Давным‑давно, а точнее, в конце февраля 2017 года, мой виртуальный знакомый, встретиться лицом к лицу с которым так и не довелось из‑за большой отдалённости друг от друга наших местожительств, прислал по электронной почте текст статьи о романе «Мастер и Маргарита» и попросил высказать суждение. Я немедленно принялся за чтение и спустя примерно неделю отослал автору свой вердикт. Пригодились ли ему мои соображения, сумел ли он напечатать статью — этого не знаю. Но осенью 2021 года, в разгар пресловутой пандемии, он безвременно скончался — проклятая хворь оказалась хитрее современной медицины.
Написанный по просьбе знакомого текст я сохранил. Никому не показывал, нигде не публиковал. Не берусь утверждать, что он обладает существенной ценностью, тем более вносит что‑то новое в обширную булгаковиану. Но всё же решаюсь предложить его вниманию читателей в несколько обезличенном виде, чтобы он не выглядел как публикация частного письма.
***
За отзыв, ограничивающийся словами «Прочёл с интересом», полагается убивать на месте. Я прочёл так, как положено читать нормальному человеку — внимательно. Прерывался, возвращался, перечитывал фрагменты, вникал. В итоге сложилось мнение, ценность которого определять не мне.
Твоя работа — толковательная. И в этом смысле она совершенно самостоятельна, не перепевает ни одну из работ других авторов. Никаких домыслов, опора исключительно на текст. И именно это обстоятельство оказалось для меня самым трудным.
Я тоже люблю герменевтику, хотя не занимался ею столь тщательно. Но давнее знакомство с романом привело к заключению, что пытаться раз и навсегда истолковать его под определённым углом зрения — занятие очень интересное, однако напоминающее сизифов труд, поскольку таких толкований может быть сколько угодно. Полагаю, риторический школярский вопрос «Чему нас учит эта книга?» в данном случае задавать нельзя. Ведь риторический вопрос — это 1) вопрос, в котором уже содержится ответ, 2) вопрос, ответа на который не существует. А применительно к «Мастеру и Маргарите» оба варианта не работают.
Отвергая возможность толкования, я поневоле вынужден дать нечто вроде собственного толкования. Думается, Булгаков задался целью написать роман, написать который нельзя, и цели достиг. На эту мысль навёл роман шведа Петера Корнеля «Пути к раю» (СПб.: Азбука, 1999). Он представляет собой комментарий к отсутствующему тексту.
Полагаю, что «Мастер и Маргарита» — абсолютно открытая книга, в основе замысла которой лежат 1) абсолютно неразрешимая проблема христианской теодицеи (если Бог милостив и добр, то почему в мире столько зла) и 2) вытекающая из христианской теодицеи абсолютно неразрешимая проблема сосуществования Бога и Дьявола. Верить в Дьявола нельзя, это всё равно что служить ему; не верить в Дьявола нельзя, ибо на его существовании настаивает церковь. На этом «Верить нельзя и не верить нельзя; и то и другое — ересь» споткнулись все попытки христианства совместить на практике светское и религиозное право, светскую и религиозную этику. Из абсолютной неразрешимости проблемы христианской теодицеи и проистекает, как думаю, абсолютная неистолкуемость романа. Он открыт на все стороны — точно так же, как открыт на все стороны неявно заложенный в него гётевский парадокс, выданный Мефистофелем в ответ на вопрос, кто он такой: «Часть силы той, что без числа/Творит добро, всему желая зла». Нечто вроде алгебраического уравнения, которое не имеет решения, поскольку в нём содержатся одни неизвестные.
Вместе с тем в романе имеется ключевой персонаж — Иван Бездомный. Он — связующее звено, переходный мостик между реальным и ирреальным планами, живущий одновременно в обоих планах. Его восприятие романных событий и есть собственно толкование, причём толкование не внешнее, а имманентное, замкнутое на себя и отключающее самоё себя от возможности внешних истолкований. Булгакову удалось гениально угадать и применить этот приём, хотя изысканиями зарождавшейся как раз тогда структурной поэтики он не интересовался, что такое открытое произведение — не знал и знать не мог.
Булгаков прекрасно понимал, что в абстрактно‑мистическом, отвлечённо‑философском варианте задуманный роман не выживет и не будет прочитан — как это случилось с «Эликсирами Сатаны» Гофмана и «Марди» Мелвилла. Поэтому абсолютная открытость романа размещена на абсолютно узнаваемом субстрате (квазиевангельские главы, московская топография, живые прототипы, реалии быта 1920–1930‑х годов). Это авторское решение и порождает соблазны многочисленных истолкований, вплоть до изысканий, ходили или не ходили трамваи по Ермолаевскому переулку.
Относительно брезгливого взгляда Марка Крысобоя на грязное тряпьё, в которое облачён Иешуа, всё ясно. Евангельская фраза «…разделили между собою ризы мои и об одежде моей метали жребий» (Евангелие от Иоанна, глава 19; неточно цитируется 18‑й стих 21-го псалма Давидова) вложена в уста римского легионера. Иноземец‑язычник, грубый солдат‑римлянин, вспомнивший и процитировавший наизусть иудейское предание — это нечто невообразимое по несуразности, позднейшая вставка‑ляп, сделанная каким‑то благочестивым, но торопливым и не шибко просвещённым редактором евангельского текста. Не случайно Булгаков в романе снизил и опростил этот эпизод.
Психологический облик Маргариты убедителен. Иным он быть не мог. Дамские чувствительные интерпретации в ромео‑джульеттовском духе, притянутые за уши интерпретации в духе отношений Христа и Марии Магдалины — всё это вздор. Героиня прямо аттестует себя ведьмой, наслаждается причастностью к нечистой силе. Переосмысление прямого авторского текста в пиетической манере, стремление понимать строго наоборот от написанного, попытки сделать из романа ещё одно апокрифическое Евангелие — делались. На мой взгляд, серьёзно относиться к ним нельзя.
«Рукописи не горят». Здесь, думаю, зашифрованы довольно приземлённые соображения. Писчая бумага в Европе появилась только в XIII веке; пергамент конкурировал с ней на равных до конца XVI века. Толстые пергаментные фолианты горят очень плохо — чтобы сжечь такую книгу дотла, нужно сильное пламя и немалое время. Толстые бумажные машинописи тоже горят неважно. Вряд ли Мастер мог быстро спалить в дохлой печке‑буржуйке объёмистую машинопись вместе с картонной папкой. Как думается, звонкая фраза «Рукописи не горят» подразумевает именно это. А слова Воланда про то, насколько приятно писать гусиным пером при свечах, отсылают если не во времена пергаментных фолио, то по крайней мере в начало XIX века.
На фоне убедительно показанного всесилия Воланда рукописи сперва не горят, потом горят — где гарантия, что они снова не воскреснут из пепла? Чудеса на то и чудеса, что творятся вопреки естеству. Мастер помнит свой роман наизусть. Но почему‑то говорит Бездомному: «Вы о нём продолжение напишите». Бездомный роман не читал — следовательно, написать продолжение не может. И резонно спрашивает: «А вы сами не будете разве?» И тут же спохватывается — покойники романов не пишут. Хотя за Булгаковым числится роман «Записки покойника».
Насчёт света и покоя… В дневниках Елены Булгаковой есть запись от 18 августа 1939 года: «Миша сидит над итальянским языком». Зачем понадобился итальянский язык врачу Булгакову, уже ощутившему первые симптомы смертельной болезни и знающему свой приговор? Предположение таково: умирающий Булгаков стоически заинтересовался оригинальным текстом «Божественной Комедии» Данте, а именно — 33‑й песнью «Рая». Перевод «Рая» Лозинского он в 1939‑м знать не мог, поскольку Лозинский завершил работу только осенью 1942 года. Скорее всего, Булгаков справлялся по переводу Дмитрия Мина, сделанному нерифмованным пятистопным ямбом и опубликованному только в 1902 году. Однако предпочту процитировать намекающие строки в переводе Лозинского:
Возлюбленный и чтимый Богом взор
Нам показал, к молящему склонённый,
Что милостивым будет приговор;
Затем вознесся в Свет Неомрачённый,
Куда нельзя и думать, чтоб летел
Вовеки взор чей‑либо сотворённый…
<…>
О Вышний Свет, над мыслию земною
Столь вознесённый, памяти моей
Верни хоть малость виденного мною
И даруй мне такую мощь речей,
Чтобы хоть искру славы заповедной
Я сохранил для будущих людей!»
<…>
О Вечный Свет, который лишь собой
Излит и постижим и, постигая,
Постигнутый, лелеет образ Свой!
Сюда же относятся дневниковая запись от 9 марта 1940 года, даже время отмечено — 17.20, чуть меньше суток до кончины («Миша сказал: «Свет!»), и более позднее воспоминание («Когда он умер, глаза его открылись, и свет, свет лился из них…»)
Не могу неопровержимо доказать, но интуитивно уверен, что поминания света и фраза «Он не заслужил света, он заслужил покой» проистекают именно из дантовского текста. Больше неоткуда. В христианской теологии нет никаких рассуждений по поводу различий между светом и покоем. В дантовской концепции Вечный Свет — это высшая степень приближения к Богу, высшее райское блаженство, пространство, в котором время остановилось и царствует Вечность. Но Мастер, принявший благодеяние от Дьявола, не может быть причислен к лику блаженных и допущен в Вечный Свет. А покой, который он заслужил — одна из загадок романа, понятие почти мистическое. В христианской топографии загробного мира (в том числе дантовской) места покою не находится. И всё же… Поскольку финал романа — открытый, то местопребывание Мастера и Маргариты после расставания с Воландом и его свитой остаётся неопределённым. Понятно только, что в реальном плане они умерли точно так, как в завершении рассказа Александра Грина «Сто вёрст по реке» («Они жили долго и умерли в один день»). В ирреальном плане — переместились туда, «идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная», как трактовано в православной заупокойной литии. А что это, как не страна покоя, и кому, как не безнадёжно больному Булгакову, сыну священнослужителя, знать такое представление и принимать его близко к сердцу…
В последней главе и в эпилоге романа едва ли не главным действующим лицом становится полная луна. Она восходит над неведомой страной, куда героев из горящего подвальчика унесли чёрные кони. На неё смотрит страдающий бессонницей и угрызениями совести Понтий Пилат. Под нею жалуется и хнычет сосед Маргариты, Николай Иванович, не решившийся сбежать от постылой супруги с очаровательной ведьмой Наташей. Она каждый месяц доводит до приступа умопомешательства бывшего поэта, а ныне профессора Ивана Бездомного; в сновидениях, почти не отличимых от галлюцинаций, он вновь беседует с Мастером, видит римского прокуратора и бродячего философа. Луна «властвует и играет», луна «танцует и шалит». И поневоле вспоминаются шекспировские «фавориты Луны», к сообществу которых теперь принадлежат булгаковские герои:
«Так вот, милый друг, когда ты станешь королём, смотри не позволяй, чтобы нас, ночную гвардию, обзывали дневными грабителями. Пусть нас зовут лесничими Дианы, рыцарями мрака, любимцами Луны, и пускай говорят, что у нас высокая покровительница, потому что нами управляет, как и морем, благородная и целомудренная владычица Луна…» («Генрих Четвёртый»).
