Отдел поэзии

Freckes
Freckes

Алексей Ивантер

Воровала синица пшеницу

* * *


…а над сухою Украиной,

Над полем, выжженным дотла,

Луна кровавая с повинной

За дымом палевым взошла.

Где бились скифы и сарматы,

Гоня сородичей взашей,

Стоят тамбовские солдаты,

Зарывшись в землю до ушей.

И с тихой силою воловьей

На брань готовятся ишшо.

…земля, пропитанная кровью,

Родит пшеницу хорошо.



* * *


…а позади худого тына,

в крови засохшей и в дыму

лежит ночная Украина —

непостижимая уму.

Там поле жжённое дымится,

цикада певчая блажит,

там опалённая пшеница

над русской кровью ворожит.

И посреди людского горя,

не разделяющий вины,

хан Крым ворочается в море,

ножом убитый со спины.



* * *


Воровала синица пшеницу,

Поджигала синица криницу,

А зерна-то — немеряно поле,

А водицы — всё боле и боле.

Дует ветер в синицыну спину,

Разоряет она Украину,

А кругом-то — всё море, да поле,

Украины лишь боле и боле.

Всё дивится синица, бранится —

Не горит в Украине водица.

А птенцы деловиты, угрюмы —

Нагружают ворованным трюмы.

А кругом, хоть бегом: всё поминки,

Украинцы лежат, украинки.

И вокруг, куда взора ни кину,

В Украину гляжу, в Украину.



* * *


За Доном за мутной Кубанью,

За памятью длинной ночной,

За поля щетиной кабаньей

И снега золою печной

Был год неподкупен и чёрен,

И бел, как моя седина.

…слова прорастают из зёрен,

Зарытых во все времена…

Год мекал, брыкался и блеял.

…а поле у Дона горит…

Я жал, хотя зёрен не сеял.

…а сеятель — в пашню зарыт…

Бродил по плацкартным вагонам,

Где хриплая сохла гортань.

…а солнце вставало за Доном…

…а солнце садилось в Кубань…

И возле Рогожской заставы,

Где память догонит всегда,

Желтели московские травы,

Свистели в кулак поезда.

Мне снилось — стучали копыта,

И жито горело за мной,

И те, кто в Кубани зарыты,

Вставали из тверди земной.

Вставали они и смотрели

В глаза мне, с детьми на руках,

А белые хаты горели

В станицах и длинных стихах.

И бабы — с детьми и брюхаты

В станичном пожаре ночном

Ложились за чёрные хаты

На проклятом шаре земном.



* * *


Идёт старик по Украине,

Хоть больше некуда идти.

О внуке думает, о сыне

В кружном бессмысленном пути.

Он ничего не понимает,

Хоть столько лет уже живёт,

Садится в стог, картуз снимает,

Горилку из бутылки пьёт.

Он видит очередь за хлебом

И сталь горелую в овсе,

Страны безоблачное небо

И трупы в лесополосе.



* * *


Горит пшеница у села,

горит пшеница,

гудят, звонят колокола

вблизи границы.

Не девять жизней у бойца,

в крови тряпица,

и нет на матери лица;

горит пшеница.

Пришла пехота до села

набрать водицы,

плохие, граждане, дела —

горит пшеница.

Тут кто за славу, кто за честь,

кто поневоле,

а колосков считать — не счесть

в горящем поле.

Луганский пепел и песок

застрял в зенице,

расчёты целятся в лесок,

но жгут пшеницу.

Из-под колёс, из-под копыт,

из тьмы древлянской,

из века в век она горит

в груди крестьянской.

Крестьянам сеять и пахать,

растить, чтоб крепла,

солдатам жечь и отряхать

берцы от пепла.

Лежать нам вместе осередь,

где лес и реки…

А ей пылать, пылать-гореть —

веков вовеки.



* * *


Древние боги идут по дороге,

спутаны бороды, спрятаны в свиты.

— Кровушкой пахнут у русских пороги, —

посохом стукает самый сердитый.

— Сладкою смертушкой пахнет околе, —

вторит другой, что росточком помене,

молча третей поклоняется полю,

кровушки черпает полные жмени.

— Долго мы спали, — ворчит, что поболе,

— Тяжко мы спали, — бурчит, что помене,

молча третей сыплет по полю соли,

дунет, и снова ей полные жмени.

— Хватит пахать и рожать, и молиться,

полно чужим образам поклоняться,

срок подошёл братней кровушке литься,

время настало убивством заняться! —

Посохом стукнул кривым, что поболе,

бороду скомкал в горсти, что помене,

молча третей дунул в чистое поле,

пепел набрал в почернелые жмени.

Плюнул на пепел, слепил человечка,

наземь поставил и молвил словечко:

— Жить тебе ныне, паскудливый сыне,

ну, погуляй, погуляй в Украине.



* * *


Встала из дубовой домовины —

Никому, старуха, не нужна —

Липовой ногой до Украины

Стукает Гражданская Война.

Хромая, а выкинет коленца,

Спляшет казакам и морякам,

Русским ополченцам, и чеченцам,

Западэнцам, вдовам, старикам.

Сирая, идёт по полю боя,

Маловато полюшко по ней,

Стукнет деревянною ногою —

Ну-ка, дать тачанку да коней!

Русская — она наполовину,

На другую — липова она,

Покряхтит да ляжет в домовину

Старая Гражданская Война.

Крышку деревянную надвинет,

Снова одинёшенька-одна…

На Войне ни крови, ни вины нет,

На Войне, какая уж вина…



* * *


Не копейкой траченной и ржавой — в сорок пятом, позднею весной — снилась мне великая держава и отвод колонны за Десной. Там шумит большак и тянет потом, сыплет соль на хлеб и сипле сiль, в кузовах качается пехота, травит байки, сплёвывает в пыль. Пахнут кашей кухни полевые, и над перелесками слышны звонкий мат и песни фронтовые под трофейный «хонэр» старшины. В узел вдовы скручивают косы, детям шьют холщовые штаны — малороссы и великороссы за сто лет до будущей войны.



* * *


Я выжигал из себя Украину мазанок, печек, сожжённых местечек, прадеда, шляхов, зарубленных ляхов, чёрного горя и Чёрного моря.

Горькой горилки, запретного сала —

тут моих предков пекло и кромсало, било ногайкой библейскую спину.

Я выжигал из себя Украину.

В веке двадцатом не много не мало, как Украина — меня — выжигала!

В Сумах, Саврани, в степи ли овечьей — род мой и память саму и наречье.

Что ж я цепляюсь за Львов и Житомир? Род мой житомирский с песнями помер, что ж я цепляюсь за Киев и Харьков? Прадед уехал, из поезда харкнув.

Что же мне снятся Комарно и Броды? Вечно текут там кровавые воды. Прыгает Муля в дарёной обновке за две недели до казни в Терновке.

Тихо, молчок, нет меня тут в помине,

только смычок и поёт в Украине —

скрипка еврейская плачет по Ривке, той, что любила сидеть на загривке, скрипка еврейская плачет по Хане, пальцем мешавшей цикорий в стакане…

Вот она связь — палашом не разделишь —

любишь не любишь, и веришь не веришь:

кровная связь, через век пуповина.

Гей, Украина моя, Украина.


fon.jpg