top of page

De profundis

Freckes
Freckes

Александр Балтин

Вселенная Есенина

1

Понятие «народность» за последние четверть века сдано в архив советской истории, тем более оно кажется анахронизмом применительно к поэзии, между тем являясь, когда по сути, корневой сущностью поэтического дела, своеобразным кодом чувствования поэтом тончайших биений народного пульса…

Думается, три имени в русской поэзии наиболее соответствуют этому понятию: Пушкин, Некрасов, Есенин… (Что бы ни говорили о других великих и замечательных поэтах, всегда найдётся некоторое «но» в связке с понятием «народность».)

Никого, вероятно, так не любили, как Есенина: свой и в академических кругах высоколобых гуманитарных интеллектуалов, и в воровской низине, Есенин точно соединял несоединимое, выявляя общность, когда не самую русскость таких разнополярных людей…

Он [Есенин] возникал в детстве, и «Поёт зима, аукает…» воспринималось кружевным, ажурно-снежным аналогом счастья, не говоря о сладчайшей музыке стихов…

Он прорастал сквозь юность — ритмами рваными и образностью такой пестроты, что захватывало дух; он становился спокойно-умудрённым собеседником в разливах «Анны Снегиной», и взрывал неистовым накалом «Чёрного человека» и «Пугачёва» в годы взрослые, когда трагедийный излом жизни становился понятен и очевиден.

Не всем приходился впору мистический Есенин ранних поэм, или больших стихотворений, таких как «Инония», или «Октоих»; между тем ярко-красные, несколько воспалённые фрагменты «Инонии» пронизаны подлинной эзотерикой…

Время моё приспело,

Не страшен мне лязг кнута.

Тело, Христово тело,

Выплёвываю изо рта.

Кажется кощунственным?

Ничуть не бывало, ведь Христос на Тайной вечере говорил: ешьте хлеб-тело-сущность моего учения и пейте кровь-вино-суть моих слов — то есть следуйте моему примеру, а вовсе не замирайте оцепенело в пределах ветхих обрядов…

И стих Есенин — Китеж его — буря образности — именно от подобного толкования.

Китежа много в Есенине: он наполняет стихи и таинственным мерцанием грядущего, и отчаянием невозможности втащить это грядущее в «сейчас»; Китеж гармонии и правды пронизан сочным калейдоскопом красок, где превалируют красный и зелёный, где золото луны отсвечивает загадкой задумчивости природы русской.

Она тиха и напевна, она не только не ждёт бурь, но готова врачевать от них — в том числе завертевшийся в денежно-эгоистической галиматье современности нынешний социум…

Отчаяние, столь густо разлитое во многих стихах Есенина, компенсируется совершенством: ибо когда такие песни возможны, не всё так безнадежно.

Не всё безнадежно, когда и ТАКИЕ национальные поэты есть у народа, пусть и уведён он в ненадлежащие лабиринты.

Пусть.

Время всегда союзно с подлинным, и никогда не позволяет ржаветь золоту.

2

В определённом смысле «смерть Есенина» звучит логичнее, чем жизнь, — не в том смысле, что именно за смертью началась буйная, справедливая, громокипящая слава поэта, а в том, что многие его стихи и поэмы точно заострены смертью.

О, разумеется — всякая подлинность от света, и всякий значительный, не говоря великий, поэт идёт по его ступеням, но внутренняя бездна, адовый кошмар существования могут быть таковыми, что срывается всё с петель…

«На рукаве своём повешусь…»

«…я очень и очень болен…»

Трагедия плескала поэтическими крыльями во множестве есенинских гнёзд, и великолепие стиха, буйное его совершенство — дико запущенного сада — снижало отчасти её звучание, свидетельствуя — именно свет вёл его изломами, сложнее которых не было.

Самоубийство, или убийство?

С одной стороны, Есенин был из немногих поэтов, кто писал о самоубийстве применительно к себе, с другой, обстоятельства в стране — и вокруг поэта — складывались так, что и убийство было вполне возможно.

Двойственность неизвестности: последняя тайна, унесённая поэтом в могилу, за чертой которой должен был открыться свет подлинного поэтического рая ему — тому, кто творил подобный на земле…

3

Пророк волшебного, теремами — в том числе словесными — украшенного Китежа, последний звонкий голос деревни, Есенин воистину ощущал:

Не устрашуся гибели,

Ни копий, не стрел дождей, —

Так говорит по Библии

Пророк Есенин Сергей.

Мистика «Инонии» — от замшелых камней вечности, от «Голубиной книги», от резервов Руси: позабытых, но не растраченных.

Мистика — от ощущений ложности церковного обряда, если не от знания правды Христовой, ибо, когда пророк утверждает:

Время моё приспело,

Не страшен мне лязг кнута.

Тело, Христово тело,

Выплёвываю изо рта, —

тут нет никакого кощунства: Христос рёк на Тайной вечере: ешьте хлеб-плоть-суть моего учения, и пейте вино-кровь-сущность моих слов. То есть — следуйте моему примеру, и возможете построить приемлемый социум на земле.

Следовать не смогли.

Заменили ничего не значащим, пустым, мёртвым обрядом, и пророк-поэт понял это.

Не хочу я небес без лестницы…

Глобальный символ — лестница, отставленная в плоскостном, косно-материальном существование человечества, — возникает неспроста: небеса невозможны без оной.

А свет, изливающийся из них, может гармонизировать пространство и жизнь, если его правильно понять.

Но — рвутся упругие ритмы «Инонии», мощь её — из звёздных бездн; мощь сокрушителя — ради созидания.

Так Хлебников мечтал о грядущем очищении-объединении, всерьёз назначая себя председателем земного шара, ибо ведал, какие векторы будут во благо.

Многоцветны ранние поэмы Есенина: есть в их цветовой гамме нечто от мистической Византии грядущего, где старых нет, до которой не добраться, даже громоздя невиданные словесные картины.

И «Отчарь», и «Октоих» переполнены небом, хлебом, месяцем, тучами; метафорика их густа, как алхимический раствор в незримой колбе; и всё в них — устремлённость в будущее, чьи громы — но и гармонию — не представить пока.

…гигантский рост Есенина-поэта позволял ему нести на руках солнце, и видеть кроткие коровьи очи Руси.

«Октоих» — личная, кратко и сильно выстроенная молитва, с таким соприродным ощущениям запредельности, что и читающий начинает верить в неё:

«О Дево

Мария! —

Поют небеса, —

На нивы златые

Пролей волоса.

Омой наши лица

Рукою земли.

С за-гор вереницей

Плывут корабли…»

Если избыточно яркая, пёстрая до ряби в глазах «Марфа Посадница» больше каталог словесных узоров, то «Инония», «Октоих» — это живая, древняя, отчасти сектантская, отчасти эзотерическая метафизика…

И — пророчества…

А сбудутся ль?..

Пока остаётся только причащение высотам поэзии, предложенной Есениным.

4

Чёрный костюм, чёрный цвет…

Чёрный — как свидетельство об отказе от жизни: если чернота — проран, провал, никакой свет невозможен…

Такой нежный, напевный, сверхрусский Есенин, мерно погружающийся в бездны — причём сразу в две: христианской, отчасти сектантской мистики и пьянства, — Есенин-гений, Есенин-красавец, непонятно зачем гробящий себя, видит тень в костюме — притом костюм такого же чёрного цвета, как страшная, инфернальная тень…

Заметим в скобках: Моцарт, выше Есенина даром, видел, вероятно, такое же существо (только, пожалуй, в плаще угольного цвета), пришедшее ему заказывать последний шедевр — Реквием.

И ещё раз — в скобках: покупатель тени у Шамиссо из той же серии, если вообще не один и тот же персонаж.

Прескверный гость Есенина ничего не заказывал — просто появлялся: может быть, на скамье бульвара, мимо которой проходил Есенин, может быть, в комнате, — на миг, не поддержишь диалога, в отличие от чёрта Ивана Карамазова (кстати, «Чёрный человек» вполне достоевская поэма, хотя отношение Есенина к старшему русскому классику, кажется, чётко не проявлено).

Амбивалентность — красивое слово, какое вряд ли когда употребил Сергей Александрович, тем не менее двойственность столь понятна и привычно ему, что… Как в раннем стихотворение: «Душа грустит о небесах, она не здешних нив жилица…», но — это спокойно, без бури, потому, что «Чёрный человек» — весь буря, и точку спокойствия внутри, в центре, не найти.

Страшная поэма.

Заставляющая вспоминать всё худшее в себе, как заставлял гостей это делать Фердыщенко.

(Достоевский — Есенин, Державин — Есенин… у последнего часто играет, гудит, трубит звук первого; Моцарт и Есенин — а что? иные стихи Есенина звучат как части фортепьянных концертов Вольфганга Амадея.)

Есенин — ощущающий код всеобщности, Есенин как… где-то наше больше всё, чем Пушкин (даже современные подростки, ничего не читающие, знают, что Есенин — это тот, который Сашу Б