Тайну Древней Греции несла в драгоценных руках, живших свободою танца, как всё тело её, словно певшее и кружившееся…

      Свободный танец таинственно зажигался полётом: словно уже до рождения Айседора чувствовала необычность танцевальных пульсаций, что предстоит ей воплотить.

      Вакханки не ходят обутыми.

      Символика танца по‑своему священно раскрывает мистические порывы души, и Айседор, взлетая и извиваясь, словно порой представляла языки пламени — живого пламени с холстов Эль Греко…

      Великолепие и… опасность: слишком высоко взлетая, можно не вернуться на землю.

      Гордон Крэг, очарованный ею, рисует её — пока: беден, не признан, творящий театральное будущее в фантазиях своих: он, мечтающий по‑новому совместить танец, звук и свет, преобразит сцену, и полёт‑огонь Айседоры будет вписан в необычность его проектов, трудно пробивающихся, расцветающих садом нового театра.

      Как она — новое слово танца, свободный полёт, парение… будто и на воде может станцевать, ловя мистических бабочек смысла человеческого бытия…

      Танцевальная система и пластика Дункан связана с театром Древней Греции, которой бредила, замирая в музеях, любуясь скульптурами, лишь на чуть передающими мир, ушедший так давно.

      Ей требовался амфитеатр.

      Ей требовались огромные залы — чтобы вливала в них свои танцевальные мистерии.

      Отец был знатоком искусств.

      Вскоре после рождения Айседоры, он — банкир, обанкротился, слишком запутавшись в банковских махинациях.

      Познала бедность.

      Мать подрабатывала швеёй и давала частные уроки игры на фортепиано.

      В десять бросает школу, посчитав её бесполезной, и серьёзно занимается музыкой и танцами.

      Где‑то ждёт её Есенин, знающий, как горит жар‑птица в душе.

      …пока она — босая и в развевающемся греческом хитоне

      танцует в кабаках и ночных клубах Чикаго.

      Она — экзотична.

      Диковинка завораживающая.

      Выступления в Будапеште приносят успех.

      С семьёй совершает паломничество в Грецию: и — сверх‑активна, заражает собою — инициирует строительство храма на холме Копанос: танцевальные занятия будут проводиться в нём, зазвучит хор…

      Концерты её полосуют мир: кровь зрительских впечатлений столь сильна!

      Свободный танец…

      Просто само понятие «свобода» так кружит голову…

      Дункан приезжает в Россию: здесь много поклонников и последователей, здесь Есенин, чьи песни столь далеки от греческих мистерий: но столь близки мистике глубинной России.

      Луначарский предлагает Дункан открыть официальную танцевальную школу в Москве.

      Взрыв — с Есениным, не говорящим по‑английски, а Дункан едва понимает русский; скандально‑любовная сторона, обычно попадающая в окуляры биографов, на самом деле — творческое сочетание, возможно не передаваемое словесно: нужен огненный танец Дункан.

      Нужна её мистическая Греция.

      …сошедшая с вазописи, кружащая в танце, вдохновляемая идеями Вангера и Ницше…

      Жуткая смерть — в машине, шарф, разрывающий шею…

      Вечная Дункан, кружащаяся в небесном танце в не представимой запредельности.