Для литератора есть два пути остаться в истории на века. Первый — написать умную, нужную и полезную книгу. А если, ко всему, автор достойный стилист и мастерски владеет языком, то успех вполне вероятен. Вот только жизнь этого успеха коротка. Умные книги устаревают со своим временем и в лучшем случае превращаются в артефакты эпох. Полезными книгами со временем остаются только кулинарные. И то в области прелестной фантастики, где фигурируют продукты‑попаданцы из прошлого и анекдоты, вроде «если в доме абсолютно нет еды, то возьмите баранью ногу и четыре фунта ветчины …». Книги по воспитанию детей устаревают в течение одного поколения. И вроде бы недавние рекомендации доктора Спока пылятся уже по соседству с трактатами по воспитанию девушек в институте благородных девиц. В общем, умом читателя не пронять. Актуальность ещё губительней. Актуальность быстротечней моды и уходит бесследно.
Взять читателя количеством! Собрать непобедимую бумажную армаду и захватить ею книжные прилавки повсеместно! Писателей, написавших десятки романов, достаточно. Рекордсмен среди них Барбара Картленд, писавшая по 28 романов в год. Чуть менее 700 романов в итоге. Литературным процессом это назвать сложно. Скорее литературное недержание. Имена бойких отечественных производителей литмакулатуры на слуху. Пока на слуху, а их книжки уже валяются по десять рублей на развалах блошиных рынков. И явно окажутся невостребованными. Если только семечки опять не начнут продавать кулёчками или случится нехватка пипифакса. Есть вещи неподвластные законам диалектики. Количество никогда не перейдёт в качество, если дело касается книг.
Художественный стиль писателя подобен отпечатку пальца. Только это отпечаток таланта руки писателя. Он индивидуален и по нему опознаются великие авторы и совсем наоборот. Самое опасное для автора в области стиля — придерживаться общепринятого канона. Канон кажется вечным только с точки зрения человеческой жизни. А через краткость времени в тысячу лет, изысканный стиль оказывается громоздким, нелепым и скучным до занудства. Многозначительность простоты «Записок о Галльской войне» делает труд не так историческим документом, как литературным. Греческие трагедии и комедии отличаются безвременной актуальностью тем и языка. При современных постановках на сцене и экране их портит только адаптация. Список гениальных авторов древности длиннее списка кораблей Гомера. Порой возникает ощущение, что современная литература — не более чем иловые отложения и пыль над реальными сокровищами прошлого. Чтобы убедиться, достаточно, помыв руки после книжек «фентези», взять на ладони томик Апулея.
Сюжет! Это да. Удачный сюжет непотопляем. Их, правда, как утверждал Чехов, всего 22. Для миллионов книг тесновато. Тут надо очень постараться, чтоб вывести свой бумажный корабль на просторы читательского океана. В жестокой реальности многие корабли даже не добираются до доков издательств, а счастье остальных недолговечно и недостоверно. Увы, но рукописи и книги всё же горят. Умирают под дождём на помойках, задыхаются от пыли и одиночества в запасниках библиотек.
Со стихами отдельная беда. Если строчки стихов всех поэтов сложить в одну линию, то длину получится измерить только цифрами из области астрономии. И выясниться, что поэты планеты своим валовым продуктом дотянулись уже до самых дальних звёзд галактики. Тут не то, что человеку, всему человечеству не уместить такой объём вирш в голове и памяти. Народ в своей массе знает имена десятка поэтов и пару фрагментов стихов на всех. Как говорится, «я помню чудное мгновенье», но далее не помню ни хрена.
Где найти тот золотой ключик, который откроет сердце и душу читателя? Отмычки детективов, фэнтези, «чик‑лита», кринжа, ретеллинги и подобные, годятся для голов, что устроены по типу проходных комнат, где двери и так не запираются, а сквозняки стремительней ураганов. Можно написать книгу как Шопенгауэр для двадцати читателей. А что если читатели, способные вникнуть в твой текст умерли ещё до тебя в прошлом? А мозг современников переудобрен литературно‑органическими отходами модных писателей? Где заправить ручку с золотым пером вечными чернилами и написать на нетленной бумаге то, что и богам показать не стыдно?? Увы! Боги нашего времени смеются над помыслами творцов и посылают демиургам слов бескрылых Пегасов и муз проще жён биндюжников. И тут страшнее правды ничего нет! В итоге, появилась идея о смерти литературы. «Критики‑доктора» успокаивают, что литература вовсе не умерла. Она лишь опростилась, утратила глубины смыслов, избегает философии и сложных характеров. А так здорова, как та корова из песенки старого фильма. Что тут поделаешь? Пора включать в свиту муз Аполлона деревенскую дурочку? Хотя чего там. Уже есть. Многие литературные премии даются за слабоумие и отвагу.
Последнее время наблюдалась малозабавная тенденция — рост массы писателей на фоне сокращения интереса к чтению. Писательские союзы множились и распухали как от водянки. Публика же читателей не просто съёживалась в количественном отношении, но менялась качественно. К сожалению, не в лучшую сторону. Классики становились для населения трудночитаемыми, старомодными и логически непонятными. Народ прикормили незатейливыми сюжетами, пошлой мыслью и речью улиц к чтиву полу‑животного содержания. Принципы с идеями перешли в разряд невменяемой глупости. Эрудиция со знанием стали отстоем, а интеллигенты лохами. Чувства монетизировались, любовь ужалась до секса, а сам секс превратился в комплекс незатейливых движений. Герой с девиантным поведением, бандит, проститутка по призванию, стали главными персонажами книг. Грядущий хам, о пришествии которого предупреждали мыслители «Вех», встал по обе стороны книги. С юмором и того нагляднее. Народ перестал смеяться и «заржал».
Смена литературного персонажа процесс естественный и исторически обусловленный. В античной литературе властвовали боги и герои, в период дворянской литературы герои стали земными, но отличались благородством и достоинством. Даже разбойники там были благородными. От Робин Гуда с Рокамболем до Владимира Дубровского. Причём это воспринималось как закономерность. А спустя сто лет с небольшим, благородный вор Юрий Деточкин уже смотрелся, мягко говоря, не от мира сего.
Литературы буржуазного периода в России фактически не случилось. Парнас оккупировали идейно озабоченные разночинцы. Муз они превратили в политических заложниц и прислугу «народной пользы». Критики затаптывали последние шедевры литературы дворянского периода, а благородный герой деградировал в фанатичного недоумка, спавшего на гвоздях, жрущего варёную говядину без меры и презирающего обычных людей.
Соцреализм (клавиатура неспроста выдала опечатку — соцврализм) с пролетарской простотой штамповал героев несуществующих в реальности. Люди‑схемы боролись за выполнение плана, презирали нормальную жизнь как мещанство, любили только в законном браке. Отрицательные герои являлись теми же схемами только со знаком минус. Нормальный, живой человек в литературе того периода редко встречался. Считай, в единичных случаях. Эти книги и остались, когда соцреализм серой массой ушёл в небытие. И вместо серости на читателя хлынула грязь.
Сейчас уже можно смело утверждать, что ныне труд читателя более востребован и важен, чем ремесло писателя. Пишут многие и много, да немногие могут прочесть достойные книги. Не утонуть в селевом потоке современного чтива может только тот, кто вскарабкается на нерушимые скалы античной поэзии, прозы и философии. Однако, держаться поближе к богам, подальше от суеты, рецепт неплох лишь на первый взгляд. На сияющих белоснежной чистотой вершинах прожить невозможно. Для современного человека там жизни нет. Как и нет, по причине дефицита материала, ныне башен из слоновой кости и чёрного дерева для интеллектуального отшельничества. Поэтому придётся либо барахтаться в мутном потоке текущего литературного периода, либо — ни ногой туда. Напрочь, радикально, забыть буквы или приобрести аллергию на бумагу с типографской краской по примеру княгини Веры Николаевны, которой газеты пачкали руки. И только тогда полная безграмотность спасёт население страны от плохих писателей. Лучше этого метода, является лишь массовое использование гильотины для лечения насморка и головной боли.
Рецепт бессмертных строчек (которого нет)
Ладно, оставим литературное бессмертие и прочие высокие материи в покое. Перейдём, как говорил один отрицательный персонаж «к делам нашим скорбным». Исключительно скорбным, если речь идёт о поэзии. Жизнь большинства стихов не дольше жизни поэта. И стихи, и автора забывают на следующий день после похорон. Строчка некролога «невосполнимая утрата» в отношении поэта лжива. Невосполнимой утратой для поэта является только утрата таланта. Если он, конечно, присутствовал изначально. Гениям проще. С ними не случается невосполнимых утрат, и их стихи живут, не признавая нравов, времён и смерти.
Как написать «Ромео и Джульетту»? Начало этой истории трагической любви лежит в «Метаморфозах» Овидия. Всего до Шекспира про Ромео и его возлюбленную написано с десяток произведений. Но в истории осталась интерпретация именно Шекспира. Сама история внешне незатейлива. Как бы сказал современный психолог, речь идёт о неконтролируемой подростковой сексуальности, что вступает в конфликт с нормами господствующей морали, интересами семей и мрачными нравами средневековья. В Европе тех времён в брак вступали раньше способности любви. (Здесь исключительно в нравственно‑чувственном аспекте. Сейчас нас возмущают такие браки в Азии, когда выдают замуж восьмилетних девочек). С Ромео и Джульеттой случилась первая любовь. Первая любовь по накалу страстей подобна стихийному бедствию. Но катаклизмы плохо подходят для строительства семьи и дома. Тут нужны иные материалы. Однако юные влюблённые умерли, не дожив до сей пошлой мудрости. Умерли, чтобы воскреснуть на века в чернильнице Шекспира. Где кроется причина неповторимого успеха строк Шекспира? Красота юных любовников, бескомпромиссный трагизм любви? Брутальность героев второго плана? Хотя у Шекспира нет героев «второго плана», а есть харизматичные личности. Пребывание их в трагедии кратко, но ярко и подобно метеору. Небесное тело тоже долго не задерживается и сгорает в секунду, однако запоминается надолго. Ведь не зря слова второстепенных героев трагедии Шекспира широко разошлись на цитаты.
Не стоит пытаться найти рецепт гениальности. Этот напиток готовится из смеси космических сил с земными стихиями и пятым элементом на кухне неведомых алхимиков‑чародеев. А бог случая и удачи разливается эликсир гениальности по черепам избранных. Порой совершенно несправедливо. Вспомним претензии Сальери. Да что там Сальери! Знал бы место выдачи, сам бы встал в очередь))) . Но разве тут угадаешь или просчитаешь? Нет! (Видимо, не зря бог удачи древних семитов носит имя Гад!)
Но можно оказаться вовсе не гением и попасть в обойму популярности на десятки лет. Причём, твои строчки станут не просто популярными, а пойдут нарасхват у других поэтов, бардов, певцов. Вот как этот бесхитростный стишок двадцатилетней девушки.
Он юнга, его родина — Марсель,
Он обожает пьянку, шум и драки.
Он курит трубку, пьет английский эль,
И любит девушку из Нагасаки.
У ней прекрасные зелёные глаза
И шелковая юбка цвета хаки.
И огненную джигу в кабаках
Танцует девушка из Нагасаки.
Янтарь, кораллы, алые как кровь,
И шелковую юбку цвета хаки,
И пылкую горячую любовь
Везет он девушке из Нагасаки.
Приехав, он спешит к ней, чуть дыша,
И узнает, что господин во фраке,
Сегодня ночью, накурившись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.
К стиху добавилась музыка. Песню исполняли Александр Вертинский, Вадим Козин, Аркадий Северный, Владимир Высоцкий, Джемма Халид, Александр Малинин, Полина Агуреева. Однако, в процессе, песня меняла слова.
Он капитан и родина его — Марсель,
Он обожает ссоры, брань и драки.
Он курит трубку, пьёт крепчайший эль,
И любит девушку из Нагасаки.
У ней следы проказы на руках,
На ней татуированные знаки.
И вечерами джигу в кабаках
Танцует девушка из Нагасаки.
У ней такая маленькая грудь,
А губы у ней алые, как маки.
Уходит капитан в далёкий путь,
Оставив девушку из Нагасаки.
Когда бушует шторм, ревёт гроза,
И в тихие часы, сидя на баке,
Он вспоминает карие глаза
И бредит девушкой из Нагасаки.
Кораллов нити красные, как кровь,
И шёлковую блузку цвета хаки,
И верную, и нежную любовь
Везёт он девушке из Нагасаки.
И вот вернулся он, спешит, едва дыша,
И узнаёт, что господин во фраке,
Однажды, накурившись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.
У ней такая маленькая грудь,
И губы у ней алые, как маки.
Ушёл наш капитан в далёкий путь,
Не видев девушку из Нагасаки
В наивный открытый текст нагнетали брутальность и одновременно доводили песню до состояния «жалостливой». Типа «господа солдаты и матросы, посмотрите, мои ноги босы». Юнга сделал карьеру и стал капитаном. Характер его испортился, и он обожает уже ссоры и сквернословие. А вот с напитками совершенные непонятки. Вместо просто эля, он «пьёт крепчайший эль». Видимо трипель (тройной эль). Но это всё одно не более 10 процентов алкоголя. Для крутизны капитана стоило бы подсадить на виски, джин или ром. С девушкой же беда полная. То, что уменьшили грудь до маленькой, поменяли зелёные глаза на карие — это ладно. Как и татуированные знаки. А вот «следы проказы на руках» ужасны. Проказа или лепра (иначе «скорбная болезнь», «ленивая смерть» и т.д.) страшное заболевание. До конца 20-го века неизлечимая. Больных проказой отправляли в закрытые учреждения пожизненно. Там, в полной изоляции, она умирали, разлагаясь заживо. А следами проказы на руках являлись отвалившиеся пальцы. Тому, кто присобачил строчки про «следы проказы» не помешал бы чуток эрудиции. Как ни как, кошмарная болезнь описана в десятках литературных произведений. Однако тут становится ясен мотив убийцы во фраке. Убивали и за относительно безобидные ЗППП, а тут проказа!
Однако, как не старались многочисленные поздние соавторы, песня сохранила трогательную наивность и простоту. Чем и запала в сердца миллионов. Это тот случай, когда «будьте проще и к вам потянутся люди». И вообще, несчастная любовь — тема беспроигрышная. (Тут про искусство, а не про жизнь!)
И есть произведения, что врываются в жизнь вспышкой яркого пламени. А потом гаснут даже без кучки пепла. В советское время подобных было немало. Но самое яркое, пожалуй, «Гренада». Позволю напомнить строчки, которые ещё недавно знала наизусть вся страна.
Мы ехали шагом,
Мы мчались в боях
И «Яблочко»-песню
Держали в зубах.
Ах, песенку эту
Доныне хранит
Трава молодая —
Степной малахит.
Но песню иную
О дальней земле
Возил мой приятель
С собою в седле.
Он пел, озирая
Родные края:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»
Он песенку эту
Твердил наизусть…
Откуда у хлопца
Испанская грусть?
Ответь, Александровск,
И Харьков, ответь:
Давно ль по‑испански
Вы начали петь?
Скажи мне, Украйна,
Не в этой ли ржи
Тараса Шевченко
Папаха лежит?
Откуда ж, приятель,
Песня твоя:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя»?
Он медлит с ответом,
Мечтатель‑хохол:
— Братишка! Гренаду
Я в книге нашел.
Красивое имя,
Высокая честь —
Гренадская волость
В Испании есть!
Я хату покинул,
Пошел воевать,
Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать.
Прощайте, родные!
Прощайте, семья!
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»
Мы мчались, мечтая
Постичь поскорей
Грамматику боя —
Язык батарей.
Восход поднимался
И падал опять,
И лошадь устала
Степями скакать.
Но «Яблочко»-песню
Играл эскадрон
Смычками страданий
На скрипках времен…
Где же, приятель,
Песня твоя:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя»?
Пробитое тело
Наземь сползло,
Товарищ впервые
Оставил седло.
Я видел: над трупом
Склонилась луна,
И мертвые губы
Шепнули: «Грена…»
Да. В дальнюю область,
В заоблачный плёс
Ушел мой приятель
И песню унёс.
С тех пор не слыхали
Родные края:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»
Отряд не заметил
Потери бойца
И «Яблочко»-песню
Допел до конца.
Лишь по небу тихо
Сползла погодя
На бархат заката
Слезинка дождя…
Новые песни
Придумала жизнь…
Не надо, ребята,
О песне тужить,
Не надо, не надо,
Не надо, друзья…
Гренада, Гренада,
Гренада моя!
Великолепные поэтические строки. Выверенный эмоциональный накал, без впадения в ложную патетику. Суровая романтика войны и жизнь, как жертва ради высокой идеи. Написанное в 1926 году стихотворение сыграло огромную роль в сознании советского народа в период гражданской войны в Испании. И не только советского. «Гренаду» положили на музыку более 20 композиторов по всему миру. Эта война никого не оставила равнодушным. Воевать в Испании стало высшей честью всего прогрессивного человечества. С поэтической и политической позиции произведение Светлова великолепно … для текущего момента и тогдашнего советского человека.
Но текущий момент перетёк в новую реальность. Не будем спорить о её качестве, но эта реальность совершенно иная. И начался диссонанс мировоззрения. Целостность стиха распалась. Многие понятия приобрели иные смыслы, и великолепные строки зазвучали ложью. Романтика уступила рационализму и исторической памяти. (Идея отдать в Испании землю крестьянам весьма бы не порадовала самих испанских крестьян. Закончилось бы всё это закономерно — колхозами… Даже жаль, что поэтам, писателям и киношникам, воспевавшим прелести колхозной жизни, не платили гонорары убогими трудоднями).
С утерянным в поле ржи головным убором Шевченко, отдельная история. Искусственно раздутый в СССР до «великого» художника и поэта (на манер лягушки через соломинку) кобзарь вставлен Светловым явно в угоду моменту. Момент ушёл в небытие, папаху Шевченко потравила западенская моль, и возник досадный мусор посреди стиха. Романтический накал стихотворения пережил потерявшийся идеологические и политические смыслы, но и его добил обличительный сарказм поколения перестройки. И утверждающая героическую жертвенность строка — «Отряд не заметил потери бойца» превратилась в мем наплевательского отношения к отдельному человеку. Ничего другого от «Гренады» нынче не осталось.
В читающем Советском Союзе частенько шёл вопрос — какую бы книгу вы взяли с собой на необитаемый остров (в космос, на льдину на Северный полюс и т.д.). Споры шли на уровне авторов и их книг. Теперь ожидаем ответ вопросом на вопрос, а на хрена нам там книги? Единственно уместный ответ — чтобы развести костёр. Увы, так.
И последнее. Если вы всё‑таки ещё читаете книги. Помните! Человек читает книгу, а книга читает человека. Посему, постарайтесь избегать опасной компании дурных книг!
