По волне моей памяти

Freckes
Freckes

Яна Симон

Об авторе

И всё же не робей

Беседы с Кристой и Герхардом Вольф (Перевод Людмилы Болотновой)

ЯС — Яна Си­мон
КВ — Крис­та Вольф
ГВ — Гер­хард Вольф

Бер­лин — Пан­ков, 22. Ав­густ 1998

(Про­дол­же­ние. На­ча­ло в № 18)

На­сту­пил ве­чер. Мой дед при­го­то­вил ужин. И мы пе­ре­хо­дим в зал. На сте­нах ви­сят кар­ти­ны ху­дож­ни­ков, с ко­то­ры­ми дру­жи­ли или бы­ли зна­ко­мы мои пра­ро­ди­те­ли. Мы си­дим за оваль­ным раз­движ­ным сто­лом. Во вре­мя празд­ни­ков здесь со­би­ра­ет­ся вся семья. Мы едим, пьём ви­но, ко­то­рое мой дед на­шел спе­ци­аль­но, и про­дол­жа­ем раз­го­вор.

КВ. С тех пор как я на­ча­ла ра­бо­тать над «Об­ра­за­ми дет­ст­ва», я сно­ва и сно­ва спра­ши­ваю се­бя: по­че­му для ме­ня это ста­ло ка­та­стро­фой, ког­да я узна­ла об унич­то­же­нии ев­ре­ев?
ГВ. Что зна­чит ка­та­стро­фой? Это всё же как-то уж слиш­ком!
КВ. Ког­да я узна­ла, что на­ци­с­ты дейст­ви­тель­но де­ла­ли в Гер­ма­нии…
ГВ. Ну и как вы­гля­де­ла эта ка­та­стро­фа?

КВ. Пос­ле на­ше­го бег­ст­ва, ког­да мы об­ос­но­ва­лись в Гам­ме­ли­не, в этой де­рев­не зем­ли Мек­лен­бург, пом­ню в точ­нос­ти, как мы по­еха­ли в 1946 го­ду на вок­зал встре­чать мо­е­го от­ца. Пос­ле вой­ны мы встре­ти­лись у мо­е­го дя­ди, мой па­па при­был ту­да пос­ле го­да пре­бы­ва­ния в рус­ском пле­ну, и от­ту­да он сра­зу нам на­пи­сал, что он при­ехал. Мы за­ка­за­ли по­воз­ку и по­еха­ли на вок­зал. Из по­ез­да вы­са­жи­ва­лось мно­жест­во дру­гих лю­дей, ко­то­рые так­же воз­вра­ща­лись из пле­на. Тог­да-то и сто­ял там этот че­ло­век в оч­ках с эма­ли­ро­ван­ной опра­вой, ко­то­рые он за­кре­пил при по­мо­щи ре­зин­ки, на­де­той на уши. У не­го не бы­ло во­лос, на нём бы­ло не­что сши­тое из уни­фор­мы, и он был, как го­во­рит­ся, толь­ко ко­жа и кос­ти. У мо­ей ма­мы бы­ла в то вре­мя боль­ная щи­то­вид­ка, и она то­же бы­ла по­хо­жа на со­ло­мин­ку по­сре­ди по­ля. Оба не узна­ли друг дру­га и про­шли ми­мо. Ког­да они про­хо­ди­ли вто­рой раз ми­мо друг дру­га, она спро­си­ла: «От­то?» Он: «Гер­та?» Ужас­но! Я то­же не узна­ла мо­е­го от­ца. На об­рат­ном пу­ти, как толь­ко на­ша ма­ши­на при­бли­зи­лась к кресть­ян­ско­му дво­ру, у окон си­де­ли мно­гие бе­жен­цы и пе­ли: «Лу­на взо­шла», при­вет­ст­вуя мо­е­го от­ца. Мне ка­за­лось всё это ужас­ным. По­том все со­бра­лись на кух­не. В до­ме жи­ли к то­му мо­мен­ту от пя­ти­де­ся­ти до шес­ти­де­ся­ти че­ло­век: бе­жен­цы, быв­шие узни­ки конц­ла­ге­рей. Я од­на ушла в ком­на­ту и се­ла в крес­ло. Тётя Эль­фри­да по­до­шла ко мне и ска­за­ла: «Оставь, Крис­тель, всё вер­нёт­ся. И твой па­па ста­нет та­ким, ка­ким был!»

ЯС. У те­бя бы­ло чувст­во, что это боль­ше не твой отец?

КВ. Мы все спа­ли в од­ной ма­лю­сень­кой ка­мор­ке. И по но­чам я слы­ша­ла борь­бу, мой отец, ви­ди­мо, хо­тел сно­ва сбли­зит­ся с мо­ей ма­терью, а она го­во­ри­ла всег­да: «Оставь, От­то! Оставь!» Ког­да я слы­ша­ла, как моя мать отвер­га­ет мо­е­го от­ца, я зли­лась на неё, так как он всё же был её му­жем и мо­им от­цом, но в то же вре­мя я так­же по­ни­ма­ла и её. Мне бы­ло тог­да шест­над­цать лет.

ЯС. Вой­на по­га­си­ла лю­бовь?

КВ. Мой отец был тог­да по­хож на мор­щи­нис­то­го ста­ри­ка рос­том в во­семь­де­сят пять фун­тов. Он ел всё, что да­ва­ла ему хо­зяй­ка ху­то­ра, до­едал все остат­ки. Я по­ни­ма­ла его. С дру­гой сто­ро­ны, это вы­гля­де­ло ужас­но — как мой отец про­гла­ты­вал каж­дый ма­лю­сень­кий ку­со­чек. Моя ма­ма вос­при­ни­ма­ла это так же.

ЯС. Это за­де­ва­ло?
КВ. Это бы­ло уни­зи­тель­но.
ЯС. Ког­да ты его сно­ва при­зна­ла как от­ца?
КВ. До­ста­точ­но быст­ро.
ЯС. Он мно­го рас­ска­зы­вал о вой­не?

КВ. Во­об­ще ни­че­го. Толь­ко од­наж­ды, ког­да мы уже жи­ли в Бад-Фран­кен­ха­у­зе­не, и он сно­ва стал ува­жа­е­мым че­ло­ве­ком, ру­ко­во­ди­те­лем при­юта, всё сно­ва бы­ло в по­ряд­ке, семья со­бра­лась вмес­те, и все мы вы­гля­де­ли сно­ва так, как и долж­ны бы­ли бы вы­гля­деть, мы од­наж­ды от­пра­ви­лись на про­гул­ку. И вот тог­да мой отец мне ска­зал: «Слу­шай Крис­тель, од­но я хо­чу те­бе ска­зать, че­ло­век ужа­сен, за­пом­ни это!» Та­ко­го я от мо­е­го от­ца ни­как не ожи­да­ла, по­то­му что, по су­ти, он всег­да был очень пра­виль­ным че­ло­ве­ком.

ЯС. Я вспо­ми­наю, как он мне од­наж­ды рас­ска­зал, мне тог­да бы­ло де­сять лет, как его сна­ча­ла за­нес­ло сне­гом, а по­том он был спа­сен.
КВ. Это бы­ло в Пер­вую ми­ро­вую. Во вто­рую — он чуть не умер от го­ло­да.
ЯС. Как вы, в кон­це кон­цов, ока­за­лись во Фран­кен­ха­у­зе­не?

КВ. Как толь­ко мой отец бо­лее-ме­нее окреп, в нём тот­час про­снул­ся ин­стинкт, что он обя­зан со­дер­жать свою семью. Он ра­бо­тал тог­да в стра­хо­вой ком­па­нии в Шве­ри­не, и там его спро­си­ли, не хо­чет ли он стать ру­ко­во­ди­те­лем при­юта. Итак, мы упа­ко­ва­ли все на­ши ве­щи, ко­то­рые нам уда­лось спас­ти. Это бы­ло один­над­цать ба­у­лов и один рюк­зак, из ко­то­ро­го вы­гля­ды­ва­ла руч­ка от ско­во­род­ки. При­ютом во Фран­кен­ха­у­зе­не бы­ла вил­ла. Ког­да мы ту­да при­еха­ли, нам по­ка­за­лось, что это сон. Там сто­я­ла ме­бель от на­хо­див­ших­ся там до это­го эсэсов­цев. Бы­ли да­же кро­ва­ти. Это бы­ло не­ве­ро­ят­но! Мы жи­ли на ниж­нем эта­же. И с то­го мо­мен­та у нас по­яви­лось чувст­во, что мы сно­ва лю­ди. Ведь до это­го как бе­жен­цы всег­да по­ка­зы­ва­ли кресть­я­нам преж­ние уце­лев­шие фо­то­гра­фии: «У нас то­же ког­да-то был дом! У нас то­же ког­да-то бы­ли день­ги! Мы то­же кем-то бы­ли!»

Мой дед на­чи­на­ет уби­рать со сто­ла. Меж­ду тем зво­нит те­ле­фон. Он ухо­дит на не­ко­то­рое вре­мя. Я си­жу с мо­ей ба­буш­кой в гос­ти­ной, мы про­дол­жа­ем раз­го­вор. Во­прос о кру­ше­нии её пред­став­ле­ний, ког­да она узна­ла о пре­ступ­ле­ни­ях на­цис­тов, остал­ся без от­ве­та.

ЯС. Я бы хо­те­ла вер­нуть­ся ещё раз к тво­е­му по­бе­гу из Ланд­с­бер­га. Ты мо­жешь при­пом­нить о том дне, ког­да ста­ло по­нят­но, что те­перь вы долж­ны бе­жать.

КВ. Да, я пом­ню каж­дую ми­ну­ту. Это был ко­нец ян­ва­ря 1945 го­да. Уже не­сколь­ко не­дель че­рез наш го­род тя­ну­лись бе­жен­цы, иду­щие с Вос­то­ка. У нас квар­ти­ро­ва­ли на­ши дво­ю­род­ные братья и сёст­ры. За­ня­тий боль­ше не бы­ло. В мо­ей шко­ле был ла­за­рет, там так­же раз­ме­ща­ли бе­жен­цев. Мы им по­мо­га­ли. Я ча­са­ми де­ла­ла бу­тер­бро­ды с ли­вер­ной кол­ба­сой. Но боль­ше все­го мне нра­ви­лось во­зить­ся с деть­ми и рас­ска­зы­вать им сказ­ки. Там бы­ла бе­ре­мен­ная жен­щи­на на боль­шом сро­ке с че­ты­рёх­лет­ним ре­бён­ком. Она со­вер­шен­но не зна­ла, что ей с ним де­лать. Я при­шла до­мой и по­тре­бо­ва­ла: «Мы долж­ны взять это­го ре­бён­ка!» Мои ро­ди­те­ли ска­за­ли, что не мо­гут это­го сде­лать, за это я их воз­не­на­ви­де­ла. Они умал­чи­ва­ли то, что вско­ре нам са­мим, ско­рее все­го, при­дет­ся уез­жать. Это бы­ла очень тя­жёлая зи­ма, всё вре­мя шли и шли бе­жен­цы. Они про­хо­ди­ли ми­мо на­ше­го до­ма по сне­гу, мно­гие бы­ли без са­пог с рас­пух­ши­ми, вос­па­лён­ны­ми но­га­ми, а мы всё ещё ду­ма­ли, что нас это всё не кос­нет­ся. До то­го са­мо­го мо­мен­та, ког­да од­наж­ды, ра­но ут­ром, я про­сну­лась, а в на­шем ко­ри­до­ре уже сто­я­ло мно­жест­во раз­ных меш­ков и пол­ностью за­би­тых ве­ща­ми тю­фя­ков. Это озна­ча­ло, что вот-вот по­явит­ся на ма­ши­не дя­дя Макс, и мы долж­ны бе­жать! Взрос­лые всё от­ре­гу­ли­ро­ва­ли. Дя­дя Макс при­ехал на трак­то­ре с ку­зо­вом (транс­порт­ный трак­тор. — При­меч. пер.) и со­брал всех родст­вен­ни­ков: де­душ­ки, ба­буш­ки, все дво­ю­род­ные братья и сёст­ры, жё­ны, мужья и все их родст­вен­ни­ки — всех за­бра­лись в ку­зов. Я си­де­ла на­вер­ху на на­би­том ве­ща­ми спаль­ном меш­ке, а вни­зу сто­я­ла моя ма­ма и го­во­ри­ла: «Я оста­юсь здесь!» Она хо­те­ла со­хра­нить дом для на­ше­го от­ца. И она дейст­ви­тель­но оста­лась там.
ЯС. Ты ду­ма­ла, что боль­ше её не уви­дишь. КВ. Я по­ки­да­ла го­род, и у ме­ня бы­ло толь­ко две мыс­ли в го­ло­ве: моя ро­ди­на по­те­ря­на, мы ту­да уже ни­ког­да не вер­нём­ся; ма­му я по­те­ря­ла, её я боль­ше уже ни­ког­да не уви­жу.
ЯС. Что это озна­ча­ло для те­бя тог­да — Ро­ди­на?

КВ. Этот го­род, этот дом. Всё то, к че­му я очень при­вя­за­на. Ма­ма вер­ну­лась об­рат­но в дом, как она рас­ска­зы­ва­ла поз­же, сня­ла порт­рет фю­ре­ра, со­жгла его и по­бе­жа­ла в ка­зар­му к дру­гу мо­е­го от­ца. Тот ска­зал: «Гос­по­жа Илен­фельд, Вы ещё здесь, вы раз­ве не ви­ди­те, что про­ис­хо­дит? Ланд­с­берг не­ко­му за­щи­щать, и зав­тра рус­ские бу­дут здесь. Ва­ли­те от­сю­да!» Че­рез па­ру ча­сов пос­ле нас она то­же бе­жа­ла из го­ро­да, но уже пеш­ком. Поз­же её по­до­бра­ла по­след­няя поч­то­вая ма­ши­на, ко­то­рая еха­ла во Фран­к­фурт. Ког­да она пе­ре­прав­ля­лась че­рез Одер, она спра­ши­ва­ла всех, ко­го встре­ча­ла, не ви­де­ли ли они гру­зо­вик Ви­дер­ма­на из Ланд­с­бер­га.

ЯС. Вы не до­го­во­ри­лись о мес­те встре­чи?
КВ. Нет, мы не зна­ли, где оста­но­вим­ся. Че­рез че­тыр­над­цать дней она на­шла нас в Вит­тен­бер­ге на Эль­бе.
ЯС. У те­бя на­вер­ня­ка бы­ло чувст­во, что она те­бя бро­си­ла. Как ты вос­при­ня­ла ва­шу встре­чу?

КВ. Кто-то спро­сил: «Здесь есть лю­ди из Ланд­с­бер­га? Гру­зо­вик Ви­дер­ма­на?» Мы ле­жа­ли на со­ло­ме в клас­с­ной ком­на­те, в ка­кой-то шко­ле в Вит­тен­бер­ге. По­том кто-то по­звал: «Твоя ма­ма здесь!» На­вер­ное, я долж­на бы­ла бы под­прыг­нуть от ра­дос­ти, но я оста­лась ле­жать со­вер­шен­но не­по­движ­но…

Счастье вы­ра­зи­лось тог­да во мне в аб­со­лют­ной внут­рен­ней пус­то­те, внут­рен­нем мол­ча­нии. Пла­кать я то­же не мог­ла, я толь­ко ле­жа­ла со­вер­шен­но не­по­движ­но, ока­ме­не­ла.
ЯС. А сей­час так же, или ког­да это из­ме­ни­лось?
КВ. Нет, в от­но­ше­нии лю­дей я не хо­чу боль­ше пря­тать­ся. Тог­да бы­ли осо­бые, зна­чи­тель­ные со­бы­тия, в ко­то­рых я так се­бя ве­ла. Ост­рые, дра­ма­ти­чес­кие си­ту­а­ции, в ко­то­рых ве­ро­ят­но сра­ба­ты­вал не­кий вид за­щит­но­го ме­ха­низ­ма, и я впа­да­ла в не­по­движ­ность, ока­ме­не­ние.
ЯС. Ты сты­ди­лась сво­их чувств?
КВ. Ве­ро­ят­но, это во мне от мо­ей ма­мы. Она мог­ла со­вер­шен­но не­ожи­дан­но рас­пла­кать­ся, ра­до­ва­лась ре­же. Бо­юсь, у неё бы­ло в жиз­ни ма­ло ра­дост­но­го.

Мой дед воз­вра­ща­ет­ся пос­ле те­ле­фон­но­го раз­го­во­ра.

ГВ. Это был Хонца9!
ЯС. А как бы­ло с то­бой, дед? Долж­но быть, ты был очень опе­ча­лен, ког­да ты узнал, что твоя ма­ма умер­ла?
ГВ. Я был очень опе­ча­лен. Но я в пер­вую оче­редь был в гне­ве на мо­е­го от­ца, из-за то­го, что он не су­мел по-на­сто­я­ще­му со мной об этом по­го­во­рить.
ЯС. И как вы­гля­дел этот гнев?
ГВ. Не ду­маю, что я дейст­ви­тель­но вы­ка­зал ему гнев. Но он его по­чувст­во­вал. Я не кри­чал, или что-то по­доб­ное. Но это всё рав­но так или ина­че вы­рва­лось на­ру­жу.
ЯС. Это свя­за­но с вос­пи­та­ни­ем, что по­ка­зы­вать чувст­ва озна­ча­ет сла­бость? Ты ког­да-ли­бо да­вал пол­ностью во­лю эмо­ци­ям?
ГВ. Очень ред­ко.
КВ. Нет, это не в его сти­ле!
ГВ. Я ско­рее по­дав­лял в се­бе до­са­ду, ти­хо в се­бе га­сил.
ЯС. Я дейст­ви­тель­но ни­ког­да не ви­де­ла те­бя вне се­бя. Ты хоть раз по-на­сто­я­ще­му был в ярос­ти?

ГВ. Да, и тог­да слу­ча­ют­ся боль­шие сце­ны. Если по спра­вед­ли­вос­ти, то во всех по­след­них пар­тий­ных ис­то­ри­ях я оста­вал­ся бо­лее по­сле­до­ва­тель­ным, не­же­ли Крис­та. Я был на­мно­го упря­мее её.

КВ. Что очень ти­пич­но для Гер­да, он прос­то ухо­дит. Он не про­ти­во­пос­тав­ля­ет се­бя в кон­фликт­ных си­ту­а­ци­ях, не спо­рит до но­жей. Если лю­ди его боль­ше не устра­ива­ют, он прос­то ухо­дит. Ког­да он ра­бо­тал на ра­дио и за­ме­тил, что оно ста­но­вит­ся всё бо­лее и бо­лее пар­тий­ным, он уво­лил­ся. Ког­да в 1983 го­ду сго­рел наш дом в Ной-Метельн10, он ска­зал, за­но­во стро­ить не сто­ит. Он ухо­дит.
ЯС. Это бег­ст­во?
КВ. От­час­ти.

ГВ. Я бы не стал на­зы­вать это бег­ст­вом. Это прос­то боль­ше не име­ет ко мне от­но­ше­ния. Я боль­ше ни­че­го не мо­гу здесь сде­лать, а по­то­му для ме­ня это ис­чер­па­но. Так­же и с людь­ми, в ко­то­рых я разо­ча­ро­вал­ся, как тог­да с То­ма­сом Николау11, ко­то­рый го­да­ми для Шта­зи вёл за на­ми слеж­ку, я боль­ше не хо­тел иметь с ним ни­че­го об­ще­го.

КВ. У ме­ня по-дру­го­му. Я бы хо­те­ла ещё раз с ним по­го­во­рить.
ГВ. А ме­ня это боль­ше не ин­те­ре­су­ет. Я при­мер­но знаю, что тог­да слу­чит­ся и как он бу­дет ре­а­ги­ро­вать.
ЯС. Ты прос­то мо­жешь это оста­вить в про­ш­лом, от­пус­тить?
ГВ. Да. Я не стал бы его пре­сле­до­вать или на не­го кле­ве­тать. Это прос­то разо­ча­ро­ва­ние. Кон­че­но, прочь.
КВ. Я не знаю боль­ше ни­ко­го, кто так по­сле­до­ва­тель­но это де­ла­ет, как он.
ГВ. Ког­да в 1956 го­ду про­изо­шло вос­ста­ние в Вен­грии, я ещё ра­бо­тал на ра­дио, и в этот мо­мент слу­чай­но ле­жал в боль­ни­це…
КВ. …слу­чай­но это хо­ро­шо ска­за­но. А я слу­чай­но в этот мо­мент ро­ди­ла ре­бён­ка!

ГВ. Нет, мне уда­ля­ли мин­да­ли­ны. В па­ла­те мы слу­ша­ли но­вос­ти по всем пе­ре­дат­чи­кам. Тог­да ра­бо­та на ра­дио для ме­ня уже поч­ти се­бя ис­чер­па­ла. Лю­ди там мне не нра­ви­лись, и мне оста­ва­лось толь­ко за­щи­щать ты­лы при от­хо­де. Я был ру­ко­во­ди­те­лем по куль­тур­ной по­ли­ти­ке, и это был очень хо­ро­ший по­ст. Я мог бы да­ле­ко пой­ти по карь­ер­ной лест­ни­це. Но это бы­ло не для ме­ня, и я уво­лил­ся.
КВ. У Гер­да хо­ро­шее чутьё на лю­дей.
ГВ. Я с пер­во­го взгля­да по­ни­маю хо­ро­шее ли сти­хотво­ре­ние, то же са­мое и с людь­ми.
ЯС. Ты хоть раз ошиб­ся?
ГВ. Мо­жет быть, но я об этом не пом­ню.
КВ. Я удив­ля­лась иног­да, ког­да мы зна­ко­ми­лись с кем-ли­бо и вна­ча­ле он ни­че­го не го­во­рил. Я тог­да по­ла­га­ла, что мы од­но­го мне­ния. И вдруг он го­во­рит од­но единст­вен­ное пред­ло­же­ние… Ага…

ГВ. Крис­та бо­лее сни­схо­ди­тель­на, чем я, и бо­лее уступ­чи­ва. Она час­то при­ни­ма­ет что-то на свой счёт, и это со­зда­ёт у неё чувст­во ви­ны, что мне со­вер­шен­но не свойст­вен­но.

ЯС. На что ты об­ра­ща­ешь вни­ма­ние в пер­вый мо­мент?
ГВ. Я не мо­гу объ­яс­нить.
ЯС. Что те­бя от­тал­ки­ва­ет?
КВ. Если кто-то до­но­сит (сту­чит), изо­бра­жа­ет из се­бя боль­ше, чем есть на са­мом де­ле, тог­да для де­да все ни­ти по­рва­ны. Или если кто-то не «на­сто­я­щий».
ЯС. А что те­бе нра­вит­ся?
КВ. Ког­да че­ло­век страст­но увле­чён тем, что ему нра­вит­ся, — ху­дож­ник или по­эт. Тог­да он мо­жет быть очень сни­схо­ди­тель­ным.

ГВ. Они мне им­по­ни­ру­ют. Им я охот­но иду на­встре­чу. Ху­дож­ник Гюн­тер Юккер12, на­при­мер, ко­то­ро­го я со­вер­шен­но не знал лич­но, ког­да я его спро­сил, не сде­ла­ет ли он гра­фи­чес­кое оформ­ле­ние для об­лож­ки к ро­ма­ну Кри­с­ты «Ме­дея». Для это­го он при­ле­тел в 1996 го­ду в Бер­лин. Ког­да я встре­чал его в аэро­пор­ту, я ещё не знал, что ме­ня ожи­да­ет. Мы еха­ли вниз по Зе­ешт­рас­се, и вдруг моя ма­ши­на на­ча­ла ды­мит­ся. Сцеп­ле­ние от­ка­за­ло. Пе­ре­до мной оста­но­ви­лась ма­ши­на с тур­ка­ми, ко­то­рые на­ча­ли ме­ня ру­гать, по­то­му что я так стран­но ехал. Юк­кер вос­при­нял это всё очень спо­кой­но. Мы се­ли в так­си и по­еха­ли пря­ми­ком в из­да­тельст­во. Меж­ду на­ми сра­зу же воз­ник­ла сим­па­тия.

КВ. Гер­ду не­льзя под­да­вать­ся чувст­вам, ина­че сра­зу он по­лу­ча­ет пи­нок из за­са­ды.
ЯС. Ты так­же не­охот­но об­ни­ма­ешь дру­гих, ото­дви­га­ешь всег­да не­сколь­ко от се­бя.
ГВ. Сим­па­тия долж­на быть. В офи­ци­аль­ных слу­ча­ях мо­гу по­це­ло­вать в щёку. Я знаю, так долж­но быть. В За­пад­ной Гер­ма­нии они по­сто­ян­но це­лу­ют друг дру­га в обе ще­ки.
КВ. Но это не для те­бя!
ГВ. Этот ри­ту­ал вы­пол­ня­ет­ся, хо­тя он мне и не нра­вит­ся.
КВ. Дед очень за­стен­чи­вый.
ГВ. Гюн­те­ра Юк­ке­ра я об­ни­маю всег­да, ког­да его встре­чаю.

КВ. И ме­ня, и вну­ков! От тво­ей ку­зи­ны Елены13 и от тво­е­го ку­зи­на Ан­то­на мы сей­час не­мно­го от­да­ли­лись. Они са­ми к нам не об­ра­ща­ют­ся. Ког­да мы со­би­ра­ем­ся в на­шем до­ме в Возерине14, мне всег­да хо­чет­ся, что­бы с вну­ка­ми был бо­лее тес­ный кон­такт. Но у них то­же ведь есть друзья, они хо­дят ры­ба­чить, или Еле­на ле­жит в сво­ей ком­на­те. Они сей­час не го­во­рят с на­ми о ве­щах, ко­то­рые их дейст­ви­тель­но ин­те­ре­су­ют.

ЯС. Это воз­раст!
КВ. Со­вер­шен­но точ­но. Нет про­блем.

Ко­рот­кая па­у­за.

КВ. Ты с са­мо­го на­ча­ла бы­ла нам очень близ­ка. Эту фа­зу, ког­да ты бы­ла ре­бён­ком ни­чем не на­верс­тать, тог­да мы бы­ли очень при­вя­за­ны друг к дру­гу, по­то­му что у ме­ня воз­ник­ло к те­бе силь­ное ма­те­рин­ское чувст­во. Я очень пе­ре­жи­ва­ла раз­рыв Анетты15 и Райнера16, тво­их ро­ди­те­лей. Я очень бо­я­лась за те­бя.

ГВ. У нас с то­бой, ког­да мы жи­ли в Кляйн­мах­нов и по­том в Ной-Ме­тельн, уже бы­ла ка­кая-то тес­ная связь.
ЯС. Я же бы­ла пер­вой из ва­ших вну­ков.

КВ. Из-за раз­во­да ты ещё ма­лень­ким ре­бён­ком пе­ре­жи­ла кри­зис. Я это то­же глу­бо­ко со­пе­ре­жи­ва­ла. В Ной-Ме­тельн ле­том ты спа­ла у нас на­вер­ху око­ло лест­ни­цы. По ве­че­рам мы си­де­ли вни­зу и раз­го­ва­ри­ва­ли, а ты сто­я­ла всег­да на­вер­ху у ка­лен­да­ря в сво­ей го­лу­бой ноч­ной ру­баш­ке и спра­ши­ва­ла: «Вы все здесь?» Это бы­ло из-за кри­зи­са, у те­бя был страх, что все уй­дут и оста­вят те­бя од­ну.

ГВ. А по­том ещё эта глаз­ная бо­лезнь у Еле­ны, ко­то­рая по­яви­лась у неё, ког­да она бы­ла со­всем ма­лыш­кой. О бо­же, что мы толь­ко не де­ла­ли, что­бы най­ти хо­ро­ше­го вра­ча. С тво­им бра­том Бенни17 у нас в дан­ный мо­мент нет та­ко­го кон­так­та. Он та­кой лю­бим­чик, я всё вре­мя бо­юсь, что ког­да-ни­будь он бу­дет ужас­но разо­ча­ро­ван.

КВ. И что он так мно­го о се­бе рас­ска­зы­ва­ет. Ме­ня это всег­да очень тро­га­ет.
ГВ. Бен­ни уже зна­ет, чем бы он хо­тел за­ни­мать­ся?
ЯС. Му­зы­кой. Со­чи­нять му­зы­ку. В кон­це кон­цов, он, ве­ро­ят­но, бу­дет пи­сать, я по­до­зре­ваю.
КВ. Нет! Нет!

Мы сме­ём­ся.

ГВ. Ан­тон очень по­хож на ме­ня, из не­го всё нуж­но вы­тя­ги­вать.

КВ. Если его спра­ши­ва­ют: «Как это бы­ло?» — «Хо­ро­шо!» «Чем за­ни­мал­ся?» — «Ох, вся­кая вся­чи­на!» Так мож­но до­вес­ти до ис­те­ри­ки. Гро­теск, анек­до­ты при­хо­дят ему в го­ло­ву, но ни­че­го свя­зан­но­го, вра­зу­ми­тель­но­го.
ГВ. Ещё рань­ше в Во­зе­ри­не каж­дое ут­ро я чи­тал Еле­не и Ан­то­ну сказ­ку… тог­да при­хо­ди­ли они…
КВ. …при­хо­ди­ли к нам в по­стель. Я рас­ска­зы­ва­ла Еле­не что-ни­будь из мо­ей жиз­ни. Тог­да мы очень сбли­зи­лись. Но в дан­ный мо­мент у ме­ня воз­ник­ло чувст­во, что мы им не нуж­ны.
ЯС. Ког­да я бы­ла ма­лень­кой, у ме­ня бы­ло ог­ром­ное ува­же­ние к вам, я всег­да ду­ма­ла, я не долж­на вас бес­по­ко­ить.

КВ.и ГВ. Да ну?

ЯС. Ког­да я у вас гос­ти­ла, я бо­я­лась, что за­ни­маю слиш­ком мно­го прост­ранст­ва, — я хо­чу быть с ва­ми вмес­те, но вы долж­ны ра­бо­тать и я не долж­на ме­шать.

КВ. Ког­да ты бы­ла со­всем ма­лень­кой, ты бы­ла очень спо­кой­ной.
ЯС. Это от­че­ка­не­но в мо­ём со­зна­нии: не­об­хо­ди­мо как мож­но боль­ше про­яв­лять вни­ма­ния к дру­гим, со­пе­ре­жи­вать.
КВ. То, что ты мне сей­час рас­ска­зы­ва­ешь, всег­да го­во­ри­ла мне ещё моя ма­ма.
ЯС. Я ду­маю, это ко мне пе­ре­шло от те­бя. Так твёр­до дер­жать­ся в сто­ро­не, не вме­ши­вать­ся и глу­бо­ко по­ни­мать, вжить­ся в дру­гих, для ко­го-то это всё рав­но, что тан­це­вать на го­ло­ве.
КВ. Да, это ле­жит в ос­но­ве это­го вы­ска­зы­ва­ния.
ЯС. Эта чут­кость се­год­ня в про­фес­сии яв­ля­ет­ся иног­да боль­шим пре­иму­щест­вом. Я за­ме­чаю ма­лей­шее на­пря­же­ние. Ког­да пи­шешь порт­ре­ты или ре­пор­та­жи, очень важ­но мно­гое от­сле­жи­вать, ощу­щать. Эта чут­кость к вы­ска­зы­ва­ни­ям и чувст­вам дру­гих про­ис­хо­дит, ве­ро­ят­но, от­то­го, что во­круг ме­ня все рас­ста­ва­лись (рас­хо­ди­лись). Это бы­ла сво­е­го ро­да за­щи­та. Я не хо­те­ла быть без­оруж­ной. В этом смыс­ле вы со­вер­шен­но дру­гое по­ко­ле­ние. С ва­ми та­кое не слу­ча­лось, или?

ГВ. Нет, в та­кой фор­ме нет!

КВ. Иног­да я влюб­ля­лась. Это бы­ло, во­об­ще-то, в са­мом на­ча­ле на­ших от­но­ше­ний — в ино­стран­цев, в од­но­го бол­га­ри­на и по­том в рус­ско­го. Но мне ни­ког­да не при­хо­ди­ла в го­ло­ву идея, что мы с Гер­дом долж­ны разой­тись. Собст­вен­но, на­ших от­но­ше­ний это ни­как не кос­ну­лось. Я зна­ла, что я ни­ко­го дру­го­го не на­шла бы, кто бы ме­ня так точ­но знал, и кто то­му, что для ме­ня так важ­но — ра­бо­та и пи­са­тельст­во, — всег­да бу­дет со­пут­ст­во­вать. Не го­во­ря уже о де­тях. Мне дейст­ви­тель­но очень по­вез­ло. Я боль­ше ни­ког­да не встре­ча­ла муж­чи­ну, от ко­то­ро­го я мог­ла бы ожи­дать, что­бы так точ­но мне под­хо­дил.

ЯС. А как это бы­ло у те­бя, дед?
ГВ. Ни­как, всё со­вер­шен­но по-дру­го­му!
ЯС.и КВ. И как же?

Гер­хард Вольф мол­чит.

КВ. Об этом он не го­во­рит.
ЯС. Как вы ви­ди­те друг дру­га?
КВ. и ГВ. Ты мо­жешь про­чи­тать об этом в «Он и я"18.
ЯС. Это ужас­но, что я долж­на узна­вать о ба­буш­ке и де­душ­ке из книг. Я хо­чу до­сто­вер­нос­ти.
ГВ. Это и есть до­сто­вер­но — то, что мы пи­шем.
ЯС. Не­ет!

КВ. Я иног­да раз­мыш­ляю, Яна, что удер­жи­ва­ет лю­дей вмес­те пос­ле де­ся­ти, двад­ца­ти лет со­вмест­ной жиз­ни. Ког­да-то они бы­ли друг в дру­га влюб­ле­ны. Хо­ро­шо! По­том по­яв­ля­ют­ся де­ти. От­лич­но! Но по­том, бо­га ра­ди, что же они хо­тят друг от дру­га, если нет че­го-то, что для обо­их ин­те­рес­но?

Герд и я дейст­ви­тель­но де­ся­ти­ле­тия и днём и ночью го­во­ри­ли о ГДР, о по­ли­ти­ке. Иног­да мы да­же са­ми над со­бой сме­я­лись, по­то­му что вы­гля­де­ли как ти­пич­ная суп­ру­жес­кая па­ра из ро­ма­на в сти­ле со­ци­а­лис­ти­чес­ко­го ре­а­лиз­ма. Ког­да мы об­суж­да­ли по но­чам, что пар­тия сно­ва по­ру­чи­ла или как в даль­ней­шем долж­на раз­ви­вать­ся ГДР и так да­лее…

ГВ. Свя­зу­ю­щее — это то, чем за­ни­ма­ем­ся. Это, дейст­ви­тель­но, очень силь­но. Не хо­чет­ся, что­бы дру­гой пи­сал ху­же.

КВ. Очень важ­ный пункт — это юмор. Что мож­но сме­ять­ся вмес­те, да­же друг над дру­гом.

ГВ. То, что Крис­та на­пи­са­ла обо мне в кни­ге «Он и я», вна­ча­ле мне не очень по­нра­ви­лось.

КВ. Что зна­чит, не очень по­нра­ви­лось! Ты это про­игно­ри­ро­вал, это бы­ло ужас­но! Я пла­ка­ла.

ГВ. Это бы­ло пос­ле очень опас­ной бо­лез­ни Кри­с­ты в 1988 го­ду, ког­да пос­ле опе­ра­ции ап­пен­ди­ци­та, у неё был пе­ри­то­нит. Бы­ла да­же опас­ность для жиз­ни. По­том у неё по­яви­лась ужас­ная та­хи­кар­дия, и она ле­жа­ла под ка­пель­ни­цей. В пер­вый мо­мент я по­ду­мал: «Ну вот ещё этот текст, как раз в этот мо­мент, ког­да я дол­жен в пер­вую оче­редь за­бо­тить­ся о ней!» У ме­ня тог­да бы­ло со­сем дру­гое на­стро­е­ние. Мне бы­ло в тот мо­мент не до то­го.

КВ. Ты ду­мал, это бы­ло слиш­ком от­стра­нён­но.
ГВ. Что я тог­да пе­ре­жил, во­об­ще не по­па­ло в текст, про­па­ло. Крис­та дейст­ви­тель­но мог­ла бы уме­реть, и мы это зна­ли.
КВ. Имен­но по этой при­чи­не, я от­ло­жи­ла текст и дол­го в не­го боль­ше не за­гля­ды­ва­ла.

Зво­нит мой те­ле­фон. На ми­ну­ту я вы­хо­жу из ком­на­ты, по­том сно­ва воз­вра­ща­юсь.

ЯС. Это Франк19. Я ему ска­за­ла, что он упус­тил воз­мож­ность не толь­ко вас уви­деть, но и вос­хи­ти­тель­но по­ужи­нать. Он идёт на ве­че­рин­ку.
КВ. Как у вас с Фран­ком, вы уже дав­нень­ко вмес­те, ты мо­жешь с ним го­во­рить аб­со­лют­но обо всём?

ЯС. Да, он го­во­рит всё вре­мя так: «Будь сво­бод­ней». Рань­ше я бы­ла час­тень­ко на­пря­же­на, по­то­му что не хо­те­ла ни пе­ред кем рас­кры­вать­ся. Преж­де чем разо­ча­ро­вать­ся, луч­ше ни­че­го не рас­ска­зы­вать. Сей­час я ста­ла бо­лее от­кры­той. Осо­бен­но ког­да мне бы­ло три­над­цать, че­тыр­над­цать лет, я ни­ко­му не до­ве­ря­ла. И тог­да, я это со­вер­шен­но точ­но знаю, дед, ты при­вёз мне из Лон­до­на тём­но-крас­ный ка­ран­даш для губ. Я по­ду­ма­ла: «О! Он до­га­дал­ся, что мне нуж­но!»

ГВ. (Сме­ёт­ся.) Я сде­лал это со­вер­шен­но бес­соз­на­тель­но. Мо­жет быть, ты что-то та­кое ис­ка­ла. Не­льзя бы­ло не за­ме­тить, как ты за­бав­но тог­да вы­гля­де­ла — гла­за под­ве­де­ны чёр­ным, во­ло­сы так не­обыч­но на­чё­са­ны, мно­жест­во це­по­чек и се­рёжек.

ЯС. По­то­му что я всег­да во­пло­ща­ла сти­хию жиз­не­ра­дост­нос­ти в на­шей семье — мно­го сме­я­лась, всег­да в хо­ро­шем на­стро­е­нии.

КВ. А что на­счёт те­бя, Яна? Ты не стре­мишь­ся уже за­ни­мать­ся по­ли­ти­чес­кой жур­на­лис­ти­кой, а боль­ше опи­са­ни­ем по­всед­нев­ных про­блем и лю­дей. Ты не хо­чешь пи­сать по­ли­ти­чес­кие ком­мен­та­рии, или?

ЯС. Не обя­за­тель­но. Но не по­то­му, что это ме­ня не ин­те­ре­су­ет, а ско­рее по­то­му, что я не тот че­ло­век, ко­то­рый хо­чет дру­гим на­вя­зы­вать своё мне­ние. Я ре­пор­тёр, я пред­по­чи­таю дать опи­са­ние, а чи­та­те­ли долж­ны по­том со­здать своё собст­вен­ное мне­ние.

ГВ. Они серь­ёз­но пра­вят твои тек­с­ты, как, на­при­мер, Der Tagesspiegel (еже­днев­ная под­пис­ная бер­лин­ская га­зе­та. — При­меч. пер.)

ЯС. Ма­ло. Они со­кра­ща­ют, я пи­шу под­час слиш­ком длин­но. Для еже­днев­ной га­зе­ты не да­ёт­ся так мно­го вре­ме­ни. Я пи­шу мои тек­с­ты иног­да по но­чам, на сле­ду­ю­щее ут­ро они уже долж­ны быть го­то­вы, если, на­при­мер, это ак­ту­аль­ные ма­те­ри­а­лы.

КВ. Ты хо­те­ла как-то вмес­те с Фран­ком ор­га­ни­зо­вать по­сто­ян­ный сто­лик в ка­фе для мо­ло­дых жур­на­лис­тов, и рас­ска­зы­ва­ла, что твои кол­ле­ги прос­то-на­прос­то не при­шли.
ЯС. Та­ко­во на­ше по­ко­ле­ние! Всег­да есть что-то бо­лее важ­ное.
ГВ. Это ра­бо­та­ет, толь­ко тог­да, ког­да есть об­щая цель.
ЯС. Я по­ла­га­ла, что мы мог­ли бы об­ме­ни­вать­ся мыс­ля­ми о на­шей ра­бо­те.
ГВ. и КВ. Об­щее де­ло!
ЯС. Что это долж­но быть? Нет ни­че­го, че­го мы бы хо­те­ли все вмес­те.
ГВ. На­при­мер, Ев­ро­па. Как вы се­бе это пред­став­ля­е­те?
ЯС. Мо­жешь за­быть об этом!
КВ. А если бы вы, к при­ме­ру, ре­ши­лись бы ос­но­вать свою га­зе­ту?
ЯС. Од­наж­ды мы уже по­пы­та­лись, в на­ча­ле де­вя­но­с­тых, но уже тог­да ни­че­го из это­го не вы­шло. Мож­но толь­ко по­пы­тать­ся, хоть ма­лю­сень­кий об­щий зна­ме­на­тель най­ти. Не­что боль­шее не­воз­мож­но раз­ви­вать. А мо­жет быть, мы это­го по боль­шо­му счёту и не хо­те­ли.
ГВ. Но это долж­но од­наж­ды вер­нуть­ся.
ЯС. Если да­же прос­то свой по­сто­ян­ный сто­лик в ка­фе, где мож­но встре­чать­ся один раз в ме­сяц, не ра­бо­та­ет, тог­да я уже не знаю, что мож­но бы­ло бы со­вмест­но пред­при­нять.
ГВ. В про­фес­сии нуж­но про­би­вать­ся?
ЯС. Да, все мы долж­ны.
ГВ. Но каж­дый хо­чет в оди­ноч­ку.
ЯС. В этом и про­бле­ма.

ГВ. Мно­гие из на­ших дру­жес­ких кон­так­тов вре­мён ГДР ис­чез­ли.
ЯС. Ни­ко­го не оста­лось?
КВ. Нет, ко­неч­но. Фоль­кер Браун20, Крис­тоф Хайн21, Да­ни­э­ла Дан22, Йо­охен Ла­абс и жен­ский кружок23…
ЯС. Как же так слу­чи­лось?
КВ. Боль­ше нет то­го, что нас тог­да свя­зы­ва­ло.
ГВ. И то, что нас от­ли­ча­ло, не бы­ло до это­го те­мой для об­суж­де­ния. Это вскры­лось в один мо­мент пос­ле па­де­ния сте­ны.
ЯС. Что же вас от­ли­ча­ет? В чём раз­ног­ла­сия?

ГВ. Гюн­тер де Брюон24, на­при­мер, он ка­то­лик, но ни­ког­да на этом не ак­цен­ти­ро­вал. Те­перь в сво­ей ав­то­био­гра­фии он пи­шет, что он че­рез нас по­пал в кру­жок СЕПГ (Со­ци­а­лис­ти­чес­кая еди­ная пар­тия Гер­ма­нии. — При­меч. пер.). И что мы имен­но по­это­му с ним дру­жи­ли, до та­ко­го мы ни­ког­да не мог­ли до­ду­мать­ся. Я вы­ска­зал­ся по это­му по­во­ду в ре­чи при вру­че­нии ему книж­ной премии25. Он не за­хо­тел это об­суж­дать. И с боль­шинст­вом из тех, кто вы­ехал из ГДР, вне­зап­но, рез­ко про­яви­лось ка­кое-то зло. Тог­да уже прак­ти­чес­ки не оста­ва­лось ни­че­го об­ще­го.

КВ. Не рез­ко, но с те­че­ни­ем вре­ме­ни. Со сто­ро­ны Са­ры Кирш26 уже пос­ле па­де­ния сте­ны об­ост­ри­лись от­но­ше­ния
ЯС. По­че­му вдруг так?
ГВ. Мы не со­от­вет­ст­во­ва­ли по­ли­ти­чес­ко­му мо­мен­ту.

КВ. Од­ним из пунк­тов яви­лось на­ше об­ще­ние с То­ма­сом Ни­ко­лау. Она бы­ла не­до­воль­на тем, что мы сра­зу же, как толь­ко ста­ло из­вест­но, что он шпи­о­нил для Шта­зи, не на­бро­си­лись ядо­ви­то на не­го. Я по­пы­та­лась ей в од­ном из пи­сем объ­яс­нить. Нуж­но по­нять ка­кой путь он про­шёл, от ка­кой ис­ход­ной по­зи­ции. Тог­да мы ещё не чи­та­ли на­ших лич­ных дел. К это­му мож­но при­ба­вить ещё один ас­пект. Лю­ди, ко­то­рые, как и Са­ра, бе­жа­ли из ГДР, на той сто­ро­не не бы­ли встре­че­ны с от­кры­ты­ми объ­я­ти­я­ми. По­том про­изо­шло объ­еди­не­ние, и остав­ши­е­ся мог­ли уже без­на­ка­зан­но уехать. Как же так? В один мо­мент, вдруг ис­то­рия ста­ла вос­при­ни­мать­ся ими по-дру­го­му.

ЯС. С То­ма­сом вы ещё ви­де­лись?
КВ. В про­ш­лом го­ду он по­зво­нил, он тог­да был в Бер­ли­не.
ГВ. Один раз он на­пи­сал со­вер­шен­но ду­рац­кое пись­мо.

КВ. Вна­ча­ле мы ему на­пи­са­ли пись­мо, так­же и твоя тётя Тинка27 на­пи­са­ла. Пись­мо Тин­ки бы­ло очень эмо­ци­о­наль­ным, она пи­са­ла, что де­ти бы­ли так разо­ча­ро­ва­ны. То­мас всё-та­ки имел от­но­ше­ние к на­шей семье. То­мас от­ве­тил, что не нуж­но на­до­едать де­тям та­ки­ми ве­ща­ми. Он всё от­ри­цал и пи­сал, что он прос­то был за ГДР. Но об этом ре­чи не бы­ло.

По­том он по­зво­нил ещё раз и ска­зал: «Слу­шай, нам всё-та­ки нуж­но по­го­во­рить. При­хо­ди». Но я не хо­те­ла с ним ви­деть­ся сра­зу на сле­ду­ю­щий день, я хо­те­ла внут­рен­не к этой встре­че под­го­то­вить­ся. Я его спро­си­ла, как у не­го де­ла в Гре­ции. Он ска­зал, что он и его же­на Ка­ро­ла от­кры­ли там не­мец­кую шко­лу. Он дал мне но­мер те­ле­фо­на Ка­ро­лы. Я по­ло­жи­ла труб­ку, тут же на­бра­ла но­мер и сра­зу же услы­ша­ла её го­лос. «Это Крис­та», — ска­за­ла я. И сра­зу её ти­пич­ное: «Ах, Крис­та, ах», — и она по­ло­жи­ла труб­ку. Я сно­ва на­бра­ла. Но труб­ку боль­ше не сни­ма­ли. Я уве­ре­на, что Ка­ро­ла рас­ска­зы­ва­ет, что мы их окле­ве­та­ли и что То­мас не­ви­но­вен. Он мне ска­зал, что все эти об­ма­ны, разо­ча­ро­ва­ния пе­ре­но­сят­ся Ка­ро­лой с боль­шим тру­дом. «Ка­кие разо­ча­ро­ва­ния, что ты име­ешь в ви­ду?» — спро­си­ла я.

ГВ. Она долж­на бы­ла во­об­ще-то обо всём знать. То­мас в сво­их со­об­ще­ни­ях це­лые ро­ма­ны о нас пи­сал. И да­же очень лич­ные ве­щи о до­че­рях.
ЯС. В пер­вый мо­мент он не вы­звал у те­бя не­га­тив­ное впе­чат­ле­ние?
ГВ. Нет.

КВ. Ве­ро­ят­но, это ста­ло воз­мож­ным со вре­ме­нем, в ре­зуль­та­те раз­ви­тия его лич­нос­ти. Ре­бён­ком со сво­им де­душ­кой и ба­буш­кой он бе­жал из Гре­ции в ГДР пос­ле граж­дан­ской вой­ны и по­ра­же­ния Де­мо­кра­ти­чес­кой ар­мии Гре­ции. Его ро­ди­те­ли бы­ли ком­му­нис­та­ми. И од­но вре­мя он вос­пи­ты­вал­ся в од­ном из дет­ских до­мов в ГДР. По­том учил­ся жур­на­лис­ти­ке в Лейп­ци­ге. Я по­до­зре­ваю, что тог­да и на­ча­лась эта ис­то­рия со Шта­зи. Он каж­дый раз бо­ял­ся, по­лу­чит ли он раз­ре­ше­ние, что­бы сно­ва по­ехать в Гре­цию. Или он прос­то де­лал вид. И ко­неч­но, гре­чес­кие ком­му­ни­с­ты за ним то­же на­блю­да­ли.

ГВ. Мы всё-та­ки не­мно­го со­мне­ва­лись, мож­но ли по­ве­рить, что он на та­кое спо­со­бен.
КВ. Мы ду­ма­ли, по от­но­ше­нию к нам он так не по­сту­пит. Мы же дру­жим.

ГВ. Он час­то уез­жал в по­езд­ки с лек­ци­я­ми и от­сут­ст­во­вал от че­ты­рёх до шес­ти не­дель. Мы спра­ши­ва­ли се­бя, что же это собст­вен­но та­кое? Мы по­до­зре­ва­ли, что они взя­ли его в обо­рот, под­ло­ви­ли на чём-то, но не свя­зы­ва­ли ни­ко­им об­ра­зом с со­бой. Мы не хо­те­ли это­го ви­деть. В нём всег­да бы­ло что-то не­под­да­ю­ще­е­ся опи­са­нию, не­опре­де­лён­ное, не­про­зрач­ное. Мы ду­ма­ли, что это идёт из его дет­ст­ва.

КВ. Вер­но!
ЯС. А как собст­вен­но вы с ним по­зна­ко­ми­лись?

ГВ. В до­ме у пи­са­те­лей Фре­да и Мак­си Вандер28. Мы бы­ли у них в гос­тях, То­мас то­же был там. По­том он по­мог нам в 1975 го­ду най­ти дом в Ной-Ме­тельн. Он был по­сред­ни­ком. Жил как раз не­по­да­ле­ку.

КВ. (К ЯС.) Кста­ти, ты чи­та­ла се­год­ня в Berliner Zeitung (га­зе­та в Бер­ли­не. — При­меч. пер.), о том, что вы­шла кни­га, в ко­то­рой об­суж­да­ет­ся связь за­пад­но-не­мец­ких жур­на­лис­тов с раз­вед­кой ФРГ?

ГВ. В США эти «лич­ные де­ла» мож­но ку­пить. Я как-то ска­зал Гюн­те­ру Грас­су, по­че­му за­пад­ные нем­цы не тре­бу­ют свои «де­ла». Он ска­зал, в этом слу­чае по­яви­лось бы ещё боль­ше разо­ча­ро­ва­ний, и бы­ло бы ещё боль­ше дру­зей по­те­ря­но. И раз­вед­ка то­же не вы­да­ет эти «лич­ные де­ла».

ЯС. Вы бы­ли очень разо­ча­ро­ва­ны в То­ма­се?
ГВ. Слу­хи уже до это­го хо­ди­ли.
КВ. Слу­жа­щая в Гаук-Бе­хёр­де (хра­ни­ли­ще до­ку­мен­та­ции служ­бы гос­бе­зо­пас­нос­ти ГДР. — При­меч. пер.), в 1992 го­ду я бы­ла там од­на пер­вый раз один, два дня…
ГВ. …мы до­ста­точ­но быст­ро в это всё вник­ли. На­стро­е­ние бы­ло уже очень нер­в­ным. Я был об­ви­нён кол­ле­га­ми-пи­са­те­ля­ми… Был та­кой ИМ (не­глас­ный со­труд­ник гос­бе­зо­пас­нос­ти ГДР, сек­сот. — При­меч. пер.) Гёль­дер­лин…
КВ. Это бы­ло на­сто­я­щее свинст­во!
ГВ. Они по­ду­ма­ли, ага, Вольф пи­сал о Гёльдерлине29. Зна­чит, это точ­но он. И рас­прост­ра­ни­ли это в ПЕН-клу­бе.
ЯС. Что?!
ГВ. Не имея при этом ни­ка­кой ин­фор­ма­ции на ру­ках. Кто-то дру­гой взял се­бе псев­до­ним Гёль­дер­лин. Пос­ле это­го я стал пи­сать пись­ма, вско­ре мы по­лу­чи­ли до­ступ к де­лам Шта­зи.

КВ. Уже тог­да бы­ло по­нят­но, что Гер­хард — это не Гёль­дер­лин. Уже в пер­вый день в Гаук-Бе­хёр­де, ког­да я смот­ре­ла де­ла, со­труд­ни­ца мне ска­за­ла: «Зав­тра по­сту­пят сле­ду­ю­щие де­ла. Это кос­нёт­ся вас, и вас ждут не­ко­то­рые разо­ча­ро­ва­ния». Она всё зна­ла, по­сколь­ку долж­на бы­ла пред­ва­ри­тель­но всё про­чи­ты­вать и име­на вы­чёр­ки­вать.

ГВ. На­чи­ная с 1980 го­да от­сут­ст­ву­ют все на­ши лич­ные де­ла, толь­ко до­но­сы То­ма­са и кар­точ­ки учёта до 1989 го­да. Со­об­ще­ния То­ма­са бы­ли изъ­яты где-ли­бо в дру­гих мес­тах. Ори­ги­на­лы дел про­па­ли.

ЯС. У вас есть толь­ко до­кла­ды То­ма­са?
КВ. Не толь­ко его, дру­гие так­же бы­ли в на­ших лич­ных де­лах. У нас пол­ный че­мо­дан ко­пий.

ГВ. Во­об­ще-то мы долж­ны бы­ли ещё ту­да пой­ти. Они на­шли про­то­ко­лы про­слу­ши­ва­ния на­ших те­ле­фон­ных раз­го­во­ров.

КВ. Ещё раз мы про­ве­ли там пол­дня, нам хва­ти­ло это­го по са­мое гор­ло до та­кой сте­пе­ни, что мы боль­ше ту­да не по­шли. В кар­то­те­ке был точ­ный пе­ре­чень то­го, что мы все эти го­ды де­ла­ли, ка­кие лек­ции, ког­да, где, как. Це­лый спи­сок.

ЯС. Ког­да вы про­чи­та­ли со­об­ще­ния То­ма­са, вы бы­ли шо­ки­ро­ва­ны, или в прин­ци­пе уже до­га­ды­ва­лись?
КВ. И то и дру­гое. Но я не мог­ла се­бе пред­ста­вить, что он бу­дет всё со­об­щать о доч­ках. Длин­ню­щие стра­ни­цы о тво­ей ма­те­ри Ан­не­те.
ГВ. Ве­щи, ко­то­рые ни­ко­го во­об­ще не ка­са­ют­ся.
ЯС. То­мас и Ка­ро­ла при­ня­ли вас в сво­ём до­ме, ког­да ваш дом в Ной-Ме­тельн сго­рел.
КВ. Это бы­ли дейст­ви­тель­но очень близ­кие друзья.
ГВ. Ког­да умер­ла ба­буш­ка То­ма­са, я про­из­нёс тра­ур­ную речь.
ЯС. Но это то­таль­ное пре­да­тельст­во!
КВ. Нет, это ши­зо­фре­ния.
ЯС. По тво­е­му мне­нию он был бо­лен?
КВ. Нет. Это бо­лезнь ве­ка.
ЯС. Для ме­ня это пре­да­тельст­во!
КВ. Хо­ро­шо, оста­вай­ся при сво­ём. Я не мо­гу это так рас­смат­ри­вать.
ГВ. Это слиш­ком упро­щён­но.

ЯС. Ре­бён­ком в лет­ние ка­ни­ку­лы я час­то иг­ра­ла у То­ма­са и Ка­ро­лы, мы тан­це­ва­ли на кух­не гре­чес­кие тан­цы. Вы дру­жи­ли мно­гие го­ды. И по­том вдруг узна­ёте, что То­мас обо всём со­об­щал Шта­зи. Он бы ни­ког­да вам о се­бе это­го не рас­ска­зал. Я ду­маю, я бы то­же ска­за­ла, что это ши­зо­фре­ния. Прос­то как са­мо­за­щи­та.

КВ. Ммм! (Па­у­за.) С дру­гой сто­ро­ны, мы ему за мно­гое бла­го­дар­ны, по­езд­ка по Гре­ции в 1980 го­ду, во вре­мя ко­то­рой я за­ни­ма­лась по­ис­ка­ми для «Кас­сан­дры», он при­гла­сил нас в свою род­ную де­рев­ню. И мы жи­ли у не­го.

ЯС. Мне это очень боль­но пред­став­лять, что че­ло­век, о ко­то­ром ты ду­ма­ешь, что он близ­кий друг, пи­шет о те­бе до­но­сы.

КВ. То­го, что тог­да слу­чи­лось, уже не мо­жет боль­ше пов­то­рить­ся. Это яс­но.

ГВ. Нам мож­но по­ста­вить на вид, мы долж­ны бы­ли это на­мно­го рань­ше за­ме­тить. Да, на это бы­ли на­мёки, ко­то­рые мы не хо­те­ли ви­деть.

КВ. Ког­да мы по­зна­ко­ми­лись, То­мас был вер­ным сол­да­том пар­тии. В на­шу поль­зу го­во­рит, не­со­мнен­но, то, что по­средст­вом на­ше­го вли­я­ния он на­чал со­мне­вать­ся. Со­мне­ния, ко­то­рые бы­ли на­сто­я­щи­ми. До­ба­вим к это­му, что мы ду­ма­ли, что он ото­шёл от пар­тии.

ГВ. Про­тив не­го есть очень тя­жёлые об­ви­не­ния — в том, что он в пя­ти­де­ся­тые го­ды до­но­сил о лю­дях, ко­то­рые пос­ле это­го по­па­ли в тюрь­му.
КВ. Ве­ро­ят­но, это так.
ГВ. До­но­сы на нас не­обя­за­тель­но кле­ве­та, он прос­то за­пи­сы­вал всё, что мы го­во­ри­ли. Он ли­бо вклю­чал маг­ни­то­фон, ли­бо по ве­че­рам сра­зу же всё за­пи­сы­вал.
КВ. Он пре­дан­но до­но­сил: они за­блуж­да­ют­ся, но, не­смот­ря на это, хо­ро­шие то­ва­ри­щи по пар­тии. Нас нет не­об­хо­ди­мос­ти стро­го на­ка­зы­вать.
ЯС. Вы бы­ли тог­да ещё хо­ро­ши­ми «то­ва­ри­ща­ми»?
КВ. Нет, ско­рее, нет.
ЯС. А в кон­це вы бы­ли ра­ды, что всё за­кон­чи­лось?
КВ. За­кон­чи­лось что?
ЯС. ГДР!

КВ. За­кон­чи­лось то, в ка­ком это бы­ло ви­де, — да, это­му мы бы­ли ра­ды. Так не мог­ло боль­ше про­дол­жать­ся. Но тог­да у нас бы­ла ил­лю­зия — я бы сей­час обо­зна­чи­ла это так, — воз­мож­ность не­ко­е­го треть­е­го пу­ти.

ГВ. В пе­ре­ход­ный пе­ри­од, вско­ре пос­ле па­де­ния сте­ны, по­яви­лось воз­зва­ние «За на­шу стра­ну"30, в ко­то­ром вы­ска­зы­ва­лись мыс­ли про­тив по­гло­ще­ния в рам­ках За­пад­ной Гер­ма­нии и за са­мос­то­я­тель­ность ГДР. Лю­ди из «Но­во­го фо­ру­ма» (по­ли­ти­чес­кое дви­же­ние в ГДР, воз­ник­ло как де­мо­кра­ти­чес­кое про­тест­ное дви­же­ние в хо­де мир­ной ре­во­лю­ции 1989 го­да, сыг­ра­ло важ­ную роль в свер­же­нии ре­жи­ма СЕПГ. — При­меч. ред.) нас к это­му под­стре­ка­ли. Они вер­ну­лись из по­езд­ки в Бонн, ку­да они бы­ли при­гла­ше­ны Гель­му­том Ко­лем. Они ска­за­ли: «Вы да­же не мо­же­те се­бе пред­ста­вить, что там за лю­ди, как Коль с на­ми обо­шёл­ся, свы­со­ка».

КВ. Тог­да я ска­за­ла: «Это хо­ро­шо, что вы ду­ма­е­те та­кое воз­зва­ние ини­ци­и­ро­вать, но это слиш­ком позд­но. Я в этом учувст­во­вать не бу­ду!» И тог­да мы по­еха­ли в Лейп­циг. У ме­ня там бы­ла лек­ция пе­ред сту­ден­та­ми, три ак­то­вых за­ла бы­ли пол­ны. Я рас­ска­зы­ва­ла, что я де­ла­ла с мо­мен­та па­де­ния сте­ны, и моё по­след­нее пред­ло­же­ние бы­ло: «Ре­во­лю­ция в Лейп­ци­ге в хо­ро­ших ру­ках!» Пос­ле сту­ден­ты по­до­шли ко мне: «Гос­по­жа Вольф, вы не зна­е­те, что про­изо­шло? На де­мон­ст­ра­ции в по­след­ний по­не­дель­ник вдруг по­явил­ся ло­зунг: „Мы один на­род!“» Тог­да я им рас­ска­за­ла об этом воз­зва­нии «За на­шу стра­ну», и что я на­хо­жу, что это воз­ник­ло слиш­ком позд­но. Сту­ден­ты ме­ня на­стой­чи­во про­си­ли: «При­ми­те учас­тие! Это же так важ­но!» Ког­да мы сно­ва бы­ли в Бер­ли­не, я по­зво­ни­ла Фоль­ке­ру Бра­у­ну и ска­за­ла: «Хо­ро­шо, я с ва­ми!» Поз­же я по­лу­чи­ла чер­но­вик текс­та воз­зва­ния. И там семь раз бы­ло сло­во со­ци­а­лизм. И я на­ча­ла сра­зу с ре­дак­ти­ро­ва­ния сло­ва «со­ци­а­лизм»…

ГВ. …в кон­це оста­лось толь­ко «со­ци­а­лис­ти­чес­кая аль­тер­на­ти­ва». Но мы долж­ны бы­ли на­пи­сать «ба­зо­вая де­мо­кра­ти­чес­кая аль­тер­на­ти­ва». Се­бас­ти­ан Флюкбайль31 из «Но­во­го фо­ру­ма» ска­зал: «О со­ци­а­лиз­ме не мо­жет быть и ре­чи». Мы ска­за­ли: «Но ка­ким-то об­ра­зом мы долж­ны от­ли­чать­ся от дру­гих». Мы дол­го спо­ри­ли на эту те­му, и в кон­це кон­цом оста­лась «со­ци­а­лис­ти­чес­кая аль­тер­на­ти­ва». Нуж­но бы­ло сфор­му­ли­ро­вать как-то по-дру­го­му, точ­нее. Что мы ни в ко­ем слу­чае не име­ли в ви­ду ГДР. Но са­мое ужас­ное бы­ло в том, что к это­му воз­зва­нию сра­зу под­клю­чил­ся Эгон Кренц32.

КВ. Это бы­ло ужас­но!

ЯС. Вы не ду­ма­е­те, что вы бы­ли слиш­ком да­ле­ко от то­го, что хо­тел на­род? Если бы вы спро­си­ли ме­ня, я бы ска­за­ла, что это воз­зва­ние — пол­ная ерун­да.

КВ. Ну хо­ро­шо, тем не ме­нее его под­пи­са­ло бо­лее мил­ли­о­на че­ло­век. О чём ду­мал на­род: впе­рёд к не­мец­кой мар­ке? Я не смог­ла бы это­го сфор­му­ли­ро­вать.

ЯС. Ты и не долж­на бы­ла это­го фор­му­ли­ро­вать. Ин­тел­лек­ту­а­лы, всег­да иг­ра­ли боль­шую роль в ГДР, их за­дейст­во­ва­ли или вос­хва­ля­ли, как в Со­вет­ском Со­юзе. На­род при­слу­ши­вал­ся или осо­бен­но по­чи­тал пи­са­те­лей как мо­раль­ную ин­стан­цию, и то, что они го­во­ри­ли, бы­ло зна­чи­мо, на это рав­ня­лись. Сей­час по-дру­го­му. Я мо­гу се­бе пред­ста­вить, что для вас и по сей день труд­но осо­знать то, что вы свою важ­ную роль по­те­ря­ли.

КВ. С этим у ме­ня нет ни­ка­ких труд­нос­тей. Ты да­же не мо­жешь се­бе пред­ста­вить, под ка­ким ужас­ным дав­ле­ни­ем я на­хо­ди­лась все го­ды в ГДР. Это бы­ло не­нор­маль­но. У ме­ня по­сто­ян­но бы­ло чувст­во, что от ме­ня что-то тре­бу­ет­ся. Но иног­да я не мог­ла ре­а­ги­ро­вать, иног­да не хо­те­ла, а иног­да бо­я­лась. И ког­да это дав­ле­ние от­па­ло, ушло, я, дейст­ви­тель­но, ис­пы­та­ла об­лег­че­ние. Се­год­ня власт­ву­ет то­таль­ная пус­то­та. Мо­жет быть, это сно­ва из­ме­нит­ся.

ГВ. Пер­вая де­мон­ст­ра­ция, во вре­мя ко­то­рой по­яви­лись пла­ка­ты «Мы один на­род», бы­ла мощ­но спон­си­ро­ва­на ба­вар­ским пи­вом. В Дрез­де­не.

ЯС. Но да­же если она и бы­ла спон­си­ро­ва­на, тог­да это бы­ло вы­ра­же­ние во­ли. Я пом­ню, как я са­ма о не­мец­кой мар­ке страст­но меч­та­ла. С мо­им тог­даш­ним дру­гом из Ав­стрии я хо­те­ла по­лу­чить InterRail (гло­баль­ный про­езд­ной, ко­то­рый да­ёт не­о­гра­ни­чен­ное ко­ли­чест­во по­ез­док в по­ез­дах по рас­пи­са­нию в боль­шинст­ве стран Ев­ро­пы. — При­меч. ред.), я меч­та­ла об этом го­ды — про­ехать на по­ез­де че­рез всю Ев­ро­пу. Я на­де­я­лась, что вско­ре на­сту­пит объ­еди­не­ние ва­лют, ина­че у ме­ня прос­то не бу­дет де­нег.

ГВ. (Сме­ёт­ся.) Ты то­же от­но­сишь­ся к это­му ужас­но­му на­ро­ду.
ЯС. Да, ко­неч­но.
КВ. Если по­на­блю­дать пред­шест­ву­ю­щие то­му об­сто­я­тельст­ва, это по­нят­но.

ЯС. В день Ва­лют­но­го со­юза (объ­еди­не­ния) я бы­ла на прак­ти­ке в га­зе­те «Но­во­го фо­ру­ма» «Дру­гие"33, не­да­ле­ко от Фран­цуз­ской ули­цы. Я си­де­ла в ре­дак­ции, там был про­дук­то­вый ма­га­зин, и там, как и вез­де, про­дук­ты ГДР бы­ли от­сор­ти­ро­ва­ны и в боль­шинст­ве вы­бро­ше­ны прочь. На сле­ду­ю­щее ут­ро в вит­ри­нах сто­я­ли пи­ра­ми­ды из па­ке­тов поп­кор­на и др. Сюр­ре­а­лизм. По­треб­ле­ние, всё ма­те­ри­аль­ное про­из­во­ди­ло на ме­ня вна­ча­ле силь­ное впе­чат­ле­ние. Всё ста­рое, ГДР — для ме­ня тог­да за­кон­чи­лось. Об­руб­ле­но. Ко­неч­но, вы с са­мо­го на­ча­ла пе­ре­жи­ва­ли, стра­да­ли и стро­и­ли это всё вмес­те с ГДР. Но для ме­ня и для мо­е­го по­ко­ле­ния ГДР фик­си­ру­ет­ся как уми­ра­ние.

КВ. А сде­лай-ка пры­жок че­рез эти во­семь лет от Ва­лют­но­го со­юза до се­год­няш­не­го дня. Ты ви­дишь где-ни­будь в этом се­год­няш­нем ми­ре, об­щест­ве ка­кое-ли­бо по­ло­же­ние, ко­то­рое уво­дит прочь от ма­те­ри­аль­ной до­ро­ги к ка­ким-ли­бо дру­гим це­лям?

ЯС. В дан­ный мо­мент нет. Во имя че­го ещё мо­гут объ­еди­нить­ся, так это успех — опре­де­лён­ный слой, по край­ней ме­ре. Я по­ла­гаю, для мо­е­го по­ко­ле­ния при­зна­ние и успех наи­мень­ший зна­ме­на­тель. Они по­ка­зы­ва­ют, что ты есть, да­ют чувст­во, что кто-то вос­при­ни­ма­ет те­бя всерь­ёз.

ГВ. Ты по­лу­ча­ешь ка­кой-ни­будь чи­та­тель­ский от­клик на твои статьи?
ЯС. Да, мно­го пи­сем. За­мет­но, что чи­та­ют. В мои го­ды вы уже бы­ли в пар­тии и за­ни­ма­лись по­ли­ти­кой.
КВ. Ра­ди­каль­но.
ЯС. А как вы ви­ди­те моё по­ко­ле­ние, двад­ца­ти­пя­ти­лет­них, се­год­ня?
КВ. Из ва­ше­го по­ко­ле­ния, кро­ме вас, сво­их вну­ков, я ни­ко­го не знаю до­ста­точ­но близ­ко, по­это­му не ре­шусь что-ли­бо ска­зать по это­му по­во­ду.
ГВ. Как объ­яс­нишь ты тол­пы на этих Love Parade, что это?
КВ. Я это­го не мо­гу по­нять. Я ощу­щаю это как кон­цент­ри­ро­ван­ную пус­то­ту.
ЯС. Это со­вер­шен­но дру­гой взгляд на то, что со­став­ля­ет жизнь. У вас это что-то, во что вы ве­ри­ли, за что бо­ро­лись, чем вос­хи­ща­лись и от­че­го стра­да­ли. Та­кой идеи сей­час нет. Мо­жет быть, это и хо­ро­шо.

Прим. пе­ре­вод­чи­ка

Кресть­ян­ское вос­ста­ние под пред­во­ди­тельст­вом То­ма­са Мюн­це­ра. 14 и 15 мая бит­ва при Фран­кен­ха­у­зе­не, в ре­зуль­та­те ко­то­рой кресть­ян­ская ар­мия бы­ла окон­ча­тель­но раз­гром­ле­на.
НС­Р­ПГ- по­ли­ти­чес­кая пар­тия в Гер­ма­нии, су­щест­во­вав­шая с 1920 по 1945 год, с ян­ва­ря 1933 — пра­вя­щая, а с июля 1933 до мая 1945 — единст­вен­ная за­кон­ная пар­тия в Гер­ма­нии.
***Рех­с­вер, — со­юз со­сто­ял из про­фес­си­о­на­лов, добро­воль­но всту­пив­ших в этот со­юз. В со­от­вет­ст­вии с ре­зо­лю­ци­я­ми Вер­саль­ско­го до­го­во­ра 1919 г. мог на­счи­ты­вать только1000 че­ло­век.

****не­глас­ный со­труд­ник гос­бе­зо­пас­нос­ти ГДР, сек­сот.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област