De profundis

Freckes
Freckes

Александр Балтин

Тайна Тарковских

1

Оптика Арсения Тарковского — помимо особых, присущих только ей свойств, — укрупняет каждый кадр бытия, заставляя всматриваться в него, внимательнее относиться к естественному процессу жизни…

Кухарка жирная у скаред

На сковородке мясо жарит,

И приправляет чесноком,

Шафраном, уксусом и перцем,

И побирушку за окном

Костит и проклинает с сердцем.

Обстановка кухни вырисовывается за толстым плечом кухарки, костерящей побирушку: два полюса жизни обнажаются безжалостно, и туго и ярко, сочно и смачно нарисованная картина заставляет лишний раз задуматься о несправедливости такого роскошного мироустройства…

К тому же:

А я бы тоже съел кусок,

Погрыз бараний позвонок

И, как хозяин, кружку пива

Хватил и завалился спать:

Кляните, мол, судите криво,

Голодных сытым не понять.

Тощая душою избыточная сытость.

Умеренная — необходимая, не только чтобы существовать, но и чтобы работать, не говоря — творить…

Ярый голод, готовый жрать сам себя; и бледная худоба молодого поэта, который:

У, как я голодал мальчишкой!

Тетрадь стихов таскал под мышкой,

Баранку на два дня делил:

Положишь на зубок ошибкой…

И стал жильём певучих сил,

Какой-то невесомой скрипкой.

Сравнения Тарковского алогичны и феноменальны: они рисуют мир контрастными красками, заставляя по-иному видеть предметы…

Эта видимость — сквозящая: сквозь плотное тело скрипки проступают небесные лучи, несущие совершенные слова стихотворения.

…поэт сквозит рыбачьей сетью, и может висеть над землёй: словесно дана ситуация голодной молодости, но в ней, как в капле воды — вселенная, отражается предназначение поэта: парить…

Совершать полёт и оставлять наследие, которое позволит сделать это другим…

Финал стихотворения высок, как всё оно: он примиряет с жизнью, какой бы она ни была, и он поёт жизнь, дарующую возможности подобной поэзии.

2

Командированные бездной


Владимир Маяковский громоздил лестницы в небо: шумно, яро, взрывая привычный поэтический мир изнутри… Арсений Тарковский, бесконечно вглядываясь во время и пространство, добывал тайны тишины и, свидетельствуя о хрустальном мозге воды, словно раскрывал сакральные секреты, не познанные в иные времена.

Весомость была характерна для обоих поэтов: тут слова крупны, и они — одновременно и строительный материал, и тайна тайн, сосуд, изнутри исходящий розоватым свечением:

Слово только оболочка,

Плёнка, звук пустой, но в нём

Бьётся розовая точка,

Странным светится огнём,

Бьётся жилка, вьётся живчик,

А тебе и дела нет,

Что в сорочке твой счастливчик

Появляется на свет.

Жаль, у Маяковского нет стихотворения, наименованного «Слово», но его слова — сильно вброшенные в мир, подразумевающие изменения оного — тоже связаны с мерой метафизики поэзии, где всё держится на воздушных нитях, сколь бы ни грохотали бури: в сердце ли поэта, в окрестном пространстве…

Маяковский исходит нежностью, болью и состраданием: возьмите мальчика из «Про это»:

Вата снег.

Мальчишка шёл по вате.

Вата в золоте —

чего уж пошловатей?!

Но такая грусть,

что стой

и грустью ранься!

Расплывайся в процыганенном романсе.

Или — печёнка, которую готов достать из себя ради собачонки, которая — сплошная плешь…

Маяковский очень сострадателен: в сознанье горит страшный стигмат, выжженный огромностью дара.

Тарковский бесконечно нежен к миру: к кузнечикам его, воде, листве…

Он писал так, будто овладел праязыком, на котором говорили деревья…

Он будто слышал ирреальную речь почвы, руды…

И общий горизонт немыслимо не похожих поэтов — именно в этом: в бездне, командировавшей на землю и того, и другого, чтобы открыли частично тайны её…

3

Читая, перечитывая стихи Арсения Тарковского, вновь и вновь поражаешься их земной, земельной мощи — в сочетании с нежностью и тонкостью звука, идущего из неведомых, могущественных, световых сфер.

И я ниоткуда

Пришёл расколоть

Единое чудо

На душу и плоть…

Особая оптика сочетается с уверенностью говорящего, и голос обретает властную сдержанность: своя правота не исключает чужие мнения, которыми, впрочем, стоит пренебречь, зная свою правоту.

Речь густа, речь закипает ассоциациями, множится букетами сравнений, играет великолепием эпитетов.

Может ли улыбаться верблюд:

На длинных нерусских ногах

Стоит, улыбаясь некстати,

А шерсть у него на боках

Как вата в столетнем халате.

О да!

Непременно, ибо жизнь хороша, несмотря на войны и кошмар онтологической бездны, ибо мы в ней чего-нибудь стоим, как утверждает мастер, а он не может врать.

Или не знать.

Вечерний, сизокрылый,

Благословенный свет!

Я словно из могилы

Смотрю тебе вослед.

Пусть даже ощущение «измогильности» депрессивное, вероятно, — но свет же! И не простой: сиятельный, сизокрылый, роскошно данный.

Всё от света, всё замешано на нём, из тьмы нельзя строить.

Кактус равен Карловым Варам — имея в виду феноменальность любого явления жизни, его неповторимость, его вмещённость в собственную особую ауру; но строгость и чёткость мастерства Тарковского не равны никому, ибо любой поэт — наособицу, хотя и ясны его корни.

Небесное и земное совмещены в самих пластах языка — и звёзды сияют так ярко, как славно работают кузнечики, а мощь новоселья с массою предметов обещает простую, сытную жизнь.

И что первозданный рай малинов — верится, ибо как не верить такому огромному поэту.

4

А. Тарковский словно давал новые имена явлениям и предметам, перевосстанавливая их в совершенно необычном, густом, гудящем, малиновом, разноцветном звуке; и эмоции словно становились выше, и запредельность обнажалась непререкаемой величиной:

Когда я вечную разлуку

Хлебну, как ледяную ртуть,

Не уходи, но дай мне руку

И проводи в последний путь.

Постой у смертного порога

До темноты, как луч дневной,

Побудь со мной ещё немного

Хоть в трёх аршинах надо мной.

Орган звучит, античность выстраивает свои панорамы: всё смешано, как будто в шаровой бесконечной бездне — в культурном космосе, где стихи должны быть питательны, как млеко, высоки, как звёзды.

Звёздные мерцания — неуловимые, предельно-таинственные — часто ощущаются от соприкосновения с миром Арсения Тарковского: миром богатым, предметным, и вместе — словно волновым, зыбким, но эта зыбкость волокон, определяющих реальность; и нету в нашем мире ничего, что обладало бы такой же плотностью.

Слово только оболочка,

Плёнка, звук пустой, но в нём

Бьётся розовая точка,

Странным светится огнём…

Вот каково слово, вот в чём суть его, его наполненность — и из розового огня вьются свитки и хроники времён, возникают колоссы эпосов… Не из слова ли рождаются века существующие империи, чтобы, обветшав и пав, оставить в наследство другим свою неимоверную, такую разную культуру?

Чудо жизни высветляется, чётко, немного печально:

И я ниоткуда

Пришёл расколоть

Единое чудо

На душу и плоть…

Речь будет необыкновенно высока и, поднимаясь в совсем уж неизведанные пределы, не затихает, но расходится новыми стихами: от которых идут лучи, озаряющие души.

5

Ах, восточные переводы…

Языковая мощь раскрывается с первой строки:

Шах с бараньей мордой на троне…

Вы видите шаха, его ужасный взгляд, вы ощущаете его душную тираническую скуку, понимая, что от подобной можно избавиться только глобальным кровопусканием, произведённым народу; вы понимаете — насколько «Самарканд — на шахской ладони…» — великолепный, таинственно-торжественный, с пышными и сияющими бирюзой мечетями Самарканд, — весь распростёрт на державной, страшной, в рубцах хиромантии ладони; и то, что у «подножья лиса в чалме…» нисколько не смягчает ситуацию…

Но дальше — нить перебрасывается в современность, и раскрывается «я» грандиозного поэта и переводчика, и сожаления, текущие кипарисовым ароматом из строфы: «Ах, восточные переводы, как болит от вас голова!» — опровергаются историей поэзии, равно ею самой, столь роскошно обогащённой переводами Арсения Тарковского из щедрот восточного словесного неистовства.

И розы сахаринной породы и соловьиная пахлава входят в реальность вовсе не сусальностью, или пустыми орнаментами — но фрагментами жизни, открываемой выдающимся мастером для соотечественников.

И снова мерцает канал, который легко перемещает поэта по временам и пространствам, и снова ярко горят картины:

Полуголый палач в застенке

Воду пьёт и таращит зенки.

Всё равно. Мертвеца в рядно

Зашивают, пока темно.

И вам становится так страшно, будто это на вас таращит круглые, налитые кровью, бессмысленно-жестокие зенки огромный палач, уже не задумывающийся над чьей-то болью, словно это пустяк…

Ленты стихотворения разворачиваются мощно и ярко, и постоянный рефрен, свидетельство усталости, вспыхивает солью надежд на обилие грядущего творчество, и вместе играет роль баланса — точно определённого между различными реальностями.

6

За что Арсений Тарковский приговорил Е. Молоховец

Она — классик русской кулинарной литературы, автор когда-то знаменитой, длинно названной книги: «Подарок молодым хозяйкам, или Средство к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве», содержащей более 1500 рецептов, вариантов приготовления пищи, описаний способов едового священнодействия…

…за что приговорил её Арсений Тарковский в своём стихотворении?

А ведь он приговорил: утверждая с лепной мощью великолепных, тщательно выделанных строк:

Вот ты сидишь под ледяной скалой,

Перед тобою ледяной налой,

Ты вслух читаешь свой завет поваренный,

Тобой хозяйкам молодым подаренный,

И червь несытый у тебя в руке,

В другой — твой череп мямлит в дуршлаге.

Жутковата нарисованная картина: отдаёт неистовыми видения Босха; жутковата — и круто выписана, чувствуется масло каждого слова, положенного на полотно.

За что же Молоховец такая участь?

Что плохого в особом отношении к кухне, к еде, столько значащей в жизни человека…

Молоховец писала в своём знаменитом пищевом трактате:

Кухня есть также в своём роде наука, которая без руководства и если нельзя исключительно посвятить ей несколько времени, приобретается не годами, но десятками лет опытности, а этот десяток лет неопытности иногда очень дорого обходится, в особенности молодым супругам…

Ведь замечательно — правда?

Молодые хозяйки будут довольны, дом — имея в виду метафизический аспект бытования — словно потечёт плавным, волшебным кораблём супружества, будут кушать много и сытно, отдуваться, сыто чмокать, жиреть, тупеть, наращивать животы…

Мир Молоховец противостоит — очевидно, с точки зрения поэта — всему высокому, что есть: тому, что, в частности, рождает поэзию.

Еда необходима.

Простая, сытная, не отнимающая избыточно много времени.

Но еда, превращённая в церковь, что сделала Молоховец, — порочна: по отношению к человеческому духу, подразумевающему воспарения, художественные свершения, научное дерзновение…

Страшно звучит начало короткого — а будто огромного! — стихотворения, бьёт набатом:

Где ты, писательница малосольная,

Молоховец, холуйка малохольная,

Блаженство десятипудовых туш

Владетелей десяти тысяч душ?

Вот они собираются — десятипудовые туши: их много, они наползают на вас, ничего не зная о творчестве: но всё — о деньгах и еде: материях, сжирающих жизни миллионов…

Миллиардов — если брать историю.

…роскошь эпитетов и перечислений последуют дальше:

В каком раю? чистилище? мучилище?

Костедробилище?

А где твои лещи

Со спаржей в зеве? раки бордолез?

Омары Крез? имперский майонез?

Кому ты с институтскими ужимками

Советуешь стерляжьими отжимками

Парадный опрозрачивать бульон,

Чтоб золотым он стал, как миллион…

Фатальное золото определено бесконечно точно: как миллион.

Омары, соперничающие с Крезом, избыток смака, жуткие потусторонние раки, скрещённые со скорпионами, топорщащие хищные клешни…

Тарковский приговорил отношение к жизни: сытое, потребительское, исключительно едовое: такое, как у нас сейчас…

…а книга Молоховец долго оставалась популярной.

7

(Молоховец, рассмотренная с литературной точки зрения; знаменитый её пищевой трактат, как вариант языка, иногда довольно изощрённого, порой — простого; кухня, превращённая в церковь, жратва, становящаяся культом.

В принципе — неплохо написано: для подобного рода литературы.

А что?

Есть определённые стилистические красоты, все эти омары Крез, роскошные раки, или способ опрозрачить парадный бульон: стерляжьими отжимками…

Вкусные описания.

Разные.

Нагромождения — или переогромленность: блюд, всего, всего…

Но прекрасно написал о Молоховец Арсений Тарковский — одним стихотворением приговорив её: за создание церкви кухни, культа готовки.)

8

Мужик взлетает: что может быть логичнее для поэта — ведь краткую роль в «Андрее Рублёве» сыграл Николай Глазков.

Мужик взлетает, татарская конница мчится, монах, колоритно исполненный Никулиным, будет зверски убит; скоморох, поющий перчёные песенки, изуродован, дождь, вечно идущий, напоминает дождь вечной тоски.

Но — мальчишка отольёт колокол, и замрёт, глядя на тянущееся в небо древо.

«Андрей Рублёв» поражал сгущённостью красок: вроде бы истории, а на деле?

Едва ли люди могли быть такими, как сегодня: очевидно слишком отличались от нас.

Но показанное меняло души.

Как меняло их «Зеркало» — даже тем, как восстанавливало, точно показывая заново, великие картины.

…необычайно увиденная природа: замедленная, словно сердцем сердца почувствованная, и переданная через такую пейзажную силу, что непроизвольно ощущаешь мистическую составляющую в бытование ветра… травы…

…сталкер может привести к цели, но — такова ли цель?

В пустоте странного помещения звонящий телефон, как символ тщеты докричаться до другого.

Много символов у Тарковского.

Символ одинокого, неустанного размышления: Солоницын.

Цвета, краски.

Всё необычно.

Всё собирается в величественное наследие.

9

Многажды взлетавший в поэзии Николай Глазков взлетит и в кино: чёрно-белый, но такой цветной полёт его будет недолог, но дерзновение безымянного мастера продлится в века.

Нити дерзновения тянутся в них, в них, и миссия, возлагаемая на определённых людей, слишком значительна, чтобы ею можно было пренебречь.

Такую исполнял и Тарковский.

Его кинематограф определён многими составляющими: литературой, живописью, жизнью, их объединяющей…

Никто так трепетно не показывал живопись: охотников ли на снегу, иконопись.

Путь сталкера — путь человека от мечты к действительности; только путь этот связан с самою сущностью человеческой начинки, которая часто оказывается изнанкой его самого.

Что отражается в «Зеркале»?

Возможно, модель вселенной режиссёра?

Феноменально показана природа в «Зеркале»: она ощущается кожей сердца — или теми фибрами души, что настроены на предел эстетического восприятия.

Ворох жизни, наполняющий ёмкости Зеркала, велик.

Конкретика и фантазия сходятся, сложно переплетаясь.

Вероятно, фантазия есть и в «Рублёве», но тогдашнее время не восстановить таким, как было.

Едва ли терзания Рублёва, показанные в фильме, были реальностью для иконописца: это современное видение.

Но — именно оно расширяет возможности искусства, остающегося навсегда.

10

Двойной аккорд А. Тарковского

Алхимия звука и магия смысла — альфа бытования поэзии Тарковского: сияющая пластина его мистической визитной карточки.

Он был мистиком — безусловно.

Мистиком — в плане далёком от современных спекуляций, — но очевидно столь тонко чувствовавшим струи и лучения космоса, что это, преображая его стих нездешним светом, слово показывало меру возможностей слова:

Предчувствиям не верю, и примет

Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда

Я не бегу. На свете смерти нет:

Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят.

Двойной аккорд в названии стихотворения — «Жизнь, жизнь» — свидетельствует о силе восприятия феномена, в котором мы находимся.

Тарковский пишет так, что веришь — смерти нет!

А предчувствия… слишком они бывают связаны с человеческими фантазиями, с мерой выдавать желаемое за действительное, плюс множатся, порой, на приятное ощущение собственной значимости…

Космос бессмертен, мы — элементы космоса, соответственно, делайте выводы: элемент не может погибнуть без потери целым целостности — значит, и смерть есть часть бессмертия.

Великое стихотворение завораживает: и звучанием своим, и глобальным ощущением всеобщности:

Живите в доме — и не рухнет дом.

Я вызову любое из столетий,

Войду в него и дом построю в нём.

Вот почему со мною ваши дети

И жёны ваши за одним столом, —

А стол один и прадеду и внуку:

Грядущее свершается сейчас,

И если я приподымаю руку,

Все пять лучей останутся у вас.

Каждый отражается в каждом: и пятилучие руки-звезды словно простёрто в вечность.

И даже попытка жизнью заплатить за что-то — нереальна: ведь ведёт именно её, жизни, вектор: в бессмертие, из века в век:

Мне моего бессмертия довольно,

Чтоб кровь моя из века в век текла.

За верный угол ровного тепла

Я жизнью заплатил бы своевольно,

Когда б её летучая игла

Меня, как нить, по свету не вела.

Мерцает эта игла, священен полёт её, и стихотворение, введённое в явь космосом, переданное через А. Тарковского, сверкает мудростью звёзд.

11

Голос отца звучит в фильме сына: Арсений Тарковский читает свои стихи.

Его голос суховат, строг.

Он пронизан волшебными вибрациями, определяющими сущность стихотворений, которые он прочитал в «Зеркале» — очень красивом фильме: магическом в той же мере, в какой магическими воспринимаются стихи отца.

Повлиял ли Арсений на Андрея?

В жизненном плане, конечно: можно обратиться ко всевозможным воспоминаниям, но вот — творчески?

Фильмы Андрея насыщены болью жизни, но и — полнотой её, единством приятия оного дара: высот.

Тем же напитаны стихи отца: всеединством, целостностью мировосприятия; и порою кажется, что в монтаже Андрея есть нечто от монтажа, которым пользовался отец, создавая свои вершины…

fon.jpg