De profundis

Freckes
Freckes

Елена Скородумова

«Но синее сиянье неба одело свод моей тюрьмы…»

На­ша рус­ская ис­то­рия по­ста­ви­ла на его лич­нос­ти твёр­дую и не­ру­ши­мую пе­чать: «тот са­мый тер­ро­рист, убий­ца пред­се­да­те­ля Пет­ро­град­ско­го ЧК Мо­и­сея Уриц­ко­го», став­ший «де­то­на­то­ром» боль­шо­го Крас­но­го тер­ро­ра в стра­не. И как-то за­бы­то, что в пер­вую оче­редь это че­ло­век, без ко­то­ро­го не­воз­мож­но пред­ста­вить се­бе ки­пя­щую ли­те­ра­тур­ную жизнь до­ре­во­лю­ци­он­но­го Пе­тер­бур­га, не­ве­ро­ят­ный Се­реб­ря­ный век.

Лео­нид Кан­не­ги­сер, «по­эт ми­лостью Божь­ей», близ­кий друг Сер­гея Есе­ни­на, при­ятель мно­гих из­вест­ных ли­те­ра­то­ров, за­щит­ник Зим­не­го двор­ца в ночь с 25 на 26 ок­тяб­ря 1917 го­да. «Са­мый пе­тер­бург­ский пе­тер­бур­жец», по вы­ра­же­нию по­эта Ге­ор­гия Ада­мо­ви­ча. В мар­те со дня рож­де­ния Лео­ни­да Кан­не­ги­се­ра ис­пол­ня­ет­ся 125 лет.

…Санкт-Пе­тер­бург, Са­пёр­ный пе­ре­улок, 10. Се­год­ня это са­мый обыч­ный мно­го­э­таж­ный дом с ба­шен­кой в ис­то­ри­чес­ком цент­ре го­ро­да. Ни­что не на­по­ми­на­ет о том, что ког­да-то он гре­мел так же, как зна­ме­ни­тый ли­те­ра­тур­ный са­лон Гип­пи­ус — Ме­реж­ков­ско­го на Ли­тей­ном или про­слав­лен­ная «Баш­ня» Вя­че­с­ла­ва Ива­но­ва на Тав­ри­чес­кой. Раз­ве что подъ­едет иной раз ав­то­бус с экскур­сан­та­ми, и гид бу­дет страст­но рас­ска­зы­вать о зна­чи­мос­ти это­го ме­с­та, а слу­ша­те­ли с бла­го­го­ве­ни­ем взи­рать на ок­на ле­ген­дар­ной квар­ти­ры № 5…

В на­ча­ле двад­ца­то­го ве­ка в ней жи­ла гос­теп­ри­им­ная семья Кан­не­ги­се­ров. За­гра­нич­ная ме­бель, шёл­ко­вые сте­ны, ве­ли­ко­леп­ный зал с ро­я­лем и ка­ми­ном, бо­га­тые ков­ры, мед­вежьи шку­ры, ла­кеи. Как го­во­ри­ли со­вре­мен­ни­ки, в хо­зя­и­не этой рос­ко­ши — «ни­че­го ев­рей­ско­го, толь­ко ев­ро­пей­ское». Гла­ва семьи Иоаким Са­му­и­ло­вич, ин­же­нер-ме­ха­ник, гла­ва круп­ней­ших в им­пе­рии Ни­ко­ла­ев­ских су­дост­ро­и­тель­ных вер­фей — боль­шой по­клон­ник пи­са­те­лей и по­этов. Но при­ни­ма­ли здесь и сто­лич­ную знать, и цар­ских ми­нист­ров (ча­с­тым гос­тем был, на­при­мер, ми­нистр пу­тей со­об­ще­ния Сер­гей Вит­те), и да­же ре­во­лю­ци­о­не­ров. Иоаким Са­му­и­ло­вич был дру­жен с из­вест­ным на­род­ни­ком Гер­ма­ном Ло­па­ти­ным, эсе­ром Бо­ри­сом Са­вин­ко­вым. В чис­ле близ­ких дру­зей до­ма — пи­са­тель Марк Ал­да­нов. Ка­жет­ся, в Са­пёр­ном пе­ре­ул­ке со­би­рал­ся весь ли­те­ра­тур­ный Пе­тер­бург — Ан­на Ах­ма­то­ва, На­деж­да Тэф­фи, Вла­ди­с­лав Хо­да­се­вич, Ге­ор­гий Ада­мо­вич, Кон­стан­тин Лян­дау, Рю­рик Ив­нев, Ми­ха­ил Куз­мин, Вла­ди­мир Чер­няв­ский и мно­гие-мно­гие дру­гие.

У Иоаки­ма Са­му­и­ло­ви­ча бы­ло двое сы­но­вей и дочь. Но об­щим лю­бим­цем был Лео­нид. В кру­гу семьи его зва­ли Лёвуш­кой. Не­за­ви­си­мый, серь­ёз­ный, ар­тис­тич­ный, с яр­кой внеш­ностью. Участ­во­вал в до­маш­них по­э­ти­чес­ких и му­зы­каль­ных ве­че­рах. Пи­сать сти­хи на­чал под­рост­ком и счи­тал­ся по­да­ю­щим боль­шие на­деж­ды по­этом. В 1913 го­ду по­лу­чил ат­те­стат в част­ной гим­на­зии Яко­ва Гу­ре­ви­ча, из­вест­ной сво­и­ми про­грес­сив­ны­ми тра­ди­ци­я­ми. Ре­шил учить­ся даль­ше — по­сту­пил на эко­но­ми­чес­кое от­де­ле­ние По­ли­тех­ни­чес­ко­го ин­сти­ту­та. Во­шёл в по­э­ти­чес­кую груп­пу, где Рю­рик Ив­нев, Ми­ха­ил Стру­ве. Лю­бил вы­сту­пать в ли­те­ра­тур­ном ка­фе «Бро­дя­чая со­ба­ка», имел у слу­ша­те­лей не­из­мен­ный успех. Пуб­ли­ко­вал сти­хи в жур­на­лах «Се­вер­ные за­пис­ки» и «Рус­ская мысль».

Вес­ной 1915 го­да креп­ко сдру­жил­ся с Сер­ге­ем Есе­ни­ным. Тем же ле­том Есе­нин при­гла­сил его к се­бе на ро­ди­ну, и Лео­нид не­сколь­ко дней гос­тил в ро­ди­тель­ском до­ме по­эта. Сер­гей Есе­нин, как из­вест­но, звал в гос­ти толь­ко са­мых близ­ких ему лю­дей…

«В кон­це се­ми­де­ся­тых го­дов, ра­бо­тая с есе­нин­ским фон­дом в Рос­сий­ском го­су­дар­ст­вен­ном ар­хи­ве ли­те­ра­ту­ры и ис­кус­ст­ва, уви­де­ла пись­ма Лео­ни­да Сер­гею Есе­ни­ну о его по­езд­ке в Кон­стан­ти­но­во. Лео­нид очень теп­ло вспо­ми­нал то вре­мя, — рас­ска­за­ла мне Га­ли­на Ива­но­ва, ли­те­ра­ту­ро­вед, про­ра­бо­тав­шая в Го­су­дар­ст­вен­ном му­зее-за­по­вед­ни­ке Сер­гея Есе­ни­на в се­ле Кон­стан­ти­но­во боль­ше двад­ца­ти лет. — Ни­ка­кой ин­фор­ма­ции об этом че­ло­ве­ке в те го­ды не бы­ло. В этих пись­мах про­чи­та­ла, что Лео­нид дру­жил с Рю­ри­ком Ив­не­вым. Че­рез не­ко­то­рое вре­мя уда­лось ра­зыс­кать по­эта в Моск­ве. Он тог­да был уже очень по­жи­лым, у не­го име­лись опе­ку­ны. До­го­во­ри­лись о встре­че, жда­ла её, но раз­го­во­ра, к со­жа­ле­нию, не по­лу­чи­лось. Рю­рик Ив­нев про­из­нёс: „Кан­не­ги­сер? Убий­ца Уриц­ко­го!“ Этой фра­зой бы­ла пе­ре­чёрк­ну­та воз­мож­ность что-то услы­шать. И всё же Ив­нев под­ска­зал, где мож­но до­быть све­де­ния о Лео­ни­де. В спец­х­ра­не Ле­нин­ки уда­лось най­ти его сти­хи. Хо­те­лось под­го­то­вить экс­по­зи­цию о Лео­ни­де, но в то вре­мя об этом не мог­ло быть и ре­чи. По­это­му все ма­те­ри­а­лы при­шлось спря­тать в на­шем му­зей­ном фон­де. Вы­ста­вить их в от­кры­тый до­ступ уда­лось толь­ко в на­ча­ле де­вя­но­с­тых».

Га­ли­на Ива­но­ва ви­де­ла в Рос­сий­ском го­су­дар­ст­вен­ном ар­хи­ве ли­те­ра­ту­ры и ис­кус­ст­ва ещё один до­ку­мент — на­бор­ную ру­ко­пись сбор­ни­ка Сер­гея Есе­ни­на «Го­лу­бень», ко­то­рый го­то­вил­ся к пе­ча­ти в 1916 го­ду. Но вы­шел в свет в 1918 го­ду. В ру­ко­пи­си имел­ся бе­ло­вой ав­то­граф из­вест­но­го сти­хотво­ре­ния «Вес­на на ра­дость не по­хо­жа»:

У го­лу­бо­го во­до­поя
На шиш­ко­пе­рой ле­бе­де
Мы по­кля­лись, что бу­дем двое
И не рас­ста­нем­ся ни­где.

По­свя­ще­ние Кан­не­ги­се­ру на этом ав­то­гра­фе бы­ло за­чёрк­ну­то. Как и вся его био­гра­фия.

Как сло­жи­лась бы жизнь Лео­ни­да, если бы в 1917 го­ду в Рос­сии не слу­чи­лось то­го, что слу­чи­лось? Кто мо­жет знать? Из­вест­но, что Фев­раль­скую ре­во­лю­цию Кан­не­ги­сер при­нял на ура. Как, впро­чем, и мно­гие дру­гие со­оте­чест­вен­ни­ки его кру­га. Тог­да ещё не все по­ни­ма­ли, к че­му при­ве­дут стра­ну ре­во­лю­ци­он­ные вих­ри. В июне 1917-го на­ду­мал пой­ти по во­ен­ным сто­пам. Вмес­те с дру­гом дет­ст­ва Вла­ди­ми­ром Пе­ре­льц­вей­гом по­сту­пил в од­но из са­мых прес­тиж­ных учеб­ных за­ве­де­ний — Ми­хай­лов­ское ар­тил­ле­рий­ское учи­ли­ще. Лео­нид быст­ро стал ли­де­ром и воз­гла­вил Со­юз юн­ке­ров-со­ци­а­лис­тов Пет­ро­град­ско­го во­ен­но­го окру­га. Сти­хотво­ре­ние «Смотр», на­пи­сан­ное в те ли­хо­ра­доч­ные дни, крас­но­ре­чи­во от­ра­жа­ет бур­ля­щие чувст­ва и мыс­ли:

На солн­це, свер­кая шты­ка­ми —
Пе­хо­та. За ней, в глу­би­не, —
Дон­цы-ка­за­ки. Пред пол­ка­ми —
Ке­рен­ский на бе­лом ко­не.

Он под­нял ус­та­лые ве­ки,
Он речь го­во­рит. Ти­ши­на.
О, го­лос! За­пом­нить на­ве­ки:
Рос­сия. Сво­бо­да. Вой­на.

Серд­ца из ог­ня и же­ле­за,
А дух — зе­ле­не­ю­щий дуб,
И пес­ня-орёл, Мар­сель­е­за,
Ле­тит из се­реб­ря­ных труб.

На бит­ву! — и бе­сы от­пря­нут,
И сквозь по­тем­нев­шую твердь
Ар­хан­ге­лы с за­вистью гля­нут
На на­шу ве­сёлую смерть.

И если, ша­та­ясь от бо­ли,
К те­бе при­па­ду я, о, мать,
И бу­ду в по­ки­ну­том по­ле
С прост­ре­лен­ной гру­дью ле­жать —

Тог­да у бла­жен­но­го вхо­да
В пред­смерт­ном и ра­дост­ном сне,
Я вспом­ню — Рос­сия, Сво­бо­да,
Ке­рен­ский на бе­лом ко­не.

Вмес­те с ка­за­ка­ми Пя­ти­гор­ско­го пол­ка, по­лу­ро­той жен­ско­го ба­таль­о­на юн­ке­ра отваж­но сто­я­ли на за­щи­те Вре­мен­но­го пра­ви­тельст­ва в Зим­нем двор­це в ча­сы, ког­да свер­шал­ся Ок­тябрьс­кий пе­ре­во­рот. И ко­неч­но, не мог­ли тог­да знать, что эта ночь ре­шит судь­бу Рос­сии, вме­ша­ет­ся в их жиз­ни…

Ког­да зи­мой 1918 го­да со­вет­ская власть пе­ре­име­но­ва­ла Ми­хай­лов­ское ар­тил­ле­рий­ское учи­ли­ще в Пер­вые Со­вет­ские ар­тил­ле­рий­ские ко­манд­ные кур­сы, Лео­нид по­нял, что не хо­чет учить­ся в боль­ше­вист­ском за­ве­де­нии. Он вер­нул­ся в сте­ны преж­ней аль­ма-ма­тер. Вла­ди­мир Пе­ре­льц­вейг остал­ся на этих кур­сах. «Всем серд­цем слу­шай­те му­зы­ку Ре­во­лю­ции», — ког­да-то при­зы­вал Алек­сан­др Блок. Вско­ре эта «му­зы­ка» ста­ла не­вы­но­си­мой: ро­с­пуск Уч­ре­ди­тель­но­го со­бра­ния, Брест-Ли­тов­ский мир, стре­ми­тель­но ме­ня­ю­ща­я­ся си­ту­а­ция рез­ко из­ме­ни­ли от­но­ше­ние Лео­ни­да к ре­во­лю­ци­ям во­об­ще.

В июле 1918 го­да арес­то­ва­ли Вла­ди­ми­ра Пе­ре­льц­вей­га. По вы­ду­ман­но­му до­но­су сво­е­го же кур­сан­та. До­нос­чик утверж­дал, что в сте­нах учеб­но­го за­ве­де­ния буд­то бы го­то­вит­ся контр­ре­во­лю­ци­он­ное вы­ступ­ле­ние. Ни­ка­ких до­ка­за­тельств най­де­но не бы­ло. Но кто тог­да раз­би­рал­ся в юри­ди­чес­ких тон­кос­тях? Без дол­гих раз­би­ра­тельств сле­до­ва­те­ли Пет­ро­град­ской Чрез­вы­чай­ной Ко­мис­сии при­го­во­ри­ли к рас­стре­лу шес­те­рых пре­по­да­ва­те­лей и кур­сан­тов. В их чис­ле ока­зал­ся двад­ца­ти­лет­ний Вла­ди­мир Пе­ре­льц­вейг.

В ав­гус­те при­го­вор при­ве­ли в ис­пол­не­ние. Рас­стрель­ное по­ста­нов­ле­ние бы­ло под­пи­са­но гла­вой ЧК Мо­и­се­ем Уриц­ким. О чём пи­са­ли все го­род­ские га­зе­ты. Уже поз­же ста­ло из­вест­но, что Уриц­кий хоть и под­пи­сал до­ку­мент, но вы­сту­пал про­тив этой каз­ни.

Лео­нид был раз­дав­лен. Чу­до­вищ­ная не­спра­вед­ли­вость его по­тряс­ла. Он ме­тал­ся, тер­зал­ся и… ре­шил эту не­спра­вед­ли­вость ис­пра­вить. По-сво­е­му.

Трид­ца­то­го ав­гус­та 1918 го­да Лео­нид Кан­не­ги­сер при­ехал к зда­нию На­род­но­го Ко­мис­са­ри­а­та внут­рен­них дел Пет­ро­ком­му­ны на ве­ло­си­пе­де, спо­кой­но за­шёл в вес­ти­бюль, до­ждал­ся при­ез­да Мо­и­сея Со­ло­мо­но­ви­ча Уриц­ко­го и при­вёл в ис­пол­не­ние собст­вен­ный при­го­вор.

Мо­жет ли один смер­тель­ный вы­стрел убить сот­ни че­ло­век? Ока­за­лось, что мо­жет. Пу­ля, сра­зив­шая на­по­вал гла­ву ЧК Пет­ро­гра­да, вы­зва­ла ре­ши­тель­ную ре­ак­цию. Так со­впа­ло, что в этот же день, толь­ко ве­че­ром в Моск­ве, бы­ло со­вер­ше­но по­ку­ше­ние на Вла­ди­ми­ра Ле­ни­на во вре­мя его вы­ступ­ле­ния на за­во­де Ми­хель­со­на, в ре­зуль­та­те ко­то­ро­го вождь по­лу­чил серь­ёз­ные ра­не­ния. «За кровь Ле­ни­на и Уриц­ко­го пусть про­льют­ся по­то­ки кро­ви — боль­ше кро­ви, сколь­ко воз­мож­но», — пи­са­ла в те дни «Крас­ная га­зе­та».

…По­этес­са Зи­на­и­да Гип­пи­ус тог­да за­пи­са­ла в сво­ём днев­ни­ке: «Про­изо­шло, на­ко­нец, убийст­во Уриц­ко­го и од­нов­ре­мен­но ра­не­ние в шею и грудь Ле­ни­на. Уриц­кий умер на мес­те, Ле­нин вы­жил и сей­час по­прав­ля­ет­ся. Боль­ше­ви­ки на это от­ве­ти­ли тем, что арес­то­ва­ли 10 000 че­ло­век. Арес­то­вы­ва­ли под ря­дов­ку, не раз­би­рая. С пер­во­го ра­зу рас­стре­ля­ли 512, с офи­ци­аль­ным объ­яв­ле­ни­ем и спис­ком имён. За­тем рас­стре­ля­ли ещё 500 без объ­яв­ле­ния. Не пре­тен­ду­ют брать и рас­стре­ли­вать ви­но­ва­тых, нет, они так и го­во­рят, что бе­рут за­лож­ни­ков, с тем, что­бы, уби­вая их ко­ся­ка­ми, устра­шить ко­ли­чест­вом уби­ва­е­мых. Объ­яви­ли уже име­на оче­ред­ных пя­ти­сот, ко­го убьют вско­ре. Нет ни од­ной бук­валь­но семьи, где бы не бы­ло схва­чен­ных, уве­зён­ных, со­всем про­пав­ших». Так на­чал­ся Крас­ный тер­рор…

О, кровь сем­над­ца­то­го го­да!
Ещё бе­жит, бе­жит она —
Ведь и ве­сёлая сво­бо­да
Долж­на же быть за­щи­ще­на.

Умрём — ис­пол­ним на­зна­ченье.
Но в сла­дость пре­тво­рим спер­ва
Се­бя­лю­би­вое му­ченье,
Тос­ку и жал­кие сло­ва.

Пой­дём, не ду­мая о мно­гом,
Мы толь­ко вый­дем из тюрь­мы,
А смерть пусть ждёт нас за по­ро­гом,
Умрём — бес­смерт­ны ста­нем мы.

Это сти­хотво­ре­ние Лео­ни­да Кан­не­ги­се­ра ста­ло про­ро­чес­ким…

Его схва­ти­ли фак­ти­чес­ки сра­зу же. Он вы­бе­жал на Двор­цо­вую пло­щадь и мог там за­те­рять­ся, но сел на ве­ло­си­пед, по­ехал. Его очень быст­ро до­гна­ли на ав­то­мо­би­ле…

Все­го в спис­ке пре­тен­ден­тов на арест по это­му де­лу бы­ло поч­ти пять­сот че­ло­век. Арес­то­ва­ли чуть ли не всех род­ных и зна­ко­мых Лео­ни­да. Эти за­дер­жа­ния так или ина­че по­вли­я­ли на судь­бу каж­до­го. По­ка­за­ния да­ва­ли отец, мать Ро­за Львов­на, сест­ра Ели­за­ве­та и да­же вось­ми­де­ся­ти­лет­няя ба­буш­ка. Лео­ни­да Кан­не­ги­се­ра до­пра­ши­вал сам Фе­ликс Дзер­жин­ский, спе­ци­аль­но при­быв­ший из Моск­вы. До­зна­ние про­дол­жа­лось боль­ше двух ме­ся­цев. Уго­лов­ное де­ло со­став­ля­ло 11 тол­с­тых то­мов. Но…

«При до­про­се Лео­нид Кан­не­ги­сер за­явил, что он убил Уриц­ко­го не по по­ста­нов­ле­нию пар­тии или ка­кой-ли­бо ор­га­ни­за­ции, а по собст­вен­но­му по­буж­де­нию, же­лая ото­мстить за аре­с­ты офи­це­ров и за рас­стрел сво­е­го дру­га Пе­ре­льц­вей­га, с ко­то­рым был зна­ком око­ло 10 лет», — эту ци­та­ту из «Очер­ков по де­я­тель­нос­ти Пет­ро­град­ско­го ЧК», ко­то­рые в 1920-е го­ды пуб­ли­ко­ва­лись в «Пет­ро­град­ской прав­де», при­вёл Марк Ал­да­нов в сво­ём очер­ке «Убийст­во Уриц­ко­го».

Ни­ка­ко­го су­да не бы­ло. В сен­тяб­ре то­го же «ве­ли­ко­го су­ме­реч­но­го го­да» Лео­нид Кан­не­ги­сер был рас­стре­лян. Со­об­щи­ли об этом в ок­тяб­ре. Кто-то из сле­до­ва­те­лей при­нёс от­цу Лео­ни­да фо­то­гра­фию, ко­то­рая бы­ла сде­ла­на в тю­рем­ной ка­ме­ре. Ка­жет­ся, что на этом сним­ке изо­бра­жён не 22-лет­ний юно­ша, а зре­лый муж­чи­на. И му­ка в гла­зах…

В тюрь­ме Лео­нид де­лал за­пи­си, ко­то­рые че­ки­с­ты скру­пу­лёз­но под­ши­ва­ли к де­лу. Ис­пи­сан­ные лист­ки так и про­ле­жа­ли в сек­рет­ных ар­хи­вах до вре­мён пе­ре­ст­рой­ки. В од­ной из за­пи­сок он на­пи­сал: «Че­ло­ве­чес­ко­му серд­цу не нуж­но счастье, ему нуж­но си­я­ние. Если бы зна­ли мои близ­кие, ка­кое си­я­ние на­пол­ня­ет сей­час ду­шу мою, они бы бла­женст­во­ва­ли, а не про­ли­ва­ли слёзы. В этой жиз­ни, где так труд­но к че­му-ни­будь при­вя­зать­ся по-на­сто­я­ще­му, на всю глу­би­ну, — есть од­но, к че­му сто­ит стре­мить­ся, — сли­я­ние с бо­жест­вом. Оно не да­ёт­ся да­ром ни­ко­му — но в ка­ких стра­да­ни­ях ме­чет­ся ду­ша, воз­жаж­дав­шая Бо­га, и на ка­кие толь­ко му­ки не спо­соб­на она, что­бы уто­лить эту жаж­ду. И те­перь всё — за мною, всё — по­за­ди, тос­ка, гнёт, ски­танья, не­у­ст­ро­ен­ность. Гос­подь, как не­ждан­ный по­да­рок, по­слал мне си­лы на по­двиг; по­двиг свер­шён — и в ду­ше мо­ей си­я­ет не­уга­си­мая бо­жест­вен­ная лам­па­да. Боль­ше­го я от жиз­ни не хо­тел, к боль­ше­му я не стре­мил­ся. Все мои преж­ние зем­ные при­вя­зан­нос­ти и ми­мо­лет­ные ра­дос­ти ка­жут­ся мне ре­бя­чест­вом, и да­же на­сто­я­щее го­ре мо­их близ­ких, их от­ча­янье, их без­утеш­ное стра­да­ние — то­нет для ме­ня в си­я­нии бо­жест­вен­но­го све­та, раз­ли­то­го во мне и во­круг ме­ня».

Семья Кан­не­ги­се­ров смог­ла уехать из Рос­сии в 1924 го­ду. Им да­ли уехать — мо­жет быть, учли бы­лые за­слу­ги Иоаки­ма Са­му­и­ло­ви­ча? Или вы­пус­ти­ли слу­чай­но? Че­рез че­ты­ре го­да отец в Па­ри­же из­дал сбор­ник. В нём — око­ло двад­ца­ти сти­хотво­ре­ний Лео­ни­да и вос­по­ми­на­ния о нём. Ге­ор­гий Ива­нов тог­да на­пи­сал: «Он по­гиб слиш­ком мо­ло­дым, что­бы до­пи­сать­ся до „сво­е­го“. Остав­ше­е­ся от не­го — толь­ко опы­ты, про­бы пе­ра, пред­чувст­вия. Но то, что это „на­сто­я­щее“, вид­но по каж­дой стро­ке».

Что в ва­шем го­ло­се су­ро­вом?
Од­на пус­тая бол­тов­ня.
Иль мни­те вы ка­зён­ным сло­вом
И вправ­ду ис­пу­гать ме­ня?

Хо­лод­ный чай, ось­муш­ка хле­ба.
Час оди­но­чест­ва и тьмы.
Но си­нее си­янье не­ба
Оде­ло свод мо­ей тюрь­мы.

И слад­ко, слад­ко в келье тес­ной
Узреть в сми­ре­нии страс­тей,
Как яс­но бле­щет свет не­бес­ный
Ду­ши вос­пря­нув­шей мо­ей.

На­пе­вы Божьи слух мой ло­вит,
Ду­ша спе­шит по­ки­нуть плоть,
И ра­дость веч­ную го­то­вит
Мне на ру­ках сво­их Гос­подь.

Это по­след­нее сти­хотво­ре­ние Лео­ни­да.

Марк Ал­да­нов в той по­смерт­ной кни­ге вы­ска­зал та­кое мне­ние: «По раз­ным при­чи­нам я не став­лю се­бе за­да­чей ха­рак­те­рис­ти­ку Лео­ни­да Кан­не­ги­се­ра. Эта те­ма мог­ла бы со­блаз­нить боль­шо­го ху­дож­ни­ка; воз­мож­но, что для неё ког­да-ни­будь най­дёт­ся До­сто­ев­ский… Ска­жу лишь, что мо­ло­дой че­ло­век, убив­ший Уриц­ко­го, был со­вер­шен­но ис­клю­чи­тель­но ода­рён от при­ро­ды».

Боль­ше книг ни­ког­да не вы­хо­ди­ло. В на­ча­ле 1990-х го­дов бы­ли пред­при­ня­ты по­пыт­ки ре­а­би­ли­та­ции Лео­ни­да Кан­не­ги­се­ра. Ге­не­раль­ная про­ку­ра­ту­ра вы­нес­ла ре­ше­ние: «Ре­а­би­ли­та­ции не под­ле­жит».

В 1936 го­ду Ма­ри­на Цве­та­е­ва на­пи­са­ла свой про­нзи­тель­ный очерк «Не­здеш­ний ве­чер», в ко­то­ром вспо­ми­на­ла о том, как двад­цать лет на­зад она ока­за­лась в квар­ти­ре Кан­не­ги­се­ров в Са­пёр­ном пе­ре­ул­ке. Там есть та­кие сло­ва: «…И все они умер­ли, умер­ли, умер­ли…

Умер­ли братья: Се­рёжа и Лё­ня, умер­ли друзья: Лё­ня и Есе­нин, умер­ли мои до­ро­гие ре­дак­то­ры „Се­вер­ных за­пи­сок“, Софья Иса­а­ков­на и Яков Льво­вич, умер поз­же всех, в Вар­ша­ве, — Лорд, и те­перь умер Куз­мин.

Осталь­ные — те­ни.

…На­ча­ло ян­ва­ря 1916 го­да, на­ча­ло по­след­не­го го­да ста­ро­го ми­ра. Раз­гар вой­ны. Тём­ные си­лы.

Си­де­ли и чи­та­ли сти­хи. По­след­ние сти­хи на по­след­них шку­рах у по­след­них ка­ми­нов. Ни­кем за весь ве­чер не бы­ло про­из­не­се­но сло­во фронт, не бы­ло про­из­не­се­но — в та­ком близ­ком фи­зи­чес­ком со­седст­ве — имя Рас­пу­ти­на.

Зав­тра же Се­рёжа и Лё­ня кон­ча­ли жизнь, пос­ле­зав­тра уже Софья Иса­а­ков­на Чай­ки­на бро­ди­ла по Моск­ве, как тень ища при­юта, и ко­че­не­ла — она, ко­то­рой всех ка­ми­нов бы­ло ма­ло у мос­ков­ских при­ви­ден­ских пе­чек.

Зав­тра Ах­ма­то­ва те­ря­ла всех. Гу­ми­лёв — жизнь.

Но се­год­ня ве­чер был наш!»

…В 2018 го­ду в зда­нии Глав­но­го шта­ба на лест­ни­це вес­ти­бю­ля быв­ше­го Ми­нис­тер­ст­ва ино­стран­ных дел Рос­сий­ской им­пе­рии бы­ла уста­нов­ле­на ме­мо­ри­аль­ная доска. В том са­мом мес­те, где 30 ав­гус­та 1918 го­да про­зву­чал вы­стрел. Как за­ме­тил на от­кры­тии ди­рек­тор Го­су­дар­ст­вен­но­го Эр­ми­та­жа Ми­ха­ил Пиот­ров­ский, дан­ный знак воз­двиг­нут в па­мять со­бы­тия, по­ло­жив­ше­го на­ча­ло Крас­но­го тер­ро­ра…

Воз­ле ме­мо­ри­аль­ной доски оста­нав­ли­ва­ет­ся каж­дый, кто при­хо­дит по­смот­реть кол­лек­цию по­ло­тен им­прес­си­о­нис­тов…

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област