забудь из‑за школьных ёлок», — говорит Катя и меняет на календаре отметку.
Двадцать второе декабря! Вот ведь что с нами порой творит занятость. Я едва не забыла про один из самых важных дней в жизни своей бабушки Анны. Чудо, что есть время и возможность, и мы едем.
— Саша, Катя, едем же скорее. Сегодня у бабушки Анны именины. Надо за тортом заехать.
До девяноста одного года бабушка жила в своём доме далеко отсюда, в Башкирии, в красивейших местах Приуралья, где проходит граница Европы и Азии. Дети её после окончания школы разъехались во все стороны. Навещали, конечно, но после смерти дедушки в 1995 году бабушка Анна осталась одна. Сама справлялась со всеми домашними делами, держала хозяйство — корову и тонкорунных овец. Косила сено, пряла шерсть и вязала из неё невероятной красоты вещи. Такие эти вещи были уникальные, что меня, девчонку, в школьные годы в автобусе увлекавшиеся вязанием женщины просили постоять тихонько, чтобы снять, зарисовать узор с варежек или свитера.
Пока бабушка практически не ослепла, она отвергала все разговоры о переезде. Но настал момент, когда нельзя стало откладывать, и вот в доме моих родителей приготовлена отдельная комната для долгожданной гостьи.
Вскоре после приезда у бабушки был день рождения, 93 года, и вся наша большая семья придумывала, как лучше порадовать бабушку. Было решено заказать торт с надписью. Когда в кондитерской узнали, для кого будут готовить, они нам пообещали бесплатный торт на столетний юбилей.
Но в жизни самой бабушки Анны бесплатного ничего не было. Помню наш с ней разговор после того, как прочла ей рассказ «Индия» Виктора Астафьева.
— Ты вот, Анечка, про девчонку эту, Сашу‑то, больно трогательно рассказываешь, что в стужу‑то по грудь через сугробы шла, когда ей связь, повреждённую фашистским снарядом, надо было восстановить. Жалко ведь её, сердечную. В войну столько их, молоденьких, погибло и из моих подруг да знакомых… Меня‑то почему не забрали на фронт? Ох, не забрали, а ведь я писала прошение в районный военкомат, хотела уйти хоть санитаркой. И ведь могла бы, образование ветеринарного врача у меня было. На санинструктора вмиг бы переучилась, но не пустили меня. Директор колхоза знал, что я одна из баб и девчонок умела управляться с важной техникой — трактором, а без него бы мы тогда пропали. Деревня и ближайшие усадьбы державшихся особняком единоличников очень далеко от Уфы и от железной дороги стояли, всех мужчин трудоспособного возраста призвали на фронт, кто‑то ушёл добровольцем. А кормить оставшихся детей и стариков надлежало нам, таким вот девчонкам. Да…
— Про сугробы‑то я тебе, Анечка, расскажу. Пришлось нам с Аннушкой‑соседкой десятого марта в первую весну войны в районный центр спешно, в ночь, идти. Трактор сломался, а действующая МТС только там до войны была. Вот и брели мы, надеясь отыскать необходимые запчасти. На Урале зимы, ты знаешь, снежные, порой выше окон заметает, и тогда намело хорошо. К снегу и морозу, ночному лесу мы с раннего детства привычные, шли спокойно. Восемнадцать километров и расстоянием стыдно назвать. Я ведь, Анечка, потом, после войны уже, когда ты у нас маленькая жила, куда как дальше в несколько раз тебя на руках несла, когда окрестить тебя решила, а церковь лишь в далёких Ирныкшах была. И тяжести твоей на руках не чувствовала. Вот и тогда, в марте военном, одна мысль стучала в висках — скорее вернуться и отремонтировать трактор. Но на обратном пути нас вдруг неожиданно жарко солнце стало в спину пригревать. И сугробы припекать солнышко начало, и превратились те сугробы в смесь снега с грязью и льдом.
Так мы и шли, продираясь по грудь в этой ледяной шуршащей каше. Сначала даже отвлекать друг друга разговорами пытались, девичьи мечты свои осторожно рассказывали. Женихов мы, слава Богу, до войны не нажили, поэтому никого сердечного не провожали и не ждали. Братьев же всех до единого на фронт проводили, как та твоя Саша‑то из рассказа земляка вашего, Астафьева. Да…
— Соловья баснями не прокормишь, и невозможно долго обманывать себя разговорами. Аннушка моя один раз, оступившись, чуть с головой не ушла в это болото снежное. Вытянула я её, откуда только силы тогда взялись. Когда промокшими насквозь и продрогшими до костей мы наконец‑то смогли выбраться на пригорок, то первым делом проверили небольшую, но такую ценную ношу, спрятанную у меня за пазухой. Развернув тряпицу, рассмотрели запчасть. Названия не помню, Анечка, а вот как она лежит передо мной — сейчас даже вижу. Тяжёлая. В смазке, блестит. Целая! Осталось только донести и установить. Но нет сил у нас с Аннушкой. Замёрзли и стали чужими ноги. Постояв какое‑то время, Аннушка закричала: «Нюра, у меня горячая вода по ногам бежит. Откуда тут горячая вода?» Собравшись с силами, я наклонилась к её ногам, подняла полы тулупа и увидела струйки тёмной крови, сочившейся по изрезанным ледяной шугой ногам. Чуть погодя и мои ноги, Анечка, загорели‑запылали. И заглядывать не пришлось, чтобы понять, что там струится горячая кровь, и там разодраны острым льдом хлопчатобумажные чулки. Обнялись мы, две Анны, да повели друг друга к деревне. Благо, её уж с пригорка‑то и видно стало.
Бабушка затихла, посмотрев не то что мимо меня, а словно сквозь годы переживая ту ночь и тот день. Мне же хотелось узнать, как закончилась история.
— Бабушка, — осторожно позвала я, — расскажи, как вы тогда домой дошли, не заболели ли и трактор‑то смогли отремонтировать?
— А что бабам сделается, внученька? До дома уж почти без сил пришли. Одежду просушили, раны промыли. Сестра меня шалью маминой укутала, да я и пошла трактор починять. Скоро посевная, а она не спросит, у кого что болит.
Вздохнув, бабушка посмотрела прямо на меня и спросила:
— А что ж ты, Анечка, такая обычно внимательная, не спрашиваешь, почему я так точно дату запомнила, 10 марта?
— И правда, бабушка, почему?
— Почему, почему… Мы когда с Аннушкой на пригорке‑то стояли, кровь унимали, она мне и сказала, что ангел‑хранитель нас от смерти уберёг, одними ногами изрезанными да простудой отделались. Именины наши одиннадцатого марта. День мученицы Анны Благовещенской. Ты вот, Анечка, теперь понимаешь, почему не день рождения мне так дорог, а именины?
Теперь я понимала, да.
Время в пути летит незаметно, если ты пассажир комфортабельного автомобиля. Подъезжая к пекарне, я знала, что, помимо торта, подарю бабушке икону Святой Анны Благовещенской. Преображенский собор совсем рядом, надо лишь выбрать и купить нужную икону.
Но оказалось, что подарок в тот день ждал и меня. Не успели мы приехать к маме и бабушке и отдать свои гостинцы, как бабушка позвала меня в свою комнату и, поцеловав, вручила икону Анны Пророчицы. Это святая, чьи именины приходятся в аккурат на 22 декабря. Я плачу, сев рядом с бабушкой, слов нет совсем.
— Что ты, милая, успокойся. Почитай мне лучше, не плачь. Давай опять твоего Астафьева, что ли. Только про войну не надо. Сегодня лучше про Левонтия с Васеней его непутёвой, да Санькой с Витькой. Помнишь, как ты совсем маленькая читала да удивлялась, откуда это Астафьев всё про наших соседей знает, только имена другие пишет. Расскажи, как они песню про обезьянку пели.
Летом 2021 года Анне Владимировне Журба исполнилось 100 лет.
Баба Аня, бабушка Нюра. Моя крёстная и ангел‑хранитель.
Несимметричность
В тот день я был особенно хорош как врач‑диагност.
Быть нейрохирургом значит уметь быстро и порой без опоры на данные исследований определять причину проблем пациента. Не всегда врач имеет роскошь ждать, пока мучающийся от боли или онемения человек доберётся до рентгенкабинета. А уж появившийся недавно новый способ исследования тканей и органов — МРТ — в небольшом сибирском городке образца 1996 года мало кому пока доступен. Если требуется именно МРТ, то пациента отправлять надо в Красноярск или Новосибирск. Это ещё неделя ожидания. Минимум. Именно поэтому ценю своё умение диагностировать заболевание по внешним признакам и жалобам пациента.
Итак, 1996 год. Первый рабочий день после длинных январских выходных, когда у меня не было приёма в поликлинике и экстренных операций в отделении. Во время плановых дежурств много читал научные новинки. К тому же коллеги показали чудо техники — модем для выхода в Интернет. Медленно, конечно, но наш больничный компьютер подключился к глобальной сети, и мы с ординатором, неплохо знающим английский язык, прочли статью на сайте английского центра по изучению опухолей головного мозга.
Последней в тот день на приём пришла молодая блондинка. Мне пришлось поднять голову, чтобы рассмотреть её со своего места за рабочим столом. Высокая. Очень высокая. Явный астеник. Тонкие неспокойные руки и нервно вздрагивающие ресницы на огромных несимметричных глазах. Бледная кожа на видимых участках тела. Недавно на центральном проспекте города открывали супермаркет электроники, так около него в тот день ставили похожую ростовую куклу. Те же ломаные движения и длинные ноги. Точно от моих ушей. Зачем она ещё и такое мини носит?
— Здравствуйте, Владимир Николаевич, можно к вам? — высокий голос девушки прозвучал почему‑то глухо. Слишком напряжённо, что ли.
— Присаживайтесь. «На что жалуетесь?» — спросил я.
— Головная боль не даёт возможности учиться, спать и жить. Лекарственные препараты эту боль не снимают. Эндокринолог, хирург, невролог и терапевт сказали, что надежда только на вас, Владимир Николаевич, — не поднимая глаз, выдохнула пациентка, назвавшаяся Анной.
Из карточки узнаю, что Анне 20 лет, студентка 4 курса университета. Неужели прямо с лекций, не переодеваясь, в таком мини пришла? Что в этих вузах творится!
Ещё раз осматриваю её, теперь уже внимательнее. Сухая тонкая кожа, через которую просвечивает сосудистый рисунок. Скулы острые, словно скальпелем хирурга выведены. Прошу Анну улыбнуться. Улыбка натянутая, один уголок выше другого. Взгляд‑то почему у неё такой оценивающий?
— Анна, вы говорите, что лекарства вам не помогают, а как вы тогда снимаете приступы?
— Пытаюсь их терпеть. Если не помогает, ударяюсь лбом об стену. Таблетки перестала принимать после того, как во время учебной практики, проводя уроки в гуманитарной гимназии, отравилась анальгетиками и попала в больницу. Именно там посоветовали к вам записаться, — пояснила пациентка.
Приятно, что коллеги уважают.
Надо бы встать и продолжить осмотр, провести аускультацию и пальпацию, но вставать рядом с этим мини мне не хочется. Всё, что мне надо, я уже увидел.
— Анна, вижу, вы студентка предпоследнего курса. Хотите академический отпуск получить, да? «Учиться не хотите?» — говорю, изображая понимание, ведь так собеседника врасплох всегда проще застать.
Пациентка отвечает не сразу. Несколько мгновений глаза её горят зеленью, резкая межбровная складка усиливает впечатление от пронзительности взгляда.
— Я очень хочу учиться. И учусь без четвёрок. Получаю стипендию главы города и главы региона. Студенткой данного вуза стала в 16 лет, окончив школу экстерном, — Анна явно гневается на меня.
Но я получил важную для диагностики информацию. Мозг девушки работает в усиленном темпе не первый год. Процесс, похоже, давний. Ещё этот рост, и явная несимметричность.
— В общем, так, Анна. Я уверен, что у вас опухоль гипофиза. Выписываю направление на рентген головы, посмотрим область турецкого седла. Убеждён, что там изменения. И съездите на МРТ в Красноярск — я оформлю документы на бесплатное обследование. Там тоже чуда не случится, гипофиз будет увеличен. Почему вы так на меня смотрите? Вы на себя в зеркало посмотрите. Вам никто не говорил раньше, что вы некрасивы? У вас лицо несимметричное. Но есть и плюсы. Можете не предохраняться. Детей у вас не будет. Повторно придёте после получения всех заключений.
Спустя месяц выписку из Красноярска привезла мать Анны. Поставленный мною диагноз, конечно же, подтвердился. Правда, сама пациентка почему‑то не пришла.
Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать!
Выключить яркую хрустальную люстру в комнате и после этого спрятаться в платяном шкафу с переводными картинками на дверцах было, как мне казалось, идеальным решением. Пока Света считает до ста, стоя в углу огромного зала с коврами на полу и стенах, я обустраиваюсь среди висящих на плечиках вещей. На полу шкафа стоит большой чемодан с постельным бельём, на него и сажусь, подогнув ноги. Йоги гибкие, значит надо быть йогом. Света же опытный игрок в прятки, нужно быть начеку. Дверцы легко закрылись изнутри, осталась лишь узенькая щель, в которую, если извернуться, можно одним глазком посмотреть. Вот только перед шкафом на стене висит большое зеркало, а в него, кроме себя, ничего не увидеть.
— 11, 12, 13, — голос раздаётся тихо, словно из другого мира. А в моём убежище царствуют шуршание вещей и звук колотящегося сердца. Страшно быть найденной слишком быстро. Стараюсь успокоиться. Если дышать медленнее, острее ощущаются запахи. Я и не догадывалась, что их тут так много! Папины рубашки едва уловимо пахнут печеньем. Но появляется он только в том случае, если утюжить рубашки мягкие, хлопковые. Синтетические пахнут невкусно. Зато на них есть впукло‑выпуклые буквы ШАММОТА. Не понимаю только, почему папа смеётся, когда я их произношу. Сам же говорит, что читать надо с изнанки.
Ужасно хочется чихнуть, но нельзя себя обнаружить! Аромат пакетиков с лавандой и чередой, разложенных мамой по кармашкам платьев, щекочет ноздри. Трусь носом о попавшуюся ткань. О, это точно мамин выходной костюм из вельветовой ткани цвета морской волны.
— 40, 41, 42, — Светкин счёт тянется так долго. Затекли ноги, хочется пошевелиться, и только вера в то, что я хоть немного йог, удерживает от движений. Неужели меня измором хотят взять? Не сдамся.
— 70, 71, 72… Каждая цифра стучит в висках, а в ноги предательски что‑то впивается. Осторожно опускаю левую руку и ощупываю источник боли. Так вот куда брат спрятал сосновые шишки! Повезло ему, что я сейчас прячусь.
Зато я нашла, чем займусь, когда отсюда выйду.
Счастье рядом
Привести ребёнка в детский сад утром, а вечером забрать его домой может кто угодно. Нина Захарова делает вроде бы всё то же самое, но она ещё и целый день находится со своим сыночком Петрушей в детском саду.
Нина — нянечка. Косынка, казённый халат прячут её обыденную одежду. Сюда она не красоваться устроилась. Нине надо сына кормить и одевать.
Петруша и Нина Захарова — семья. А в семье принято помогать друг другу, так Нина учит Петрушу, пока они идут из дома. Петруша дует губы, но слушает маму, ведь мама обещает, что в детском саду он сможет прийти к ней и помочь, поддержать, обнять. Маме нужен помощник.
Прогулка перед дневным сном удаётся: снежинки рассмотрены, варежки и шапка красиво пушатся на морозе, валенки и шуба, правда, мешают бегать и приседать, но Петруша смог слепить несколько знатных снежков и залепить их ребятам в спины. Когда уже воспитательница позовёт возвращаться в группу? Надо к маме сходить.
Нина моет фойе первого этажа, в стороне от уже приведённых в порядок групп и актового зала. Ещё немного ей сегодня таскать тяжёлое вёдро и гнуть спину с тряпкой в руках. Вот поужинает Петруша, и пойдут они домой — там книжка новая лежит. И пластилин, давно сын просил купить.
Петруша, вырвавшись от воспитательницы по пути с прогулки, успевает найти маму. Петруша ступает осторожно, чтобы не натоптать пол и не намочить валенки в каплях воды, пока не вытертых мамой.
Нина улыбается. Счастье рядом.
