De profundis

Freckes
Freckes

Екатерина Михеичева

К проблеме традиций русской литературы: Тургенев и Бунин

To the problem of tradition in russian literature: Turgenev and Bunin
fon.jpg

Ан­но­та­ция: О сво­ей при­вер­жен­нос­ти клас­си­чес­кой тра­ди­ции не раз го­во­рил сам И. А. Бу­нин. В дан­ной статье пред­при­ня­то со­пос­тав­ле­ние «Сти­хотво­ре­ний в про­зе» И. С. Тур­ге­не­ва с «Тём­ны­ми ал­ле­я­ми» и дру­ги­ми про­из­ве­де­ни­я­ми И. А. Бу­ни­на. Ис­то­ки тур­ге­нев­ских тра­ди­ций в бу­нин­ском твор­чест­ве — в бли­зос­ти ми­ро­вос­при­я­тия, обу­с­лов­лен­но­го во мно­гом сходст­вом су­деб, мо­раль­ных, эти­чес­ких, фи­ло­соф­ско-ре­ли­ги­оз­ных, эс­те­ти­чес­ких взгля­дов двух пи­са­те­лей. Бу­нин про­дол­жил ху­до­жест­вен­ное вос­со­з­да­ние кар­тин рус­ской жиз­ни, на­ча­тое Тур­ге­не­вым, его фи­ло­соф­ские раз­мыш­ле­ния о со­от­не­сен­нос­ти зем­но­го и веч­но­го, о ро­ли «ес­тест­вен­но­го» — при­род­но­го — на­ча­ла в жиз­ни че­ло­ве­ка, о си­ле лю­бов­но­го чувст­ва, став­ше­го «сак­раль­ным цент­ром» и за­ме­нив­ше­го пос­ту­ла­ты ре­ли­гии, о ра­венст­ве всех пе­ред ли­цом смер­ти. О со­зна­тель­ном сле­до­ва­нии по тур­ге­нев­ским сто­пам сви­де­тельст­ву­ют на­зва­ния про­из­ве­де­ний Бу­ни­на — «Де­рев­ня», «Ста­ру­ха», «Ка­мень». На за­ка­те жиз­ни оба об­ра­ти­лись к вос­по­ми­на­ни­ям о мо­ло­дос­ти, о Рос­сии. Тра­ге­дия «не­во­з­вра­та» — в про­ш­лое, в мо­ло­дость, в лю­бовь — при­да­ёт ре­аль­ным со­бы­ти­ям мис­ти­чес­кий оре­ол, по­это­му в цик­ле Тур­ге­не­ва и в рас­ска­зах Бу­ни­на так мно­го «снов», «ви­де­ний». Важ­ную роль в твор­чест­ве обо­их иг­ра­ет «ми­фо­по­э­ти­чес­кий хро­но­топ». Дра­ма­тич­ность лю­бов­ных кол­ли­зий в про­из­ве­де­ни­ях пи­са­те­лей обу­с­лов­ле­на крат­костью пре­бы­ва­ния че­ло­ве­ка на зем­ле, что воз­во­дит лю­бовь в ка­те­го­рию ми­га. Сбли­жа­ет пи­са­те­лей и то, что они бы­ли по­клон­ни­ка­ми од­но­го и то­го же жен­ско­го ти­па, чер­та­ми ко­то­ро­го на­де­ля­ли сво­их ге­ро­инь.

Annotation: I. A. Bunin not once spoke about his adherence to the classical tradition. In this article comparison of I. S. Turgenev’s «Poems in prose» with Bunin’s «Dark avenues» and other stories was made. The source of Turgenev’s tradition in Bunin’s works is in congeniality of worldview which is considerably derived from similarity of the destinies, moral, ethical, philosophic and spiritual, esthetic views of both writers. Bunin continued artistic depiction of Russian life scenes set up by Turgenev, his philosophic reflections on correlation between the earth and enternal, on the role of «natural» in human life, on the power of love, which can be the sacred center and substitute postulates of religion, on the equality of all man in the face of death. Of conscious adherence to Turgenev’s steps indicate the names of Bunin’s works — «The village», «Old bones», «Stone». In later life both writers turned to recollections of youth, of Russia. Tragedy of the «non-return» — of the past, youth, love — makes the real events mystic, that’s why in Turgenev’s cycle and in Bunin’s stories there are so many «dreams», «visions». «Mithopoetical chronotope» plays an important role in the works of both writers. Dramatics of love collisions in their works is determined by brevity of the human life, that draw love into «moment» category. The same female type which they adore and depict in their heroines also bring the writers together.

Клю­че­вые сло­ва: Тур­ге­нев, Бу­нин, тра­ди­ция, та­инст­вен­ное, лю­бовь, смерть.

Key words: Turgenev, Bunin, tradition, occult, love, death.

Мно­гое сбли­жа­ет двух рус­ских клас­си­ков — И. С. Тур­ге­не­ва и И. А. Бу­ни­на. Они близ­ки по рож­де­нию: Иван Сер­ге­е­вич Тур­ге­нев ро­дил­ся в Ор­ле 9 но­яб­ря (28 ок­тяб­ря ст. ст.) 1818 го­да, Бу­нин — в Во­ро­не­же 22 ок­тяб­ря (10 ок­тяб­ря) 1870 го­да, но дет­ст­во и от­ро­чест­во, как и Тур­ге­нев, про­вёл близ Ор­ла — на ху­то­ре Бу­тыр­ки Елец­ко­го уез­да Ор­лов­ской гу­бер­нии. Оба гор­ди­лись сво­и­ми дво­рян­ски­ми кор­ня­ми, бес­ко­неч­но лю­би­ли рус­скую при­ро­ду, пре­крас­но зна­ли осо­бен­нос­ти рус­ско­го ха­рак­те­ра, с гор­достью но­си­ли имя, с ко­то­рым во всём ми­ре ас­со­ци­и­ру­ет­ся по­ня­тие «рус­ский», — Иван, оба умер­ли на чуж­би­не.

С Ор­лом свя­за­ны са­мые яр­кие вос­по­ми­на­ния юнос­ти Бу­ни­на: ночь в гос­ти­ни­це, опи­са­ни­ем ко­то­рой в «Жиз­ни Ар­сень­е­ва» вос­хи­щал­ся фран­цуз­ский ис­сле­до­ва­тель Ш. Лед­ре. Имен­но на язы­ке Тур­ге­не­ва, под­чёр­ки­ва­ет кри­тик, изо­бра­жён мо­ло­дой че­ло­век, си­дя­щий «на же­лез­ном бал­кон­чи­ке сво­е­го но­ме­ра, над улич­ным фо­на­рём, го­рев­шим под де­ре­вом…», и очень ми­лая сце­на, про­ис­хо­дя­щая под бал­ко­ном: «Вни­зу взад и впе­рёд шли с го­во­ром, сме­хом и огонь­ка­ми па­пи­рос гу­ля­ю­щие, на­про­тив, в боль­ших до­мах, бы­ли от­кры­ты ок­на, а за ни­ми вид­ны осве­щён­ные ком­на­ты, лю­ди, си­дя­щие за чай­ным сто­лом или что-то де­ла­ю­щие, — чья-то чу­жая, ма­ня­щая жизнь, на ко­то­рую гля­дишь в та­кие ча­сы с осо­бен­но об­ост­рён­ной на­блю­да­тель­ностью…» [2, т. 6, 194.] По мне­нию фран­цуз­ско­го кри­ти­ка, эта сце­на и ма­не­ра её пе­ре­да­чи на­по­ми­на­ют нам «до та­кой сте­пе­ни, что мож­но оши­бить­ся», не­ко­то­рые стра­ни­цы «Аси» Тур­ге­не­ва [1, 56].

Сле­ду­ю­щее эпо­халь­ное со­бы­тие в жиз­ни Бу­ни­на — встре­ча с Вар­ва­рой Па­щен­ко в ре­дак­ции га­зе­ты «Ор­лов­ский вест­ник» (в ро­ма­не — Ли­ка и га­зе­та «Го­лос») — тес­ней­шим об­ра­зом свя­за­но с тур­ге­нев­ски­ми мес­та­ми: с «дав­но не­оби­та­е­мым до­мом» в ста­ром са­ду, где ког­да-то жи­ла од­на из тур­ге­нев­ских ге­ро­инь… «Ли­за, Лав­рец­кий, Лемм… И мне страст­но за­хо­те­лось люб­ви» [2, т. 6, 194], — при­зна­ёт­ся ге­рой ро­ма­на. Здесь, на ор­лов­ском вок­за­ле, юный Ар­сень­ев, ге­рой ро­ма­на «Жизнь Ар­сень­е­ва», встре­тил «ве­ли­кок­ня­жес­кий по­езд», ко­то­рый со­про­вож­дал пред­ста­ви­тель цар­ской фа­ми­лии — «яр­ко-ры­жий ги­гант» в крас­ном до­ло­ма­не; его смерть в Па­ри­же че­рез де­сят­ки лет болью от­зо­вёт­ся в серд­це бу­нин­ско­го ге­роя.

Про­из­ве­де­ния Тур­ге­не­ва бы­ли частью жиз­ни Бу­ни­на, ис­то­рию люб­ви его ге­ро­ев он вос­при­ни­мал как что-то очень лич­ное. В пись­ме к В. Па­щен­ко (5 сен­тяб­ря 1990 г.) Бу­нин пи­шет, что пе­ре­чи­тал тур­ге­нев­ский «Дым», и ро­ман про­из­вёл на не­го силь­ное впе­чат­ле­ние, од­на­ко «злоб­ное вол­не­ние» вы­звал об­раз Ири­ны: «Лит­ви­нов в ду­ра­ках — она его во­все не лю­би­ла. При силь­ной люб­ви не­льзя та­ких шу­ток про­де­лы­вать» [4], — воз­му­ща­ет­ся ав­тор пись­ма, ве­ро­ят­но, пред­чувст­вуя, что не­что по­доб­ное мо­жет про­изой­ти и в его жиз­ни.

При­бли­же­ние ста­рос­ти, жизнь вне ро­ди­ны об­ост­ри­ли тос­ку по на­всег­да ушед­ше­му, и кор­ни этой тос­ки ухо­ди­ли в Рос­сию. На наш взгляд, ли­ри­чес­кий ше­девр Тур­ге­не­ва «Сти­хотво­ре­ния в про­зе» впол­не со­пос­та­вим с «Тём­ны­ми ал­ле­я­ми» Бу­ни­на, ко­то­рые так­же мож­но от­нес­ти к это­му жан­ру; при­зна­ки его — ли­ри­чес­кий па­фос, му­зы­каль­ность, фи­ло­со­фич­ность, ми­фо­по­э­ти­чес­кое на­ча­ло, од­но­мо­мент­ность про­ис­хо­дя­ще­го, от­сут­ст­вие ос­нов­ных эле­мен­тов сю­же­та — ха­рак­тер­ны и для цик­ла бу­нин­ских но­велл. Сю­жет­ная ин­три­га в «ма­лом жан­ре» ни­ког­да не бы­ла у Бу­ни­на в цент­ре вни­ма­ния; для не­го важ­ны ат­мо­сфе­ра, тон по­вест­во­ва­ния, в них — ис­тин­ный дра­ма­тизм, и в этом он то­же по­сле­до­ва­тель Тур­ге­не­ва.

О со­зна­тель­ном сле­до­ва­нии по тур­ге­нев­ским сто­пам сви­де­тельст­ву­ет «пе­ре­клич­ка» на­зва­ний про­из­ве­де­ний, в ко­то­рых Бу­нин или раз­ви­ва­ет мыс­ли Тур­ге­не­ва, или спо­рит с ним. «Де­рев­ня», сти­хотво­ре­ние в про­зе, с ко­то­ро­го на­чи­на­ет­ся цикл Тур­ге­не­ва, — пря­мая ан­ти­те­за бу­нин­ской «Де­рев­не»: без­бреж­ные прос­то­ры Рос­сии, идил­ли­чес­кие кар­ти­ны рус­ской жиз­ни на фо­не при­род­ной гар­мо­нии: «Жа­во­рон­ки зве­нят; вор­ку­ют зо­ба­с­тые го­лу­би; мол­ча ре­ют лас­точ­ки; ло­ша­ди фыр­ка­ют и жу­ют; со­ба­ки не ла­ют и сто­ят, смир­но по­ви­ли­вая хвос­та­ми. И дым­ком где-то пах­нет, и тра­вой…» [6, т. 10, 125], бо­га­тое кресть­ян­ское житьё: оп­рят­ные ам­ба­ры, из­бы с те­со­вы­ми кры­ша­ми, с «кру­то­гри­вы­ми конь­ка­ми» на них, рас­пис­ные став­ни, кош­ки на за­ва­лин­ках, «ру­со­куд­рые пар­ни» и «круг­ло­ли­цые мо­лод­ки» — ши­ро­кая кар­ти­на «до­вольст­ва, по­коя, из­быт­ка рус­ской воль­ной де­рев­ни» [6, т. 10, 126]. Как не по­хо­жа эта де­рев­ня на ни­щую, убо­гую и сво­им ма­те­ри­аль­ным со­сто­я­ни­ем, и сво­ей ду­хов­ностью де­рев­ню Бу­ни­на! При­род­ное бо­гат­ст­во рус­ской зем­ли в со­зна­нии Кузь­мы Кра­со­ва ни­как не со­от­но­сит­ся с кар­ти­на­ми ди­кой де­ре­вен­ской жиз­ни: му­жик на за­ва­лин­ке, «кра­ше в гроб кла­дут»; дев­чон­ка, на­жё­вы­ва­ю­щая для ре­бён­ка «сос­ку из чёр­но­го хле­ба»; ка­ра­уль­щик Аким, впус­тив­ший к же­не «в клеть» за пя­ти­ал­тын­ный чу­жо­го му­жи­ка [2, т. 3, 81–89]; «са­мый ни­щий и без­дель­ный му­жик во всей де­рев­не Се­рый», с гор­достью рас­ска­зы­ва­ю­щий о том, как лов­ко вы­дал за­муж свою дочь Мат­рёну; Де­нис­ка, «смерт­ным бо­ем» бью­щий сво­е­го от­ца; Мо­ло­дая, го­то­вая вый­ти за­муж за «зве­ря, ди­ка­ря» Де­нис­ку, лишь бы не остать­ся од­ной…

Дра­ма­ти­чес­кие судь­бы Мо­ло­дой, Од­но­двор­ки, На­стасьи Пет­ров­ны из «Де­рев­ни» про­дол­жа­ет ге­ро­и­ня рас­ска­за «Ста­ру­ха» (1916), у ко­то­рой муж «раз­бой­ник и пья­ни­ца», а она об­ре­че­на на «чу­жие уг­лы» и по­бо­ры под ок­на­ми. А ведь про­шло все­го чуть боль­ше трид­ца­ти лет! Ду­ма­ет­ся, что де­ло здесь не столь­ко во вре­ме­ни, сколь­ко в ав­тор­ском взгля­де. Тур­ге­не­ву по­след­них лет жиз­ни из­да­ле­ка, из Фран­ции, тос­ку­ю­ще­му по Рос­сии, де­рев­ня, как не­отъ­ем­ле­мая часть рус­ской жиз­ни, пред­став­ля­ет­ся имен­но та­кой — бла­го­по­луч­ной и сы­той. Бу­ни­ну, по­не­во­ле вверг­ну­то­му в бур­ный во­до­во­рот со­бы­тий 1905–1907 го­дов, в де­рев­не, в му­жи­ке ви­дит­ся глав­ный рас­сад­ник сти­хий­нос­ти — за­лог бу­ду­ще­го не­бла­го­по­лу­чия Рос­сии.

«Ста­ру­ха» — од­но из пер­вых про­ро­чес­ких ви­де­ний, мно­го­об­раз­но пред­став­лен­ных в «Сти­хотво­ре­ни­ях в про­зе». В 1878 го­ду, за пять лет до смер­ти, Тур­ге­нев, ощу­тив­ший в се­бе при­зна­ки ста­рос­ти, не мог не ду­мать о не­из­беж­нос­ти смер­ти. «Не уй­дёшь!» — гро­зит ли­ри­чес­ко­му ге­рою пре­сле­ду­ю­щая его урод­ли­вая, без­зу­бая ста­ру­ха. Бу­ни­ну 1910-х го­дов, увле­чён­но­му фи­ло­со­фи­ей буд­диз­ма, так­же близ­ка те­ма су­ет­нос­ти жиз­ни, об­ман­чи­вос­ти на­слаж­де­ний. В рас­ска­зе «Ста­ру­ха» он го­во­рит о все­об­щем при­твор­ст­ве, во­пло­ще­ни­ем ко­то­ро­го ста­но­вит­ся те­атр — ана­лог жиз­ни ре­аль­ной. В ду­хе буд­диз­ма Бу­нин под­чёр­ки­ва­ет вре­мен­ный ха­рак­тер кон­трас­та: бо­гат­ст­во — бед­ность, мо­ло­дость — ста­рость, смех — слёзы. Тя­жёлая жизнь де­рев­ни и «ис­тин­но раз­ли­ван­ное мо­ре ве­се­лия» в да­лёкой сто­ли­це — всё это те­ря­ет смысл, ста­но­вит­ся ни­чтож­ным и не­нуж­ным в све­те единст­ва всех пе­ред ли­цом смер­ти.

Сти­хотво­ре­ние в про­зе «Ка­мень» стро­ит­ся на ал­ле­го­рии: ка­мень — во­пло­ще­ние веч­нос­ти, его сто­ле­тия омы­ва­ют вол­ны, лас­ка­ют и вновь воз­вра­ща­ют­ся в оке­ан. Ли­ри­чес­кий ге­рой срав­ни­ва­ет ка­мень с собст­вен­ным серд­цем, серд­цем до­жи­ва­ю­ще­го жизнь че­ло­ве­ка, на ко­то­рое «не­дав­но со всех сто­рон хлы­ну­ли мо­ло­дые жен­ские ду­ши» [6, т. 10, 182]. У Бу­ни­на «Ка­мень» (1908) — боль­шой рас­сказ о пу­те­шест­вии в Иеру­са­лим, по свя­тым мес­там. Свя­щен­ный го­род пред­став­ля­ет­ся пу­те­шест­вен­ни­ку «ка­мен­ным ко­ри­до­ром», а «глы­ба ги­гант­ско­го кам­ня», ког­да-то быв­ше­го цент­ром свя­ти­ли­ща ца­ря Со­ло­мо­на, ны­не раз­ру­шен­но­го, — опло­том веч­нос­ти, про­ти­во­сто­я­щим все­му то­му, что со­зда­но че­ло­ве­чест­вом со вре­мен Со­ло­мо­на.

Про­ти­во­пос­тав­ле­ние веч­нос­ти при­ро­ды и мгно­ве­ния че­ло­ве­чес­кой жиз­ни про­дол­жа­ют «Раз­го­вор» Тур­ге­не­ва и «Гос­по­дин из Сан-Фран­цис­ко» Бу­ни­на. Двум ка­мен­ным «гро­ма­дам», «ве­ли­ка­нам» в «сти­хотво­ре­нии» Тур­ге­не­ва, для ко­то­рых «ты­ся­чи лет — од­на ми­ну­та», ко­по­ша­щи­е­ся вни­зу лю­ди ка­жут­ся «ко­зяв­ка­ми», «дву­нож­ка­ми», и веч­ной при­ро­де нет де­ла до их ни­чтож­ных су­деб [6, т. 10, 127]. Пос­ле смер­ти гос­по­ди­на из Сан-Фран­цис­ко ни­че­го не из­ме­ни­лось в при­ро­де: ут­ром всё так же «озо­ло­ти­лась про­тив солн­ца, вос­хо­дя­ще­го за да­лёки­ми си­ни­ми го­ра­ми Ита­лии, чис­тая и чёт­кая вер­ши­на Мон­те-Со­ля­ро», про­дол­жа­ла жить «це­лая стра­на, ра­дост­ная и пре­крас­ная», и ту­ман­но-ла­зур­ны­ми, ещё по-ут­рен­не­му зыб­ки­ми бы­ли «мас­си­вы Ита­лии, её близ­ких и да­лёких гор, кра­со­ту ко­то­рых бес­силь­но вы­ра­зить че­ло­ве­чес­кое сло­во» [2, т. 4, 326].

Те­ма не­из­беж­нос­ти «ухо­да» и ра­венст­ва всех пе­ред ли­цом смер­ти — не­важ­но, кто ты: че­ло­век или пред­ста­ви­тель жи­вот­но­го ми­ра («Со­ба­ка» — «Сны Чан­га»), друг или со­пер­ник («Со­пер­ник» — «Братья») — раз­нос­то­рон­не пред­став­ле­на в твор­чест­ве Тур­ге­не­ва и Бу­ни­на. Вдруг об­на­жив­ши­е­ся че­ре­па гос­тей в «пыш­но осве­щён­ной за­ле» («Че­ре­па») или «льдис­тая, гро­хо­чу­щая вол­на», уно­ся­щая всех в «тем­но­ту веч­ную» («Ко­нец све­та») у Тур­ге­не­ва, на­стиг­ну­тый вне­зап­но «уда­ром» в рас­цве­те сво­их пла­нов на жизнь гос­по­дин из Сан-Фран­цис­ко, князь и юро­ди­вый, упо­ко­ив­ши­е­ся в со­сед­них мо­ги­лах («Иоанн Ры­да­лец») у Бу­ни­на, без­вре­мен­но ушед­шая же­на мо­ло­до­го из­воз­чи­ка (Тур­ге­нев, «Ма­ша»), «за­дав­лен­ная, за­мя­тая тол­пой» Алек­сан­дра Ва­силь­ев­на (Бу­нин, «Ча­ша жиз­ни») — это сви­де­тельст­ва брен­нос­ти все­го зем­но­го и од­нов­ре­мен­но — рав­но­ду­шия Бо­га к люд­ским стра­да­ни­ям.

Мо­тив кон­ца жиз­ни гла­венст­ву­ет в «Сти­хотво­ре­ни­ях в про­зе», в «Кла­ре Ми­лич», в ли­ри­чес­кой ми­ни­а­тю­ре «Песнь тор­жест­ву­ю­щей люб­ви» Тур­ге­не­ва и в про­из­ве­де­ни­ях Бу­ни­на: «Жизнь Ар­сень­е­ва», «Тём­ные ал­леи». И Тур­ге­нев, и Бу­нин со­зда­ва­ли свои «за­кат­ные» про­из­ве­де­ния на за­клю­чи­тель­ном эта­пе жиз­ни: Тур­ге­нев — в кон­це 70-х — в на­ча­ле 80-х го­дов XIX ве­ка, Бу­нин в 30-40-е го­ды ве­ка ХХ, вда­ли от ро­ди­ны, от той «сре­дин­ной Рос­сии», с ко­то­рой бы­ли свя­за­ны вос­по­ми­на­ния о мо­ло­дос­ти, близ­ких лю­дях, род­ной при­ро­де, пер­вой люб­ви. Осо­зна­ние не­воз­мож­нос­ти воз­вра­та на ро­ди­ну, в мо­ло­дость, чувст­во ста­рос­ти, овла­де­ва­ю­щее че­ло­ве­ком по­сте­пен­но, но не­ук­лон­но; го­раз­до бо­лее об­ост­рён­ное, чем в мо­ло­дые го­ды, чувст­во смер­ти при­да­ют по­след­ним про­из­ве­де­ни­ям пи­са­те­лей тра­ги­чес­кий от­те­нок. «Под го­ру по­шла до­ро­га» — ме­та­фо­ра за­ка­та жиз­ни, ста­рос­ти, ко­то­рую вы­во­дит ли­ри­чес­кий ге­рой сти­хотво­ре­ния в про­зе «Ста­рик». «Со­жмись и ты, уй­ди в свои вос­по­ми­на­ния… не гля­ди впе­рёд, бед­ный ста­рик!» [6, т. 10, 154] — со­ве­ту­ет ге­рою и са­мо­му се­бе Тур­ге­нев. Тех же прин­ци­пов при­дер­жи­ва­ет­ся и ли­ри­чес­кий ге­рой Бу­ни­на.

Тра­ге­дия «не­во­з­вра­та» — в про­ш­лое, в мо­ло­дость, в лю­бовь — при­да­ёт ког­да-то ре­аль­ным со­бы­ти­ям и лю­дям мис­ти­чес­кий оре­ол, по­это­му в цик­ле Тур­ге­не­ва так мно­го «снов», «ви­де­ний», всё оку­та­но фан­тас­ти­чес­кой дым­кой: ви­де­ние пре­сле­ду­ю­щей пут­ни­ка смер­ти («Ста­ру­ха»), во сне ге­рою чу­дит­ся ги­гант­ская вол­на, унич­то­жа­ю­щая всё на сво­ем пу­ти («Ко­нец све­та»), во­пло­ще­ни­ем люб­ви и счастья ста­но­вит­ся лод­ка, ко­то­рой во сне пра­вит не ве­тер, «а на­ши собст­вен­ные иг­ра­ю­щие серд­ца» [6, т. 10, 153] («Ла­зур­ное цар­ст­во»). «Сни­лось мне» — так на­чи­на­ет­ся сти­хотво­ре­ние в про­зе «На­се­ко­мое», где пред­вест­ни­ком смер­ти ста­но­вит­ся «стран­ная му­ха»; ви­де­ние в церк­ви, ког­да сре­ди «ру­сых кресть­ян­ских го­лов» воз­ни­ка­ет ли­цо, «по­хо­жее на все че­ло­ве­чес­кие ли­ца», но чувст­во­ва­лось, что это Хрис­тос («Хрис­тос»). В «сти­хотво­ре­нии» «Встре­ча» смерть при­хо­дит к ге­рою во сне в раз­ных об­ли­чи­ях — ста­ру­хи, мо­ло­дой жен­щи­ны; «бла­го­го­вей­ный страх» в от­но­ше­нии к при­ро­де ге­рой ощу­ща­ет то­же во сне («При­ро­да»); ге­рою «По­след­не­го сви­да­ния» «чу­ди­лась» встре­ча с умер­шей воз­люб­лен­ной: «вы­со­кая, ти­хая, бе­лая жен­щи­на со­еди­ни­ла на­ши ру­ки… Она на­всег­да при­ми­ри­ла нас» [6, т. 10, 147]. Этот ряд тур­ге­нев­ских «ви­де­ний» и «снов» мож­но про­дол­жить, и в их кон­тек­с­те са­ма жизнь пред­ста­ёт как не­кое сно­ви­де­ние, ко­нец ко­то­ро­го не­из­бе­жен.

У Бу­ни­на так­же про­яв­ля­ет­ся «склон­ность к обоб­ще­нию та­инст­вен­ных яв­ле­ний при­ро­ды», «свое­об­раз­ный мис­ти­чес­кий уклон… но этот мис­ти­цизм так при­кре­пил­ся к ре­аль­но­му, так свя­зал­ся с ним, что не зна­ешь, где кон­ча­ет­ся од­но и на­чи­на­ет­ся дру­гое» [3, 475]. Ар­хи­ре­аль­ная кар­ти­на да­на в на­ча­ле рас­ска­за «Иоанн Ры­да­лец»: се­ло Греш­ное, вок­зал, «ве­ли­ко­леп­ный по­езд», пас­са­жи­ры, про­гу­ли­ва­ю­щи­е­ся по пер­ро­ну, — ге­не­рал, ан­гли­ча­нин, и пред­ста­ви­те­ли мест­но­го на­се­ле­ния — му­жик, жан­дарм; всё обы­ден­но и прос­то, но эта кар­тин­ка ре­аль­ной жиз­ни, как и глав­ный кон­траст в рас­ска­зе: юро­ди­вый — князь — по­мо­га­ет рас­крыть глу­бин­ный смысл про­ти­во­пос­тав­ле­ний: су­ет­ность жиз­ни, ни­чтож­ность сию­ми­нут­ных страс­тей и же­ла­ний — единст­во всех пе­ред не­из­беж­ностью смер­ти.

В рас­ска­зе «Свя­тые» (1914) Бу­нин про­дол­жа­ет про­ти­во­пос­тав­ле­ние жиз­ни ви­ди­мой и мни­мой. Ви­ди­мая жизнь — это «ве­сёлая, празд­нич­ная жизнь» бо­га­то­го до­ма, блеск све­чей, иг­ра в кар­ты, стол, «устав­лен­ный за­кус­ка­ми, по­су­дой и раз­но­цвет­ны­ми гра­фи­на­ми» [2, т. 4, 233], а в хо­лод­ных «дя­ди­ных ком­на­тах» — быв­ший слу­га Ар­се­нич, при­хо­див­ший «ра­за два-три в год по­ви­дать сво­их гос­под» [2, т. 4, 234]. В этом рас­ска­зе, как и в дру­гих, со­здан­ных в 1910-е го­ды, наибо­лее пол­но вы­ра­зи­лись ре­ли­ги­оз­ные пред­по­чте­ния Бу­ни­на, так до кон­ца не про­яс­нён­ные ни им са­мим, ни мно­го­чис­лен­ны­ми кри­ти­ка­ми. Хрис­ти­ан­ское на­ча­ло до­пол­ня­ет увле­че­ние буд­диз­мом, в ито­ге, и над тем, и над дру­гим на­ви­са­ет угро­за раз­об­ла­че­ния. От­сут­ст­вие под­лин­ной ре­ли­ги­оз­нос­ти сбли­жа­ет ге­ро­ев Тур­ге­не­ва и Бу­ни­на с их со­зда­те­ля­ми.

Ми­фо­ло­ги­чес­кое со­зна­ние, об­ла­да­те­ля­ми ко­то­ро­го бы­ли и Тур­ге­нев, и Бу­нин, ос­но­ва­но на идее веч­но­го пов­то­ре­ния, веч­но­го дви­же­ния по кру­гу в бес­ко­неч­ном разо­мкну­том прост­ранст­ве, где гра­ни­цы меж­ду ре­аль­ным и ил­лю­зор­ным раз­мы­ты. Миф по­мо­га­ет вос­ста­но­вить раз­ру­шен­ное, най­ти не­кий ар­хе­тип. При­ро­да яв­ля­ет­ся веч­ным на­блю­да­те­лем жиз­ни че­ло­ве­чест­ва, имен­но она со­став­ля­ет «ми­фо­по­э­ти­чес­кий хро­но­топ» [5, 341]. Воз­ни­ка­ет ми­фо­по­э­ти­чес­кая мо­дель ми­ра, где путь по­ни­ма­ет­ся как дви­же­ние «к сак­раль­но­му цент­ру… вплоть до со­вме­ще­ния се­бя с этим сак­раль­ным цент­ром, обо­зна­ча­ю­щим пол­но­ту бла­го­да­ти, при­час­тия, освя­щён­нос­ти» [5, 341].

В тур­ге­нев­ско-бу­нин­ском ми­ре «сак­раль­ным цент­ром» яв­ля­ет­ся лю­бовь. «Ве­ли­кое, не­смет­ное мно­жест­во гре­хов при­кры­ва­ет лю­бовь» [2, т. 4, 241], — утверж­да­ет Ар­се­нич, рас­ска­зы­вая ма­лень­ким бар­чу­кам ис­то­рии двух греш­ни­ков, Еле­ны, «алч­ной блуд­ни­цы» [2, т. 4, 237], ко­то­рая, «по­лю­бив­ши од­но­го до гро­бо­вой доски», бы­ла из­гна­на из мо­на­с­ты­ря, ку­да при­шла за по­мощью, а пос­ле смер­ти бы­ла объ­яв­ле­на свя­той, и Во­ни­фа­тия, «от­пе­то­го бо­ку­ти­ра, бес­пут­ной го­ло­вуш­ки» [2, т. 4, 242], жи­ву­ще­го в гре­хе с «гос­по­жой Аг­ла­и­дой», ко­то­рый «при­нял меч­ное се­че­ние», всту­пив­шись за «свя­тых хрис­ти­ан». За­ве­су над «чу­де­са­ми» при­от­кры­ва­ет фи­наль­ная фра­за рас­сказ­чи­ка: «Греш­ный че­ло­век, — уж очень мне его ку­раж нра­вит­ся» [2, т. 4, 246], — под­во­дит итог по­дви­гам Во­ни­фа­тия Ар­се­нич. «Ку­раж» — то, что де­ла­ет че­ло­ве­ка су­щест­вом зем­ным, во­пре­ки обе­ща­ни­ям рая в за­гроб­ной жиз­ни, нир­ва­ны вза­мен сан­са­ры; он ра­ду­ет­ся каж­до­му ми­гу жиз­ни, ка­кой бы тяж­кой она ни бы­ла. Ар­се­нич, ко­то­рый «округ гос­под весь свой век ку­ко­вал», при­зна­ёт­ся: «И ка­бы моя во­ля, про­жил бы я на све­те ты­щу лет!» [2, т. 4, 242.] Ге­ро­и­ня рас­ска­за «Аг­лая» (1916), став «не­вес­тою не­бес­ною», при­нес­ла оби­те­ли и от­шель­ни­ку о. Ро­ди­о­ну «сла­ву бу­ду­щую» и бо­гат­ст­во. Но ока­за­лось, что «с ли­цом че­ло­ве­чес­ким» не так лег­ко рас­стать­ся. Как и в слу­чае с Ар­се­ни­чем, сло­ва уми­ра­ю­щей Аг­лаи об­ра­ще­ны бы­ли не к не­бу, не к оби­те­ли и не к о. Ро­ди­о­ну, а к зем­ле: «И те­бе, ма­ти-зем­ля, со­гре­ши­ла есмь ду­шой и те­лом — прос­тишь ли ме­ня?» [2, т. 4, 369.]

Борь­ба меж­ду пре­крас­ным ми­гом зем­ной жиз­ни и об­ре­чён­ностью че­ло­ве­ка на ис­чез­но­ве­ние наибо­лее пол­но от­ра­жа­ет­ся в люб­ви. «Окры­лён­ная» лю­бовь ге­ро­ев Тур­ге­не­ва, ко­то­рая под­ни­ма­ет и уво­дит че­ло­ве­ка «от огра­ни­чен­ной зем­ной сфе­ры в бес­ко­неч­ную даль» [1, 29], по­сто­ян­на и сре­ди ге­ро­ев Бу­ни­на.

Зем­ля­ки-пи­са­те­ли бы­ли по­клон­ни­ка­ми од­но­го и то­го же жен­ско­го ти­па: в не слиш­ком длин­ных «дон­жу­ан­ских спис­ках» обо­их — яр­кие брю­нет­ки, с круп­ны­ми чер­та­ми ли­ца и ог­ром­ны­ми пре­крас­ны­ми гла­за­ми: По­ли­на Ви­ар­до, Оль­га Тур­ге­не­ва, Юлия Врев­ская, Ма­рия Са­ви­на — Вар­ва­ра Па­щен­ко, Ан­на Цак­ни, Ве­ра Му­ром­це­ва, Га­ли­на Куз­не­цо­ва. Вот как пред­став­ля­ет свою воз­люб­лен­ную ли­ри­чес­кий ге­рой ав­то­био­гра­фи­чес­кой ис­по­ве­ди Тур­ге­не­ва «До­воль­но»: «…а я во­об­ра­жу, что ты си­дишь пе­ре­до мною и гля­дишь на ме­ня тво­и­ми лас­ко­вы­ми и в то же вре­мя поч­ти до стро­гос­ти вни­ма­тель­ны­ми гла­за­ми. О не­за­бы­ва­е­мые гла­за! <…> Кто при­ни­ма­ет в свою ду­шу ваш взгляд — этот взгляд, ко­то­рый как буд­то вы­те­ка­ет из не­ве­до­мой глу­би­ны, по­доб­но тем та­инст­вен­ным клю­чам, как вы, и свет­лым, и тём­ным, ко­то­рые бьют на са­мом дне тес­ных до­лин, под на­ве­са­ми скал» [6, т. 7, 222].

Гла­за кня­ги­ни Р. в «От­цах и де­тях» объ­яс­ня­ют фа­таль­ную при­вя­зан­ность к ней кра­сав­ца-арис­то­кра­та Пав­ла Пет­ро­ви­ча Кир­са­но­ва: «Во всём ли­це её толь­ко и бы­ло хо­ро­ше­го, что гла­за, и да­же не са­мые гла­за — они бы­ли не­ве­ли­ки и се­ры, — но взгляд их, быст­рый и глу­бо­кий, бес­печ­ный до уда­ли и за­дум­чи­вый до уны­ния, — за­га­доч­ный взгляд» [6, т. 7, с. 30]. А вот порт­рет Вар­ва­ры Пав­лов­ны Ко­робь­и­ной, бу­ду­щей же­ны Лав­рец­ко­го: «…чут­кая, мо­ло­дая кровь иг­ра­ла в каж­дой чер­те её смуг­ло­го, круг­ло­го, ми­ло­вид­но­го ли­ца; изящ­ный ум ска­зы­вал­ся в пре­крас­ных гла­зах, вни­ма­тель­но и мяг­ко гля­дев­ших из-под тон­ких бро­вей» [6, т. 6, 44]. Зи­на За­се­ки­на «оза­ри­ла» ге­роя «Пер­вой люб­ви» «яс­ным и быст­рым взгля­дом… Ког­да гла­за её, боль­шей частью по­лу­при­щу­рен­ные, от­кры­ва­лись во всю ве­ли­чи­ну свою, — её ли­цо из­ме­ня­лось со­вер­шен­но: точ­но свет про­ли­вал­ся по нём» [6, т. 6, 311].

На­деж­да в «Тём­ных ал­ле­ях» Бу­ни­на — «тем­но­во­ло­сая, чер­ноб­ро­вая, с тём­ным пуш­ком на верх­ней гу­бе…». У Му­зы Граф («Му­за») — «гла­за цве­та жёлу­дя, на длин­ных рес­ни­цах, на ли­це и на во­ло­сах под шляп­кой блес­тят кап­ли дождя» [2, т. 7, 31]; «тём­ные во­ло­сы, яс­ный взгляд» у ге­ро­и­ни «Позд­не­го ча­са»; смуг­лая ко­жа, чёр­ные гла­за и чёр­ные бро­ви у Ру­си («Ру­ся»). Ва­ле­рия — «с гу­с­ты­ми тём­ны­ми во­ло­са­ми, с бар­хат­ны­ми бро­вя­ми, поч­ти срос­ши­ми­ся, с гроз­ны­ми гла­за­ми цве­та чёр­ной кро­ви, с го­ря­чим тём­ным ру­мян­цем на за­го­ре­лом ли­це» [2, т. 7, 82] («Зой­ка и Ва­ле­рия»). Жен­щи­на «с чёр­ны­ми во­ло­са­ми на пря­мой про­бор и чёр­ны­ми гла­за­ми» — ге­ро­и­ня рас­ска­за «В Па­ри­же» [2, т. 7, 111]. «А у нее кра­со­та бы­ла ка­кая-то ин­дей­ская, пер­сид­ская: смуг­ло-ян­тар­ное ли­цо, ве­ли­ко­леп­ные и не­сколь­ко зло­ве­щие в сво­ей гус­той чер­но­те во­ло­сы, мяг­ко блес­тя­щие, как чёр­ный со­бо­лий мех, бро­ви, чёр­ные, как бар­хат­ный уголь, гла­за» [2, т. 7, 240], — та­ко­ва ге­ро­и­ня «Чис­то­го по­не­дель­ни­ка». Внеш­нее сходст­во рож­да­ет и бли­зость ду­хов­ную.

Тра­ги­чес­кое в лю­бов­ных кол­ли­зи­ях ге­ро­ев Тур­ге­не­ва и Бу­ни­на обу­с­лов­ле­но крат­костью пре­бы­ва­ния че­ло­ве­ка на зем­ле. «Ну да, че­ло­век по­лю­бил, за­го­рел­ся, за­ле­пе­тал о веч­ном бла­женст­ве, о бес­смерт­ных на­слаж­де­ни­ях, смот­ришь: дав­ным-дав­но уже нет сле­да то­го чер­вя, ко­то­рый вы­ел по­след­ний оста­ток его ис­сох­ше­го язы­ка», — раз­мыш­ля­ет ге­рой «ав­то­био­гра­фи­чес­кой ис­по­ве­ди» «До­воль­но» [6, т. 7, 211]. «Угне­та­ю­щее со­зна­ние на­зван­но­го про­ти­во­ре­чия бы­ло спо­соб­но при­во­дить ав­то­ра „От­цов и де­тей“ к край­не­му пес­си­миз­му, по­рой от­ча­я­нию», — пи­шет со­вре­мен­ный ис­сле­до­ва­тель [3, 13]. При­чи­ны лю­бов­ной тра­ге­дии не­из­мен­ны: «бес­смерт­ное» лю­бов­ное счастье ока­зы­ва­ет­ся не­воз­мож­ным, толь­ко раз­лу­ка или смерть мо­гут длить лю­бовь веч­но. Это хо­ро­шо по­ни­ма­ют ге­рои Тур­ге­не­ва: «У счастья нет зав­траш­не­го дня; у не­го есть на­сто­я­щее — и то не день, а мгно­ве­ние», — утверж­да­ет ге­рой по­вес­ти «Ася». У Бу­ни­на лю­бовь воз­ве­де­на в ка­те­го­рию ми­га: ге­рои и ге­ро­и­ни «Сол­неч­но­го уда­ра», «Ви­зит­ных кар­то­чек», «Ру­си», «Чис­то­го по­не­дель­ни­ка», «Ми­ти­ной люб­ви», дру­гих рас­ска­зов, пе­ре­жи­вая ми­ну­ты счастья, по­ни­ма­ют его крат­ков­ре­мен­ность и зыб­кость. И хо­тя лю­бовь у обо­их пи­са­те­лей воз­ве­де­на в ка­те­го­рию ми­га, жизнь без неё те­ря­ет вся­кий смысл.

Под­во­дя ито­ги, сле­ду­ет ска­зать, что в твор­чест­ве И. А. Бу­ни­на име­ет мес­то це­лый ряд «пе­ре­кли­чек» с твор­чест­вом И. С. Тур­ге­не­ва, и это не прос­то еди­нич­ные со­впа­де­ния сю­жет­но-те­ма­ти­чес­ко­го, об­раз­но­го, сти­ле­во­го пла­на. Общ­ность рож­да­ет­ся из бли­зос­ти ми­ро­вос­при­я­тия, эти­чес­ких, фи­ло­соф­ско-ре­ли­ги­оз­ных, эс­те­ти­чес­ких взгля­дов двух пи­са­те­лей. Бу­нин про­дол­жил ху­до­жест­вен­ное вос­со­з­да­ние кар­тин рус­ской жиз­ни, столь пол­но пред­став­лен­ное в твор­чест­ве Тур­ге­не­ва, его фи­ло­соф­ские раз­мыш­ле­ния о со­от­не­сен­нос­ти зем­но­го и веч­но­го, о си­ле лю­бов­но­го чувст­ва и раз­но­об­ра­зии про­яв­ле­ния его в че­ло­ве­чес­ких от­но­ше­ни­ях.
 

 Ли­те­ра­ту­ра

1. Ledré Ch. Trois romanciers russes: I. Bounine, A. Kouprine, M. Aldanov. Nouvelles éditions latines. Paris, 1930.

2. Бу­нин И. А. Со­бра­ние со­чи­не­ний. В 9 т. М., 1965.

3. Нед­з­вец­кий В. А. Лю­бовь в жиз­ни тур­ге­нев­ско­го ге­роя // Ли­те­ра­ту­ра в шко­ле. 2006. № 11. С. 11–14.

4. ОГ­Л­МТ. Ф. 14 (И. А. Бу­нин). Ед. хр. 12.

5. То­по­ров В. Н. Прост­ранст­во // Ми­фы на­ро­дов ми­ра. М., 1992. Т. 2. С. 341.

6. Тур­ге­нев И. С. Пол­ное со­бра­ние со­чи­не­ний и пи­сем. В 30 т. М., 1970.