De profundis

Freckes
Freckes

Галина Калинкина

Тихий час

По мотивам жития святого отца Гавриила (Ургебадзе)

1

Ру­ки ста­ри­ка бе­га­ли по краю ци­нов­ки, не на­хо­дя по­коя. Вос­ко­вые паль­цы про­зрач­ной ко­жи с ве­ноз­ным ске­ле­том кис­ти до­хо­ди­ли до пу­па и сно­ва воз­вра­ща­лись под ка­дык. Паль­цы буд­то со­би­ра­ли рас­сы­пан­ные на гру­ди крош­ки, буд­то пы­та­лись за­стег­нуть по­ло­ман­ную пу­го­ви­цу со­роч­ки, буд­то на­щу­пы­ва­ли са­ван. Ста­рик за­го­дя ве­лел обер­нуть се­бя по­лот­ном в по­след­ний час. Ему не по­на­до­бит­ся гроб. В гро­бу не уле­жишь, то ли де­ло са­ван — раз­вер­нул­ся мла­ден­чи­ком…

Но по­ка паль­цы узна­ва­ли лишь ветхую ци­нов­ку, что ког­да-то слу­жи­ла по­ло­ви­ком. Оклик­нуть Па­рас­ке­ву Пят­ни­цу. Про­сить со­звать всех. Но ночь ещё не ис­тек­ла. На­до тя­нуть до ут­ра.

Пра­вая ру­ка на­щу­па­ла бол­нис­ский крест на шнур­ке и за­тих­ла на нём, ле­вая на­кры­ла пра­вую и то­же за­тих­ла. За­зно­би­ло. Ага, дрожь! Он ещё не по­те­рял се­бя. Ка­за­лось, вит­ра­жом за­вис­ший в го­лом квад­ра­те ок­на кос­мос ме­нял плот­ность сво­е­го цве­та с каж­дым под­ня­ти­ем на­бряк­ших век. Ско­ро че­ты­ре ут­ра — са­мый ти­хий час зем­ных су­ток. Лю­ди спят. По­че­му же тог­да со­сед­ский маль­чиш­ка но­сит­ся ми­мо ок­на с длин­ной вет­кой над го­ло­вою?.. По­че­му ро­ди­те­ли не сле­дят за ре­бён­ком в не­уроч­ное вре­мя? По­че­му его ни­кто не уре­зо­нит? Лю­ди спят.

2

А те­перь они си­де­ли на­про­тив друг дру­га: с од­ной сто­ро­ны — оса­док оби­ды, с дру­гой — не­до­ве­рие. За стен­кой де­лан­но гре­ме­ли по­су­дой; сёст­ры — стар­шая и млад­шая, — при­слу­ши­ва­ясь к зву­кам ма­те­ри­ной ком­на­ты, жда­ли при­ми­ре­ния. Вы­су­ше­ны слёзы встре­чи, ис­сяк­ли вза­им­ные обе­ща­ния, схлы­ну­ли пе­ре­жи­ва­ния, счастье об­ре­те­ния сы­на усту­пи­ло мес­то упрёкам, а ра­дость воз­вра­ще­ния — пре­ду­беж­де­нию. Ва­си­ко про­па­дал поч­ти два го­да. Под­рос, воз­му­жал, от­стра­нил­ся — чу­жим стал. Ла­ма­ра не сра­зу на­па­ла на след сбе­жав­ше­го. И толь­ко со вре­ме­нем ноч­ных ис­туп­лен­ных мо­литв ку­да-то к ко­му-то, со вре­ме­нем рас­ка­я­ния и по­ка­я­ния ей ста­ли при­хо­дить вес­ти — от­ку­да-то. Сы­на ви­де­ли в мо­на­с­ты­рях Март­ко­пи, Бе­та­ния, Сам­тав­ро. Она до­би­ра­лась в свя­тое мес­то, но ка­кая-то не под­чи­няв­ша­я­ся ей си­ла уво­ди­ла маль­чи­ка даль­ше, а по­го­ню остав­ля­ла «с но­сом». Тог­да мать сда­лась, сми­ри­лась, вер­ну­лась к до­че­рям и ста­ла ждать. Сле­ду­ю­ще­му при­нес­ше­му весть о бег­ле­це ска­за­ла: пусть воз­вра­ща­ет­ся, при­му.

Мать и сёст­ры не зна­ли, как он пе­ре­жил те два го­да. Бег­ло­го укры­ва­ли ря­дом с мо­на­с­ты­рём. По­всю­ду да­ва­ли пу­ри — хлеб, по­ка жил воз­ле, и по­всю­ду вкла­ды­ва­ли в ру­ки снедь на трое су­ток, ког­да ухо­дил в путь, ведь власть при­гля­ды­ва­ла за мо­на­ха­ми и пре­се­ка­ла бес­при­зор­ность. И всё же го­лод иног­да из­во­дил его. Ну, так и до­ма жи­ли впро­го­лодь. С тех пор как от­ца в ис­под­нем вы­та­щи­ли из по­сте­ли в чет­вёр­том ча­су но­чи и рас­стре­ля­ли на со­сед­ней ули­це, им ни од­но­го дня не жи­лось счаст­ли­во. Что­бы за­ме­нить глав­но­го муж­чи­ну в семье маль­чик тог­да был слиш­ком мал. Но ему пе­ре­да­ли имя от­ца и на­зна­чи­ли стар­шим. Он по­нял не­во­з­врат­ность со­бы­тий то­го ти­хо­го ча­са — ча­са рас­стре­ла. Его жа­ле­ли мать, стар­шая сест­ра, со­сед­ки: глу­пыш, ещё не зна­ет го­ря, от ка­ко­го ры­да­ют они. А он по­ни­мал, он знал го­ре, толь­ко всё боль­ше мол­чал и му­ку свою пе­ре­ма­лы­вал в оди­ноч­ку.

Иг­ры и сло­ва его бы­ли та­ки­ми стран­ны­ми, что по­на­ча­лу мать пу­га­лась сво­е­го ре­бён­ка — кро­ху. Он го­во­рил, что его серд­це ста­рое — ему не­сколь­ко со­тен лет, а у них — ма­те­ри и сес­тёр — серд­ца но­вые, мо­ло­дые. Маль­чиш­ке и пя­ти лет не на­бе­жа­ло, а он, вмес­то про­каз со сверст­ни­ка­ми на мос­то­вой, си­дит в уг­лу дво­ра, воз­во­дя из бу­лыж­ни­ков вы­со­кие зда­ния. Ва­си­ко брал у млад­шень­кой Джем­мы её тря­пич­ную кук­лу и, сги­бая в по­кло­не, опус­кал на ко­ле­ни в ка­мен­ной баш­не. Ког­да Джем­ма от­ни­ма­ла свою единст­вен­ную иг­руш­ку, он тас­кал у ма­те­ри спич­ки и раз­во­дил огонь под кам­ня­ми. Стар­шая Ия от­би­ра­ла спич­ки. Мать раз­ру­ша­ла баш­ни, да­ва­ла в ру­ки ра­бо­ту. Ва­си­ко де­лал ра­бо­ту и сно­ва шёл со­би­рать бу­лыж­ни­ки для сво­их «хра­мов».

Нет, он не всег­да был уг­рюм и за­дум­чив. И его серд­це зна­ло ве­селье. Ког­да вы­па­да­ло сво­бод­ное от за­бо­ты вре­мя, Ва­си­ко под­би­рал в са­ду сло­ман­ную вет­ку и, ра­дост­но раз­ма­хи­вая ею, вы­бе­гал со дво­ра, спус­ка­ясь с при­гор­ка к ко­лод­цу на пе­ре­крёст­ке. Тут уже удив­ля­лись не толь­ко мать и сёст­ры, не толь­ко со­се­ди, но и лю­бой встреч­ный жи­тель Со­ло­ла­ки. За вет­кой ве­сель­ча­ка не­слись пти­цы. Они сле­та­лись в раз­но­пёрую стаю и буд­то бы то­же ра­до­ва­лись за­ба­ве. Маль­чиш­ки с Хлеб­ной пло­ща­ди под­хва­ты­ва­ли иг­ру. Бе­жа­ли с вы­со­ки­ми пал­ка­ми, сучь­я­ми. Но пти­цы к ним не сле­та­лись. Мно­го раз про­бо­ва­ли. Не сле­та­лись.

Под­рас­тая, Ва­си­ко боль­ше смот­рел в пол, чем в сто­ро­ны, из­ред­ка под­ни­мая гла­за к не­бу. Что он ви­дел там вни­зу? Сор и пыль. Мать вы­прям­ля­ла его, а он сно­ва сги­бал­ся. Мать тер­пе­ла его иг­ры с бу­лыж­ни­ка­ми, «птичью» бе­гот­ню, корм­ле­ние го­лу­бей во­ро­ван­ным с обе­да пу­ри. Но мышь! Мышь она не мог­ла прос­тить сы­ну. Эта се­ро-бар­хат­ная бе­сов­ка по­ва­ди­лась во­ро­вать ма­ма­лы­гу. При­чём остав­ший­ся от ужи­на под­сы­ха­ю­щий ку­сок ла­ва­ша мышь не тро­га­ла. Но на све­жую ма­ма­лы­гу за­яв­ля­лась мо­мен­том. И чуть за­зе­вал­ся, отвлёк­ся на рас­при дво­ра, бе­сов­ка уже лап­ка­ми в по­те­ю­щей па­ром мис­ке.

Мать охо­ти­лась на во­ров­ку. Устра­ива­ла ей за­пад­ни со ски­пи­да­ром, кле­ем, на­ша­ты­рём, кры­си­ным ядом — всё бес­по­лез­но. И тог­да дя­дя Му­ха со­ору­дил мы­ше­лов­ку. Пер­вую ночь Ла­ма­ра лег­ла спать спо­кой­но. Ма­ма­лы­га сва­ре­на на зав­тра, на­дёж­но при­кры­та доской из гра­ба. Мы­ше­лов­ка по­став­ле­на ря­дом. По­па­дёт­ся, бе­сов­ка! Но ут­ром жен­щи­на ото­ро­пе­ла и рас­сви­ре­пе­ла од­нов­ре­мен­но — да, та­кое бы­ва­ет. Уви­дев, об­лом­ки от за­пад­ни и пла­чу­ще­го над ни­ми сы­на, Ла­ма­ра ми­ну­ту ме­та­лась: сна­ча­ла спро­сить, по­том от­лу­пить или сра­зу на­да­вать шлеп­ков не­го­дяю. Сло­мать та­кую хо­ро­шую вещь! В оправ­да­ние Ва­си­ко обе­щал пой­мать мышь к вос­кре­сенью; он по­про­сит у дя­ди Му­хи сде­лать клет­ку, но толь­ко не мы­ше­лов­ку с кап­ка­ном. Ла­ма­ра сда­лась пе­ред моль­бой. И уже ду­ма­ла, чем от­бла­го­да­рить за бес­по­койст­во со­се­да. Она сне­сёт дя­де Му­хе свою осо­бен­ную ач­му. Её ач­ма сла­ви­лась на всю Хлеб­ную пло­щадь и да­же, ка­жет­ся, на весь Со­ло­ла­ки. Ког­да бар­ха­тис­тая тёп­лень­кая бе­сов­ка по­па­лась в клет­ку, Ва­си­ко, умиль­но улы­ба­ясь, вы­пус­тил её. Тут Ла­ма­ра не сдер­жа­лась, за­мах­ну­лась пе­ред­ни­ком на не­год­ни­ка, но сын, под­няв от со­ра и пы­ли гла­за, в ко­то­рых уме­ща­лось не­бо, ска­зал: она сю­да боль­ше не за­явит­ся. И вправ­ду, мышь боль­ше не до­ку­ча­ла. И мышь бы­ла маль­чиш­ке про­ще­на.

3

В их тес­ном дво­ре на Хлеб­ной пло­ща­ди схо­ди­лись ок­на­ми, бал­кон­чи­ка­ми, а где и сту­пе­ня­ми лест­ниц сра­зу че­ты­ре трёх­э­таж­ки. Здесь лю­бая но­вость тот­час же ста­но­ви­лась все­об­щим до­сто­я­ни­ем. Здесь каж­дая ис­то­рия дер­жа­лась на за­ко­нах об­ще­жи­тия. Здесь вся­кая ссо­ра раз­би­ра­лась то­ва­ри­щес­ким су­дом. Здесь вся­кая пе­ре­бран­ка пре­вра­ща­лась в те­ат­раль­ное дейст­во с про­ло­гом, вы­хо­дом, ан­трак­том. Эпи­лог за­час­тую на­сту­пал до ан­трак­та. Обыч­но за­чин все­му да­ва­ла кри­вая Ма­ка, впро­чем, кри­вой она не бы­ла, а про­зви­ще по­лу­чи­ла за стран­ность по­ход­ки: при быст­рой ходь­бе за­мет­но за­би­ра­ла впра­во. Зыч­ный го­лос Ма­ки — как са­мой свар­ли­вой из со­се­док — обо­зна­чал при­зыв к об­ще­му сбо­ру. И тог­да каж­дый жаж­ду­щий зре­лищ, раз­дви­нув ве­рёвоч­ный за­на­вес — влаж­ное в без­вет­рии бельё, за­ни­мал ме­с­та в зри­тель­ном за­ле: на сту­пе­нях, пе­ри­лах бал­кон­чи­ков и под­окон­ни­ках веч­но рас­пах­ну­тых на­стежь окон.

В тот раз, как всег­да, крик под­ня­ла Ма­ка, ей оп­по­ни­ро­ва­ла толс­ту­ха Но­ра. Тут же объ­яви­лись бла­го­дар­ные слу­ша­те­ли. Спор за­шёл о сплет­не, пу­щен­ной на ба­за­ре кем-то из жи­те­лей Хлеб­ной пло­ща­ди и на не­го же треть­е­го дня вер­нув­шей­ся че­рез со­се­да дво­ю­род­ной сест­ры сво­я­ка же­ны дя­ди Му­хи. Ког­да од­на из то­ва­рок в за­па­ле вскрик­ну­ла «Ты рас­пя­ла ме­ня, как Хрис­та», к взяв­ше­му на се­бя роль ре­фе­ри дя­де Му­хе по­до­шёл Ва­си­ко и спро­сил, кто та­кой Хрис­тос и по­че­му его рас­пя­ли. Дя­дя в азар­те су­дейст­ва спер­ва от­мах­нул­ся, но пос­ле ото­слал маль­чи­ка к Ма­му­ке-во­и­ну. Ва­си­ко знал Ма­му­ку. Тот был веч­ным сол­да­том, хо­тя ко­то­рый уже год со­сто­ял в цер­ков­ных сто­ро­жах. Но ког­да маль­чик по­до­шёл к хра­му, храм ока­зал­ся за­перт.
— Эй, би­чо, че­го под­пи­ра­ешь по­рог? — спус­тя пол­ча­са про­зву­чал го­лос ста­ри­ка над маль­чиш­кой, на кор­точ­ках пе­ре­сы­па­ю­щим пыль из ла­до­ни в ла­донь.
— Ты ведь сто­рож?
— Так.
— Ты зна­ешь Хрис­та?
— Иии… Вай-вуй. Он ме­ня зна­ет. А те­бе че­го?
— Я то­же хо­чу с ним по­зна­ко­мить­ся.
— Ты сын уби­то­го Ва­си­ко?
— Я те­перь Ва­си­ко.
— Твой отец раз­ру­шал церк­ви. Он был ком­му­нис­том.
— Я то­же хо­чу, что­бы Хрис­тос узнал ме­ня.
— Отец очень рас­сер­дил­ся бы пос­ле та­ких тво­их слов.
— Я зав­тра сно­ва при­ду. И пос­ле­зав­тра при­ду.
— Ухо­ди.
— Бу­ду при­хо­дить, по­ка ты не пус­тишь ме­ня.
— Ты ни­ког­да не вой­дёшь в храм.
— Хрис­тос от­ру­га­ет те­бя.

Ста­рик за­ду­мал­ся.
— Идём, сын Ва­си­ко.

Ста­ри­чок-сто­рож отво­рил дверь хра­ма, лов­ко сняв с пет­ли чу­гун­ный за­твор с зам­ком. За­жёг све­чу и сме­ло по­шёл в по­лу­мрак, не огля­ды­ва­ясь на ре­бён­ка. В про­вал ок­на на вер­хо­ту­ре на­ис­кось шёл по­то­ком си­ний ве­чер­ний свет, но ко­сы­ми про­жек­то­ром об­ры­вал­ся там же под ку­по­лом и не осве­щал по­ла, по ко­то­ро­му про­дви­га­лись двое со све­чою. Ког­да сто­рож ушёл, ког­да вер­нул­ся сно­ва, ког­да поч­ти до­го­ре­ла све­ча, Ва­си­ко так и не за­ме­тил, толь­ко по­чувст­во­вал тя­жёлую сол­дат­скую пя­тер­ню на за­тыл­ке. Пя­тер­ня раз­во­ра­чи­ва­ла го­ло­вён­ку к вы­хо­ду.
— Оглох что ли, бла­жен­ный…

Ва­си­ко не смот­рел на сор и пыль, он вы­пря­мил­ся и смот­рел впе­рёд, на за­пёк­шу­ю­ся струй­ку кро­ви ни­же ко­ле­на рас­пя­то­го Бо­га. Он не за­ме­тил гро­хо­та чу­гун­ной ще­кол­ды за спи­ной, не пом­нил об­рат­ной до­ро­ги, не слы­шал обес­по­ко­ен­но­го го­ло­са ма­те­ри, так и не до­звав­шей­ся его к ужи­ну. В ту ночь он не ви­дел снов. Он осо­знал се­бя в дру­гом дне, про­снув­шим­ся обык­но­вен­ным маль­чи­ком, бра­том двух сес­тёр, сы­ном вдо­вы. Но по­че­му-то уже с са­мо­го ут­ра но­во­го дня он знал, что ког­да-то его бу­дут звать со­всем по-дру­го­му, а лю­ди, ко­то­рых он опа­сал­ся, ста­нут ис­кать гу­ба­ми его ру­ку. Он вер­нёт имя от­цу.

Те­перь ноч­ной сто­рож не раз впус­кал чуд­но­го маль­чиш­ку в цер­ковь, ког­да на­род спеш­но рас­хо­дил­ся со служ­бы. Служ­бы нын­че бы­ли ко­рот­ки­ми, пуг­ли­вы­ми, со стра­хом быть за­стиг­ну­ты­ми ор­га­на­ми влас­ти. И тот же Ма­му­ка-во­ин по­мог маль­чи­ку ско­пить де­нег на по­дер­жан­ную Биб­лию. Са­мым счаст­ли­вым со­бы­ти­ем стал для Ва­си­ко по­ход со сто­ро­жем к бу­ки­нис­ту на Вок­заль­ную пло­щадь. Сколь­ко ми­нут Ва­си­ко смог про­си­деть за чте­ни­ем, столь­ко ми­нут он про­жил за день. Осталь­ное вре­мя не шло в счёт его жиз­ни. Он те­перь своё вре­мя бе­рег для Кни­ги Книг. Он по­мо­гал ма­те­ри, вы­пол­нял все её прось­бы, был тру­до­лю­бив, за­бот­лив и при­ле­жен, но он жад­но ждал своё вре­мя, ког­да сно­ва смо­жет кос­нуть­ся тех стра­ниц. Ла­ма­ра, за­ме­тив его при­страс­тие, на­роч­но вы­ду­мы­ва­ла бес­ко­неч­ные тре­бы, но, в кон­це кон­цов, сда­ва­лась пе­ред усер­ди­ем и кро­тостью.

Так шёл от­счёт вре­ме­ни жиз­ни на­зван­но­го Ва­си­ко.

Од­наж­ды кри­вая Ма­ка и толс­ту­ха Но­ра, под­ня­лись на­верх и, не за­хо­дя с бал­кон­чи­ка в дом Ла­ма­ры, ме­сив­шей тес­то на гра­бо­вой доске у рас­пах­ну­то­го ок­на кух­ни, ста­ли рас­ска­зы­вать той, что го­во­рят лю­ди о её чу­да­ке-сы­не. Все жи­те­ли Хлеб­ной пло­ща­ди и уже пол­рын­ка об­суж­да­ют стран­но­го ма­ло­го, тас­кав­ше­го­ся по но­чам к Ве­рий­ско­му клад­би­щу. Маль­чик, хоть и под­рос, но не на­столь­ко, что­бы са­мос­то­я­тель­но ре­шать взрос­лые де­ла. Та­кие взрос­лые де­ла. Уже то, что то­вар­ки в пе­ре­пол­нен­ное не­гой ут­ро обе­щав­ше­го быть жар­ким дня не по­ле­ни­лись взо­брать­ся на тре­тий этаж и не ста­ли при­выч­но пе­ре­кли­кать­ся со дво­ра, на­сто­ро­жи­ло Ла­ма­ру. А сло­ва «Ве­рий­ское клад­би­ще» и во­все по­верг­ли в за­ме­ша­тельст­во: что её маль­чи­ку де­лать на по­гос­те с мёрт­вы­ми?
— Там влас­ти хо­тят раз­бить сад…
— На кос­тях-то? Вай-вуй…
— Им вид­нее. Уже буль­до­зе­ры гу­дят во­круг тре­тий день…
— Го­во­рят, кос­ти из зем­ли по­вы­ла­зи­ли.
— Мне рас­ска­зы­ва­ла свек­ровь мо­ей свек­ро­ви, дай ей Бог здо­ровья, что там за­хо­ро­не­ны юн­ке­ра.
— И те­перь в том че­ло­ве­ке, что уно­сит в меш­ке кос­ти с клад­би­ща, лю­ди при­зна­ли тво­е­го сы­на, Ла­ма­ра.
— Мы хо­тим пре­дуп­ре­дить те­бя, со­сед­ка: страш­ное вре­мя не кон­чи­лось, оно лишь чуть-чуть ото­шло.

Кри­вая и толс­ту­ха ещё толь­ко спус­ка­лись по чу­гун­ной лест­ни­це со звон­ки­ми сту­пе­ня­ми, гор­дясь вы­пол­нен­ным дол­гом и жа­лея ду­рач­ка Ла­ма­ры, а хо­зяй­ка ме­та­лась по до­му, за­бро­сив стряп­ню. Ду­ра­чок по­ка не вер­нул­ся с ба­за­ра. А мо­жет быть, сно­ва за­стрял в церк­ви Свя­то­го Ге­ор­гия. Он толь­ко от­го­ва­ри­ва­ет­ся каж­дый день раз­ны­ми при­чи­на­ми от сво­их за­дер­жек. И де­воч­ки не при­шли с ре­ки. Они хо­дят по­лос­кать бельё на стрем­ни­не. Мать ме­та­лась по ком­на­там, не в си­лах унять страх, гнев, ярость. И вдруг что-то буд­то пих­ну­ло её в спи­ну, она за­пну­лась на хо­ду, огля­ну­лась че­рез пле­чо. Воз­ле то­щей по­душ­ки на топ­ча­не сы­на ле­жа­ла та кни­га. Ког­да кри­вая Ма­ка и толс­ту­ха Но­ра сту­пи­ли на по­след­нюю сту­пень лест­ни­цы, де­ло бы­ло сде­ла­но: кни­га по­ле­те­ла в убор­ную, а сверху на неё по­ли­лись по­мои из ржа­вень­ко­го ку­хон­но­го вед­ра.

Ва­си­ко чуть не впри­прыж­ку бе­жал с ба­за­ра с кор­зи­ной лу­ка и то­ма­тов, он то­ро­пил на­ступ­ле­ние сво­е­го вре­ме­ни и ещё не знал, что под­сту­па­ю­щая ночь уве­дёт его из до­ма на два го­да, во взрос­лую жизнь.

А те­перь они си­де­ли на­про­тив друг дру­га: с од­ной сто­ро­ны — оса­док оби­ды, с дру­гой — не­до­ве­рие. За стен­кой де­лан­но гре­ме­ли по­су­дой. Сест­ры — Джем­ма и Ия — при­слу­ши­ва­ясь к зву­кам ма­те­ри­ной ком­на­ты, жда­ли при­ми­ре­ния. Уже бы­ли вы­пла­ка­ны слёзы раз­лу­ки. Уже счастье об­ре­те­ния сы­на усту­пи­ло мес­то упрёкам, а ра­дость воз­вра­ще­ния — пре­ду­беж­де­нию. Им пред­сто­я­ло жить даль­ше, бок о бок. Мать лю­би­ла ре­бён­ка лю­бовью зем­ной жен­щи­ны. А сын тре­бо­вал от ма­те­ри боль­ше его са­мо­го по­лю­бить в нём дру­го­го, То­го Дру­го­го.

4

Раз­ве сва­хи ста­нут за­гля­ды­вать на тот двор, где из ямы в гли­ня­ной келье раз­да­ют­ся за­уныв­ные пес­но­пе­ния? Сест­ры Ия и Джем­ма, ста­ра­ясь, не те­рять ли­ца пе­ред гос­тя­ми, спра­ши­ва­ют: «Брат, ко­го зо­вёшь?!" Из ямы до­но­сит­ся: «Я пою псал­мы, жен­щи­на». И тут же пе­вец, вы­ле­зая из сво­ей до­мо­ви­ны, на­пя­ли­ва­ет бо­лонь­е­вый за­тра­пез­но­го ви­да пла­щик, на­де­ва­ет шля­пу с отвис­лы­ми по­ля­ми и гор­до, как буд­то речь о сим­по­зи­у­ме, объ­яв­ля­ет: «Я — на свал­ку». Сва­ха ози­ра­ет­ся на келью с ямой, огля­ды­ва­ет ухо­дя­ще­го дер­ви­ша и как-то по­до­зри­тель­но быст­ро ре­ти­ру­ет­ся, за­быв о це­ли ви­зи­та. До­че­ри бе­гут жа­ло­вать­ся ма­те­ри на оче­ред­ную вы­ход­ку Ва­си­ко. А тот на под­о­спев­шие упрёки оправ­ды­ва­ет­ся: Ия уй­дёт в мо­на­с­тырь, а Джем­му же­них укра­дёт — за­чем ей сва­ха? Сёст­ры кри­ча­ли: шут! Мать толь­ко ру­ка­ми всплёс­ки­ва­ла и пе­ре­би­ра­ла всю род­ню по собст­вен­ной и муж­ни­ной вет­кам в по­ис­ках ро­до­вой пре­лес­ти.

Ла­ма­ра на­роч­но съеха­ла даль­ше от цент­ра, ку­пи­ла щи­то­вой до­мик, ко­неч­но, то­же окру­жён­ный до­ма­ми-со­се­дя­ми, но за­то с собст­вен­ным дво­ром, укры­тым от чу­жих глаз рос­ко­шест­вом са­да. Здесь их семью ещё не зна­ют; сю­да не до­тя­нул­ся след дет­ских стран­нос­тей её го­ре­мыч­но­го ре­бён­ка. Здесь юно­го пса­лом­щи­ка из церк­ви Свя­то­го Ни­ко­ла­за при­ни­ма­ют за добро­по­ря­доч­но­го слу­жи­те­ля.

По­ми­мо гли­ня­ной кельи и по­ми­мо ис­то­рии со свал­кой, к ма­те­ри­но­му огор­че­нию, слу­чи­лась ещё ис­то­рия с ку­рят­ни­ком, вы­шед­шая-та­ки за пре­де­лы дво­ра. Ог­ла­шен­но­го пса­лом­щи­ка уже к то­му вре­ме­ни ру­ко­по­ло­жи­ли в сан дья­ко­на и про­зы­ва­ли — отец Лу­ка. И вот од­наж­ды её Ва­си­ко, то есть отец Лу­ка — Ла­ма­ра каж­дый раз сби­ва­ет­ся, на­зы­вая сы­на, — вдруг пе­ре­брал­ся на житьё в не­до­ст­ро­ен­ный ку­рят­ник. И но­ябрьс­кие вет­ре­ные но­чи ко­ро­тал в нём, укреп­ля­ясь мо­лит­вой. Мать ка­ча­ла го­ло­вой, гля­дя на ще­ли меж­ду доска­ми. Мать без до­зво­ле­ния под­кла­ды­ва­ла внутрь оде­я­ла и тёп­лые ве­щи. Но ве­щи ле­те­ли вверх тор­маш­ка­ми, ед­ва Лу­ка пе­ре­сту­пал по­рог сво­е­го до­ма-ку­рят­ни­ка. Да там и по­ро­га-то не бы­ло. И, рас­сер­див­шись, он кри­чал ма­те­ри: «Жен­щи­на, ты за­бы­ла, что Хрис­тос ро­дил­ся в яс­лях, спал в хле­ву?» За­то как тро­га­те­лен он был, весь об­мак­ну­тый в перья и све­жий по­мёт, не­ся в ла­до­нях тёп­лое яич­ко. Он от­да­вал Ла­ма­ре яй­цо и све­тил­ся на­ив­ной ра­достью, бес­хит­рост­ным вос­тор­гом от ви­да не­ру­котвор­но­го тво­ре­ния.

Но ока­за­лось да­же та­кое ку­цее счастье за­пре­ще­но. Цер­ковь за­кры­ла свои пре­де­лы пе­ред стран­ным дья­ко­ном, иног­да оста­нав­ли­ва­ю­щим служ­бы не­ис­то­вы­ми упрёка­ми. А за­чем они лов­чат, за­чем со­кра­ща­ют, за­чем от­хо­дят от ка­но­на? Ку­да спе­шат? Вре­мя — это боль­шая ми­лость, оно да­но во спа­се­ние.

А как мож­но бы­ло мед­лить, если ми­ли­ция сле­ди­ла за свя­щенст­вом, учи­няя вне­зап­ные рей­ды, сры­вая мо­леб­ны. Дзаг­ле­би-со­ба­ки за­пи­ра­ли хра­мы. Хра­мы сно­ва отво­ря­лись. Пусть тай­ком, но шли служ­бы, как у маль­чиш­ки в иг­ру­шеч­ных баш­нях, где тря­пич­ная кук­ла скло­ня­лась в по­кло­не, где спич­ки средь кам­ней вспы­хи­ва­ли лам­пад­ка­ми у ана­лоя.

Од­наж­ды блюс­ти­те­ли за­ста­ли ве­ру­ю­щих в цер­ков­ном под­ва­ле пря­мо во вре­мя ли­тур­гии. Дзаг­ле­би ста­ли вы­го­нять из под­ва­ла причт. А дья­чок Лу­ка лёг на зем­ля­ной пол, рас­ки­нул ру­ки крес­том, не по­зво­лял их сло­жить, не под­чи­ня­ясь, кри­ча: «Каж­дый из нас есть об­раз Бо­жий… Хрис­та рас­пя­ли за вас!» Ког­да всё же с ним спра­ви­лись, вы­швыр­ну­ли сни­зу на­верх, он стал го­во­рить, лас­ко­во за­гля­ды­вая в ли­ца ря­до­вых: «Ну, вы ведь не ви­но­ва­ты, что не ви­ди­те Бо­га. Мы ви­дим». Иные кон­фу­зи­лись, иные прос­то би­ли ду­роч­ка в ухо.

И всё же цер­ковь за­кры­ла свои пре­де­лы пе­ред его взыс­ка­тель­ностью. Ли­шён­ный при­час­тия и ос­нов­ных та­инств из­гнан­ник при­нял­ся стро­ить собст­вен­ный храм — пря­мо у Ла­ма­ры под ок­на­ми. Те­перь с го­род­ской свал­ки на двор еже­днев­но пре­бы­вал вся­кий хлам, и спус­тя вре­мя над кры­шей ку­рят­ни­ка, да и над са­мим до­мом семьи, воз­нес­лась се­ми­ба­шен­ная церк­вуш­ка. Её триж­ды ру­ши­ли важ­ные упол­но­мо­чен­ные ли­ца. Они ру­ши­ли. Он воз­во­дил. Шла жизнь его и тех — ре­ша­ю­щих. Счаст­ли­вей пре­ды­ду­щих ока­за­лась по­след­няя — од­но­гла­вая. При­шед­шим её раз­ру­шать, Лу­ка ска­зал: «Вы — солн­це на­зы­ва­ю­щие уг­лём, а уголь — солн­цем, знай­те — при­ка­зы­ва­ю­щий гре­шен боль­ше ис­пол­ня­ю­ще­го». В тот раз упол­но­мо­чен­ные бы­ли ка­кие-то не­убеж­дён­ные в сво­ей ан­та­го­нист­ской ве­ре — убра­лись во­сво­я­си ни с чем. Но тут же при­сла­ли но­вым рас­по­ря­же­ни­ем ра­бо­чих. Вновь отец Лу­ка об­ра­тил­ся к ра­зо­ри­те­лям: «Если мо­же­те раз­ру­шить, раз­рушь­те». И вто­рые ушли вслед за пер­вы­ми. А во дво­ре у Ла­ма­ры так и оста­лась сто­ять церк­ва-од­но­глав­ка. И про­дол­жа­ли в неё пре­бы­вать «чёр­ные доски» со свал­ки, под усерд­ной ру­кой ка­зав­шие ли­ки.

5

Ко­неч­но, ту вы­ход­ку мо­нах за­мыш­лял дав­но, ещё три вес­ны на­зад. Рас­стрель­ную вы­ход­ку: свой ма­лый по­двиг во имя ве­ры. Он ис­пор­тит им май­скую де­мон­ст­ра­цию. Он не даст про­слав­лять убий­цу. Он ука­жет слеп­цам имя До­стой­но­го Сла­вы.

Са­мым за­бав­ным ста­ло то, как они са­ми топ­та­ли ли­цо сво­е­го вож­дя. Они за­тап­ты­ва­ли пла­мя, но огонь хо­ро­шо взял­ся. Огонь изъ­едал ис­по­лин­скую го­ло­ву две­над­ца­ти­мет­ро­во­го пла­ка­та быст­рее рас­те­ряв­ших­ся лю­дей, не­ле­пы­ми по­ту­га­ми пы­тав­ших­ся по­га­сить вспо­ло­хи. А он ле­жал на мос­то­вой и меж­ду ма­ха­ми ног, бив­ших ему в пах, под дых, в за­ты­лок ви­дел сбив­ши­е­ся ря­ды де­мон­ст­ран­тов и по­жи­ра­ю­щее их ге­ге­мо­на пла­мя. «Сво­и­ми ру­ка­ми па­мят­ни­ки ему сне­се­те…»

Си­деть на от­кид­ной лав­ке в ка­ме­ре бы­ло боль­но. Хо­те­лось лечь в келью, хо­те­лось ас­ке­зы и обе­та мол­ча­ния. Ра­зум и боль го­во­ри­ли, что те­ло пе­ре­лом­ле­но в не­сколь­ких мес­тах. Но ду­ша ра­ду­ет­ся, ра­ду­ет­ся. Ведь он су­мел ска­зать им, что вмес­то порт­ре­та пар­тай­ге­нос­се всю­ду долж­ны ви­сеть Рас­пя­тия. Су­мел ска­зать: сла­ва не нуж­на че­ло­ве­ку. Вот толь­ко ико­ны ото­бра­ли, со­рва­ли со шнур­ка бол­нис­ский крест, да и шну­рок унес­ли. Под­хо­дил час ве­чер­ней мо­лит­вы. Узник, пре­воз­мо­гая боль, под­нял бро­шен­ный в уг­лу ве­ник, ото­рвал нить, под­би­вав­шую по­дол об­ла­че­ния, сде­лал из пру­ти­ков крес­тик. По­ста­вил к сте­не на­про­тив и встал на мо­лит­ву. Де­жур­ный ото­брал крест, вы­швыр­нул ве­ник из ка­ме­ры. А ост­рож­ник в спи­ну ему: «Гля­ди, слу­жи­вый, я сам — крест» и встал к сте­не, рас­ки­нув ру­ки. «Да ты, …., чок­ну­тый? Так и офор­мим».

Сна­ча­ла свез­ли в псих­боль­ни­цу, там са­ни­та­ры — на­род ис­ку­шен­ный — ни­че­му не удив­ля­лись. А толь­ко и у них не за­дер­жал­ся. И по­тя­ну­лись дни и но­чи в под­ва­лах Ко­ми­те­та.

Не ле­чи­ли: пусть ра­ны са­ми за­тя­нут­ся, пусть кос­ти са­ми срас­тут­ся ли­бо пусть сдох­нет. Со­ка­мер­ни­ки, про­ник­шись вме­нён­ной рас­стрель­ной стать­ёй, всё да­ва­ли пер­во­хо­ду со­ве­ты по вы­жи­ва­нию, всё го­то­ви­ли к глав­но­му до­про­су у пол­ков­ни­ка. Упреж­да­ли, сколь­ко ма­ри­но­вать бу­дут: сна­ча­ла на­зна­чат да­ту до­про­са, но в тот день не вы­зо­вут. И на вто­рой не вы­зо­вут. И на тре­тий. День на шес­той под­ни­мут из под­ва­ла на этаж. Про­дер­жат в ко­ри­до­ре ча­сов шесть, ли­цом к сте­не. По­том втолк­нут в ка­би­нет. А ка­би­нет пус­той. И бу­дешь ждать с кон­вой­ным в две­рях ещё с час, по­ка за­спан­ный пол­ков­ник не объ­явит­ся из ком­на­ты по со­седст­ву. Эта пыт­ка ожи­да­ни­ем ру­шит пси­хи­ку, ло­ма­ет на­строй.

Но с Лу­кою все по­шло не так.
Ед­ва в на­зна­чен­ный втор­ник его под­ня­ли сни­зу и по­ве­ли по ко­ри­до­ру, как на­встре­чу уже бе­жал ор­ди­на­рец пол­ков­ни­ка. Без про­мед­ле­ния арес­то­ван­но­го до­ста­ви­ли в ка­би­нет. На ли­це хо­зя­и­на ни­ка­ких сле­дов сна, на­про­тив, да­же — сле­ды его от­сут­ст­вия и не­под­дель­но­го ин­те­ре­са. Кон­вой­ный с ор­ди­нар­цем вы­дво­ре­ны за дверь. И вкрад­чи­вым го­ло­сом пол­ков­ник ин­те­ре­су­ет­ся:
— Вы кем Хрис­ту при­хо­ди­тесь?
— Я — пыль. Как и ты, слу­жи­вый.

Пол­ков­ник по­след­нее про­пус­ка­ет ми­мо ушей, буд­то не­до­слы­шав.
— Кто ты?
— Я — сор. Я — ни­что­жест­во. Я — чер­вяк.
— За­чем же так…
— Хрис­тос один. Вто­ро­го не бу­дет…

Пол­ков­ник вы­гля­дит по­те­рян­ным. И даль­ше сле­ду­ет рас­сказ о со­вер­шен­но для пол­ков­ни­ка не­ве­ро­ят­ном. Пе­ред са­мой до­став­кой арес­то­ван­но­го на до­прос в ка­би­нет во­шла жен­щи­на. У неё не бы­ло в ру­ках про­пус­ка, и весь её вид в це­лом не да­вал ос­но­ва­ний за­дать во­прос: «Как вы сю­да по­па­ли?» Имен­но та­кой во­прос при­лип с се­меч­ком к гу­бам хо­зя­и­на ка­би­не­та, но он его так и не за­дал, не сплю­нул. Жен­щи­на в ста­рин­ных одеж­дах при­се­ла на крае­шек сту­ла для до­пра­ши­ва­е­мых. По­мол­ча­ли. Сколь­ко по вре­ме­ни? А вре­ме­ни буд­то и не бы­ло. А пос­ле Она вста­ла и по­шла. Но не к две­ри, а в про­ти­во­по­лож­ную сто­ро­ну. И уда­ли­лась то ли че­рез ок­но, то ли сквозь сте­ну вы­шла. Пол­ков­ник не в си­лах был обер­нуть­ся, по­то­му что кро­ме слов, на­вяз­чи­во сту­чав­ших в вис­ки, как мер­ное по­сту­ки­ва­ние по­езд­ных ко­лёс, кро­ме слов: «От­пус­ти Пав­ле, ра­ди Хрис­та, от­пус­ти Пав­ле, от­пус­ти Пав­ле», слу­жи­вый вдруг од­ним мгно­ве­ни­ем уви­дел се­бя ма­лень­ким и всё своё дет­ст­во. Ма­му — про­вод­ни­ка по­ез­дов даль­не­го сле­до­ва­ния — вот он, стук-то. От­ца — ти­хо­го про­во­ро­вав­ше­го­ся бух­гал­те­ра. И де­да, сель­ско­го по­но­ма­ря, узрел вдруг на ко­ло­коль­не, рас­ка­чи­ва­ю­щим бла­го­вест­ник в елей­ном пе­ре­зво­не. «Про­кля­ну, без­бож­ник, про­кля­ну», — гро­зил дав­но по­чив­ший дед вну­ку.
— Кто это сей­час ска­зал? — вско­чил пол­ков­ник со сту­ла, буд­то впер­вые уви­дав­ши мо­на­ха, при­мос­тив­ше­го­ся на том же сту­ле, где преж­де си­де­ла жен­щи­на.
— По-мо­е­му, это ста­рик зво­нарь ска­зал: про­кля­ну.
— А от­пус­ти Пав­ле?
— А то и по­мыс­лить не мо­гу… Де­ва?!
— Да, кто этот Пав­ле?
— Пав­ле это мое имя при рож­де­нии. Но я его толь­ко лет до пя­ти но­сил, до ти­хо­го ча­са.
— Име­на ме­нять за­пре­ща­ет­ся.
— А то не по сво­ей во­ле. Пав­ле — ма­лень­кий че­ло­век. Ва­си­ко — ми­лость Божья. Лу­ка — свет не­су­щий. А ты спа­сёшь­ся, мил че­ло­век. Те­бе Де­ва яви­лась.
— Если преж­де с ума не сой­ду?!
— Ты ухо­ди от­сю­да. От­мо­лишь чёр­ные де­ла под­ва­лов тех.
— За­мол­чи… Кон­вой­ный! В ка­ме­ру его. Ор­ди­нар­ца ко мне.

Рас­стрель­ную статью не да­ли. Че­рез не­де­лю упра­ви­лись с фор­маль­нос­тя­ми и свез­ли в «пси­хуш­ку» на Аса­ти­а­ни. А там уже при­зна­ли не­вме­ня­е­мым. Толь­ко и в ле­чеб­ни­це не оста­ви­ли в по­кое. При­хо­дил раз­ный мед­пер­со­нал. Ди­ви­лись на под­жи­га­те­ля. Спо­ри­ли. Ди­аг­нос­ти­ро­ва­ли. Со­мне­ва­лись. Тще­душ­ный мор­щил­ся от каж­до­го по­се­ще­ния, вер­че­ния его в раз­ные сто­ро­ны на за­мыз­ган­ном белье виз­гли­во скри­пу­чей кой­ки. Стра­дал от не­об­хо­ди­мос­ти отве­чать. Но он жа­лел их всех, по­то­му раз­го­ва­ри­вал, отвле­кал­ся от сво­е­го вре­ме­ни. Пе­ре­ло­мы мед­лен­но за­жи­ва­ли, ра­ны за­тя­ги­ва­лись.

А од­наж­ды ночью — поч­ти пе­ред рас­све­том, в ти­хом ча­су, долж­но быть, в чет­вёр­том, — рас­тол­ка­ли, при­ве­ли в ка­би­нет, пе­ред вхо­дом в ко­то­рый сто­я­ли трое сол­дат, трое штат­ских. Мест­ный мед­пер­со­нал не до­пус­ти­ли. Пси­ха по­са­ди­ли на стул пе­ред шкаф­чи­ком с от­кры­той двер­цей, а на двер­це ви­се­ла бе­лая ат­лас­ная за­на­вес­ка. Кто-то, ко­го спец­кон­вой шё­по­том на­зы­вал ма­ма, слег­ка ото­дви­нув ат­лас, рас­смат­ри­вал си­дя­ще­го, оста­ва­ясь укры­тым двер­цей со штор­кой. Смот­рев­ше­му в пол, на сор и пыль, вид­ны бы­ли толь­ко края ше­ви­о­то­вых брю­чин и иде­аль­но чи­с­тые для ве­сен­ней рас­пу­ти­цы ла­ко­вые туф­ли. За­ты­лок мо­на­ха че­сал­ся, буд­то кто, из сто­яв­ших за спи­ною, из­да­ли бу­ра­вил в ма­куш­ке ды­роч­ки ко­ло­во­ро­том. Ка­за­лось, сей­час бу­дет за­дан во­прос: «Что есть ис­ти­на?» — но не слу­чи­лось. Под­жи­га­тель вдруг под­нял гла­за на штор­ку, вскри­чал упреж­да­ю­ще: «Кровь, кровь на про­спек­те Рус­та­ве­ли. Ты пус­тишь кровь». И сза­ди не­мед­ля кто-то креп­кий и ско­рый на дейст­вие вы­бил из-под си­дель­ца стул.

Свет по­мерк. Двер­ца шка­фа за­хлоп­ну­лась. Стек­ло от уда­ра лоп­ну­ло. Об­мяк­шее те­ло уво­лок­ли по по­лу ми­мо ла­ко­вых ту­фель.

Пол­ков­ник с мо­на­хом сви­де­лись ещё раз. Ми­мо­лёт­ное узна­ва­ние в од­ной ка­ме­но­лом­не вы­со­ко­гор­но­го мо­на­с­ты­ря. Пол­ков­ник, как и дру­гие труд­ни­ки, ру­ку хо­тел по­це­ло­вать стар­цу — не ре­шил­ся. Мо­нах его из­да­ли пе­ре­крес­тил.

Но с тем — с ма­мой — мо­нах боль­ше не встре­чал­ся. Ког­да че­рез не­сколь­ко лет ме­тал­ся, буд­то бег­лый из пси­хуш­ки, по ноч­ной Рус­та­ве­ли меж­ду це­пей сол­дат и тол­пою от­ча­яв­ших­ся, си­дев­ших на брус­чат­ке — си­дя­чих не бьют, — то ма­мы на пло­ща­ди не сыс­кал. Тот ру­ко­во­дил бой­ней из бун­ке­ра. А бла­жен­ный воз­ле сту­пе­ней Боль­шо­го до­ма сто­ял на ко­ле­нях пе­ред сол­да­ти­ка­ми и умо­лял, и пла­кал, и мо­лил­ся о них — без­рас­суд­ных, что при­ни­ма­ли его за ума­ли­шён­но­го. Он лю­бил и тех, и дру­гих: и за­нес­ше­го ру­ку с са­пёр­ной ло­пат­кой, и за­щи­щав­ше­го­ся с бу­лыж­ни­ком в ру­ке. Ког­да мо­нах про­из­но­сил свои упреж­да­ю­щие сло­ва, его слу­ша­ли. Мол­ча­ли. По­том вмес­те всем со­бра­ни­ем про­пе­ли «От­че наш», рас­тя­ги­вая звук от од­но­го уг­ла пло­ща­ди до дру­го­го. Он на­де­ял­ся на свой прос­чёт, упо­вал на Выс­шую Ми­лость, ждал, что сто­я­ние кон­чит­ся ми­ром. Но кто-то всё же от­дал при­каз. В чет­вёр­том ча­су ут­ра — в са­мый ти­хий час су­ток — на­чал­ся штурм. Мо­нах не ошиб­ся: кровь на пло­ща­ди про­ли­лась.

6

Ба­ла­ган до­стал­ся со­се­дям. Он чу­дил, вёл се­бя как су­мас­шед­ший. Но это бы­ло не так. Но кто знал, что это бы­ло не так?

Ла­ма­ра столь­ко раз про­си­ла: пре­кра­ти ду­рить. А он всё улы­бал­ся, смот­рел с неж­ностью и толь­ко раз по­пы­тал­ся ей объ­яс­нить: кто за­бы­ва­ет се­бя — тот об­ре­та­ет; ска­за­но «отверг­нись се­бя» — ког­да вы­хо­жу на ули­цу бо­сым, не­ле­пым, ни­щим, про­хо­жие осме­и­ва­ют ме­ня, и тог­да по­ни­маю, как дейст­ви­тель­но я ни­что­жен. Но она, ка­жет­ся, сно­ва не по­ня­ла. И толь­ко сты­ди­лась взрос­ло­го сы­на. А ещё зли­лась на не­го за свой стыд и сму­ще­ние.

А он не мог, прос­то не имел пра­ва пу­гать их — сво­их жен­щин. Зна­ли бы, как сам струх­нул, за­ме­тив не­лад­ное за со­бою. Так и по­ду­мал спер­ва — не­лад­ное. Но из­бе­гать чу­дес­но­го то же, что бе­гать от Спа­си­те­ля, ведь отвра­ща­ю­щий­ся от чу­дес­но­го то же, что по­ги­ба­ю­щий. А пос­ле стал свы­кать­ся со сво­им стран­ным со­сто­я­ни­ем, но­вы­ми осо­бен­нос­тя­ми, спо­соб­ностью ви­деть, слы­шать, ося­зать. И до­га­дал­ся: во­круг не­зря­чие, без­окие, глу­хие, дре­му­чие. Они не ви­дят, не слы­шат по-на­сто­я­ще­му, так, как на­до ви­деть и слы­шать, так, как те­перь да­но ви­деть и слы­шать ему: вмес­те с люд­ски­ми по­мыс­ла­ми, пре­ду­беж­де­ни­я­ми, со­мне­ни­я­ми, стра­ха­ми, за­вистью, не­на­вистью и про­кля­ти­я­ми во взгля­дах. Он не по­ни­мал: не­уже­ли им так труд­но смот­реть на солн­це? Он мог смот­реть на солн­це, не щу­рясь, не за­жму­рив глаз.

Но он ни­ког­да не ре­шил­ся бы от­крыть ма­те­ри, сёст­рам и да­же От­цам Церк­ви то, что от­кры­лось ему и что сде­ла­ло его та­ким. Он опа­сал­ся за них, ещё тро­нут­ся умом. Пусть луч­ше тро­ну­тым счи­та­ют его. Ког­да пы­тал­ся в сво­ей келье чуть при­под­нять­ся над по­лом, у са­мо­го дух за­хва­ты­ва­ло толь­ко от воз­мож­нос­ти та­кой по­пыт­ки. А рас­слы­шав го­лос при­бли­жа­ю­щей­ся Ла­ма­ры, так рык­нул из-за гли­ня­ных стен, что и мать на­пу­гал до слёз и сам по­ра­зил­ся мо­щи собст­вен­но­го ис­пу­га: уви­дят! По­то­му и пе­ре­брал­ся в гор­ный мо­на­с­тырь, в уеди­не­ние. Да и там пря­тал­ся с глаз. А пе­ред слу­чай­но раз­гля­дев­шим, ми­мо­лёт­но уло­вив­шим его про­свет­лён­ность, тут же на­чи­нал юродст­во­вать, уни­чи­жать­ся. Ну, что ещё лю­дям от не­го на­до — ко­ло­коль­чи­ки на­це­пить или ве­ри­ги на­ве­сить?

Од­наж­ды, ког­да он шёл из мо­на­с­ты­ря в го­род на­вес­тить до­маш­них, на пус­той до­ро­ге двое на­па­ли на не­го. Со­рва­ли крест и мо­ще­вик. Бро­си­лись на­утёк. Он гра­би­те­лям не со­про­тив­лял­ся. Сам ис­пу­гал­ся спер­ва. Но, опом­нив­шись, при­звав ту свою си­лу, крик­нул вдо­гон­ку: «Вер­ни­тесь!» Вер­ну­лись. «По­дой­ди­те». По­до­шли. «От­дай­те мо­ще­вик». От­да­ли. А крест он не взял. «Крест оставь­те се­бе. Пусть он сам вас на­ка­жет».

И че­рез не­де­лю от­пе­вал од­но­го из тех раз­бой­ни­ков — в сущ­нос­ти мо­ло­до­го ещё пар­ня, но быв­ше­го по­зо­ром семьи, го­рем ма­те­ри, стра­хом де­рев­ни. От­пе­вал и пла­кал. По­то­му что крест и его са­мо­го на­ка­зал: вро­де смерть пред­рёк че­ло­ве­ку и те­перь зван чи­тать ему по­ми­наль­ную мо­лит­ву.

А вто­рой сам в мо­на­с­тырь при­шёл. Ночью, под ут­ро, в час, ког­да все зву­ки умолк­ли — ти­хо… На­шёл Лу­ку. Тот вы­вел ноч­но­го гос­тя из кельи. По­ста­вил на ко­ле­ни в тра­ву. Го­ло­ву пре­кло­нен­ную на­крыл ико­ной. Ви­ден был над ни­ми в ли­ня­ю­щем ко­баль­те не­ба ку­пол хра­ма и часть кре­с­та на­глав­но­го. Взмо­лил­ся мо­нах: «Бог Ав­раама, Бог Иса­а­ка, Бог Иа­ко­ва…»

Ут­ром от­пус­тил то­го, вто­ро­го: жить на­но­во. А сам, не до­спав, по­спе­шил к по­слуш­ни­цам на за­ут­ре­ню.

* *

— Гроб по­нес­ли!
— Ко­го хо­ро­нят?
— Сла­ва Гос­по­ду, не­ту в мо­на­с­ты­ре по­кой­ни­ка. Пус­той!
— Че­го они его ту­да-сю­да тас­ка­ют?
— То отец Лу­ка к смерт­ной па­мя­ти ма­ту­шек при­уча­ет. Гроб пе­ред ним про­но­сят.
— Да что же это… Он ума­ли­шён­ный?
— Не де­мон ли он в ман­тии?
— Да он прос­то пья­ный. Ви­ди­те, кув­шин под па­на­мой пря­чет.
— Без­об­ра­зие! При­хо­дишь в празд­ник… И как в та­кое свя­тое мес­то до­пус­ка­ют греш­ни­ка? Где же те­перь свя­тос­ти по­черп­нуть? Вы­хо­дит, пра­вед­ный ми­ря­нин, со­блю­да­ю­щий се­бя в раз­вра­те го­ро­да, чи­ще пьян­чуж­ки мо­на­с­тыр­ско­го.
— Эй, Ма­гла­ва, а ну, по­дой­ди, — при­мос­тив­ший­ся на сту­пе­нях хмель­ной мо­нах вски­нул взгляд на го­ро­жан­ку.
— Я?
— Но ведь те­бя на­рек­ли Ма­гла­вой? Ты единст­вен­ная у ро­ди­те­лей — позд­нее ди­тя. Сколь­ким они ли­ша­ли се­бя, ду­мая, что от­да­ют те­бе луч­шее. А ведь ты не при­еха­ла хо­ро­нить мать, так? И от­ца сда­ла на чу­жие ру­ки в име­ре­тин­ское се­ло. Он уже пе­ре­стал про­сить Бо­га, что­бы ты вер­ну­ла его до­мой. Те­бе ведь там всё не­ког­да, в го­ро­де?

Жен­щи­на бро­си­лась прочь, гром­ко осы­пая ста­ри­каш­ку про­кля­ти­я­ми. Мо­нах за­пла­кал, горь­ко за­пла­кал, как по по­кой­ни­ку. Тол­па, про­дол­жа­ла сто­ять, ожи­дая ба­ла­га­на. Мо­наш­ки с гро­бом в ру­ках то­же оста­но­ви­лись. И вер­но, ба­ла­ган не за­ста­вил се­бя ждать. К пла­чу­ще­му со сме­хом под­ско­чи­ла мо­ло­день­кая де­вуш­ка и, усев­шись к не­му на ко­ле­ни, на­пя­ли­ла па­на­му ему на го­ло­ву, рас­плес­кав ви­но из его кув­ши­на.
— Не плачь, свя­той отец. Ева смо­жет уте­шить те­бя.

Мо­нах оце­пе­нел. Он был по­хож на древ­нюю ста­тую, ко­то­рую сня­ли с пье­дес­та­ла и прос­то за­бы­ли на сту­пе­нях лест­ни­цы. Да­же склад­ки ря­сы ка­за­лись за­стыв­ши­ми, вы­леп­лен­ны­ми из гли­ны, вы­то­чен­ны­ми из мра­мо­ра. По­слуш­ни­цы в изум­ле­нии уро­ни­ли крыш­ку гро­ба.
— Ева не пра­вед­ни­ца, Ева греш­на… Ну, ска­жи и мне о мо­их гре­хах или да­вай вы­пьем вмес­те.
— Ещё не при­шло нам вре­мя, Ти­на, но мы вы­пьем с то­бой в Пас­халь­ную сед­ми­цу.

Мо­лод­ка вско­чи­ла. Сму­ти­лась. Про­шеп­та­ла: прос­ти. И вто­рая жен­щи­на ушла из хра­ма, но уже под гром­кий смех мо­на­ха, ко­то­рый прос­то по­ка­ты­вал­ся на сту­пень­ках ей в след.
— А вы что сто­и­те?! Та­щи­те крыш­ку на вы­брос. Или вы хо­ти­те, что­бы я усоп в рас­ко­ло­той до­мо­ви­не?

Уже ве­че­ром, ког­да мо­на­с­тырь за­крыл свои во­ро­та от ми­рян, воз­ле тра­пез­ной отец Лу­ка отве­чал по­слуш­ни­цам на их не­до­уме­ние.
— Вы пла­ка­ли над взрос­лой жен­щи­ной и сме­я­лись над мо­ло­дой?
— Ми­лые мои, овеч­ки, как не пла­кать мне о ду­ше той го­ро­жан­ки. Ведь она боль­ше ни­ког­да не при­дёт к хра­му. Она и де­тей сво­их не во­ди­ла к при­час­тию. Они жи­ли под её властью, по­ка не сбе­жа­ли из до­му один за дру­гим. А те­перь она злит­ся на мир Бо­жий, но ни­ког­да на се­бя. При­дёт вре­мя, пус­то­ты до­ма ста­нут по­жи­рать её. А де­ти вновь от­ка­жут­ся жить под од­ной кры­шей. И тог­да она в от­мест­ку им вы­ру­бит свой сад. Са­ма, под ко­рень каж­дую гру­шу, каж­дый ин­жир, каж­дый орех. Бу­дет при­го­ва­ри­вать: пусть не до­ста­нет­ся ни­ко­му. Бу­дет не­на­ви­деть дет­ский смех по со­седст­ву. Но она так и не за­бе­рёт от­ца от чу­жих лю­дей. И ни­ког­да не усом­нит­ся в сво­ей право­те. Как мне не пла­кать о ней?

— А по­че­му той, дру­гой, вы по­зво­ли­ли так?.. Го­во­рят, она пад­шая жен­щи­на.
— Ти­на при­дёт к Бо­гу. Ско­ро при­дёт. Она по­сту­чит­ся в мо­на­с­тыр­ские во­ро­та на рас­све­те в Страст­ную пят­ни­цу. Мы так и на­зо­вём её — Пят­ни­ца. Её ду­ша уже и от­ча­я­ние по­те­ря­ла. Ти­на очень лю­бит свою мать, сла­бую жен­щи­ну. Та не смог­ла за­щи­тить се­бя и ма­лень­кую Ти­ну от на­си­лия от­ца, сво­е­го му­жа. Глу­пый, не­ве­жест­вен­ный че­ло­век, дав­но в зем­ле. Ти­на и му­чи­те­ля прос­ти­ла, и ма­те­ри прос­ти­ла её на­ив­ную лю­бовь. Толь­ко са­мой се­бе — не­чис­той — мстит, ещё боль­ше пач­ка­ет­ся гря­зью, чтоб уж не от­мыть. Ах, ка­кой доброй по­слуш­ни­цей она бу­дет! И по­ве­се­лим­ся же мы… Да­вай­те по­ра­ду­ем­ся, ско­ро с на­ми ря­дом вста­нет на мо­лит­ву ещё од­на ду­ша.

7

По­слуш­ни­цы сби­лись с ног. Мо­на­с­тырь Сам­тав­ро по­лон чу­жа­ков — ми­рян. Отец Лу­ка се­год­ня сам га­сил све­чи в на­поль­ных хра­мо­вых под­свеч­ни­ках. Ему не спа­лось, тре­тий день му­ча­ла ан­ги­на. По­на­ча­лу в гор­ле пер­ши­ло, буд­то гор­тань ца­ра­пал шер­ша­вый лист ма­ли­ны. А те­перь уже бы­ло ощу­ти­мо боль­но сгла­ты­вать пи­щу и слю­ну, осип го­лос. Но что-то бес­по­ко­и­ло по­ми­мо бо­ли в гор­ле. Нет-нет да слы­шал­ся не­внят­ный лязг же­ле­за: так ры­ца­ри бьют­ся на ме­чах. Он при­слу­ши­вал­ся к се­бе, но звук не пов­то­рял­ся. А пос­ле не­ожи­дан­но воз­ни­кал сно­ва.

Лу­ка при­сы­пал ча­дя­щие огар­ки пес­ком и еле слыш­но, с хри­пот­цой на­пе­вал «До­стой­но есть яко во­ис­ти­ну бла­жи­ти Тя Бо­го­ро­ди­цу, При­сноб­ла­жен­ную и Пре­не­по­роч­ную…» Две ми­зер­ные лам­па­ды осве­ща­ли лишь ли­ки Спа­си­те­ля и Его Ма­те­ри, остав­ляя весь храм Ар­хан­ге­ла Ми­ха­и­ла во тьме, во сне. Языч­ки пла­ме­ни сла­бо дро­жа­ли, поч­ти уга­сая и сно­ва вспы­хи­вая на сквоз­ня­ке, жи­вой све­то­тенью буд­то бы пе­ре­ли­с­ты­вая стра­ни­цы кни­ги у Спа­си­те­ля в ле­вой ру­ке. Мо­нах чуть не вслух уди­вил­ся чу­ду, но бо­ял­ся раз­бу­дить спя­щих на по­лу. А у не­го са­мо­го не­ту сна.

В бес­сон­ни­це па­мять раз­во­ра­чи­ва­ла кар­тин­ки тех дней, ког­да он — маль­чиш­ка-бег­лец — на­шёл при­ют у здеш­них мо­на­хов, ког­да си­лил­ся осо­знать, как под­ня­лась ру­ка ма­те­ри на Свя­щен­ную кни­гу. Луч­ше бы тог­да она от­лу­пи­ла его ве­ни­ком или вы­ста­ви­ла за по­рог до ут­ра — это не так не­во­з­врат­но по­ра­зи­ло бы его серд­це. А те­перь он сно­ва в тех сте­нах, но уже ду­хов­ни­ком мо­на­с­ты­ря, где на не­го воз­ло­жен вы­со­кий крест слу­же­ния. Те­перь за его пле­ча­ми груз скор­би, ведь к не­му при­хо­ди­ли быв­шие со­се­ди по Со­ло­ла­ки с прось­бой от­петь их родст­вен­ни­ков — пер­вым дя­дю Му­ху, пос­ле кри­вую Ма­ку, толс­ту­ху Но­ру, а по­том и дру­гих — поч­ти род­ных — из его дет­ст­ва.

В но­чи мо­на­с­тырь за­тих, пе­ре­пол­нен­ный днев­ны­ми хло­по­та­ми, от­зву­ка­ми мо­леб­нов, пе­ре­су­да­ми, су­е­той, как бы­ва­ет всег­да с при­хо­дом ми­рян, на­ру­ша­ю­щих строй­ный мо­на­шес­кий уклад. Вос­ток вою­ет с За­па­дом, За­пад — с Вос­то­ком. Бра­то­убийст­вен­ная бой­ня на­ча­лась ещё ме­сяц на­зад, и раз­вяз­ка не бли­зи­лась. Кто-то по­ру­шил ми­ро­по­ря­док, кто-то раз­жёг в лю­дях дре­мав­шую алч­ность, гор­ды­ню, глу­пую во­инст­вен­ность. Кто-то стро­нул по­кой. По­тек­ли по­то­ки бе­жен­цев с обе­их сто­рон, и в воз­ду­хе но­си­лась не­яв­ная угро­за, ко­то­рая ка­за­лась не­от­вра­ти­мой. Ча­ще все­го те­перь ми­ря­на­ми, ис­кав­ши­ми в мо­на­с­ты­ре вре­мен­ное при­бе­жи­ще, вслух про­из­но­си­лись сло­ва пе­ре­во­рот, бан­да, пе­ре­ст­рел­ка. Вот и те, что спят нын­че на по­лу церк­ви Ар­хан­ге­ла Ми­ха­и­ла — отец и три сы­на-по­год­ки — со­бра­лись вое­вать. Они еха­ли из род­но­го Хо­би ку­да-то вос­точ­нее, скры­вая ко­неч­ную точ­ку сво­е­го пу­ти. Он за­дер­жал их в мо­на­с­ты­ре на два дня. Про­сил толь­ко два дня про­вес­ти с ним, по­мочь с обуст­ройст­вом бе­жен­цев — де­тей и жен­щин. Пут­ни­ки оста­лись и уже шес­той день стро­и­ли улич­ные на­ве­сы, по­то­му что гос­те­вой дом был за­бит до от­ка­за.

Ут­ром на­до бу­дет спро­сить у Па­рас­ке­вы Пят­ни­цы гор­но­го мёду, его со­ты ис­це­ля­ют при бо­лез­ни гор­ла. Ед­ва вспом­ни­лось её имя, как дверь хра­ма с хлоп­ком рас­пах­ну­лась, гул­ко уда­рив­шись об ко­сяк и в две­рях по­ка­за­лась встре­во­жен­ная жен­щи­на. Впо­тьмах она всмат­ри­ва­лась в две све­тя­щи­е­ся точ­ки у ли­ков Хрис­та и Бо­го­ро­ди­цы и ско­рее по­чувст­во­ва­ла, чем уви­де­ла дви­же­ние на­встре­чу сле­ва и шур­ша­ние оде­ял спра­ва. Отец Лу­ка толь­ко со­брал­ся сде­лать за­ме­ча­ние по­слуш­ни­це, за­ши­кать, пре­рвав её гром­кий оклик, как уже за­ме­тил в яр­ком про­ёме при­де­ла не­сколь­ких муж­чин, от­пих­нув­ших мо­наш­ку в сто­ро­ну и су­ет­ли­во про­би­рав­ших­ся по од­но­му в уз­кий про­ход.

Кто-то на­шёл вы­клю­ча­тель; свет вспых­нул, ре­за­нув по гла­зам и рез­ко убив бла­гость вос­по­ми­на­ний. Шар­канье ша­гов. То­пот. Бря­цанье ору­жи­ем. Зву­ки уле­та­ли под ку­пол, и эхо гу­де­ло там шу­мом на­ча­ла боя. Отец Лу­ка уви­дел кар­ти­ну как бы со сто­ро­ны: в кру­ге на ро­зе вет­ров сгру­ди­лись око­ло со­ро­ка во­ору­жён­ных муж­чин — он при­вык быст­ро счи­тать паст­ву на мо­лит­ве, в две­рях за­сты­ла по­слуш­ни­ца с дет­ским ис­пу­гом на ли­це, на по­лу оста­ют­ся си­деть чет­ве­ро и воз­ле ана­лоя слов­но врос в зем­лю мо­нах с по­со­хом. Он слы­шал мыс­ли во­рвав­ших­ся. Ни­ког­да не ви­дел столь­ко убийц вмес­те. Они не ры­ца­ри, они — без­ум­цы! Не­уже­ли те­перь ты при­зо­вёшь, Спа­си­тель? То миг на­зна­чен­ный? Греш­но­му мо­на­ху не уме­реть в сво­ей по­сте­ли. Я го­тов. Что те­перь де­лать, Гос­по­ди?
— Кто вы? — спро­сил ду­хов­ник.
— Лю­ди. Сы­ны Ро­ди­ны! — от­ве­тил свя­щен­ни­ку один, вый­дя на шаг впе­рёд от со­то­ва­ри­щей.
— Я рад вам, братья.
— Те­перь ты от­веть, ко­го укры­ва­ешь здесь? Кто те чет­ве­ро? Ку­да идут? Есть ещё в мо­на­с­ты­ре муж­чи­ны?

С по­ла на ду­хов­ни­ка смот­рел отец сы­но­вей, в его взгля­де ме­тал­ся ужас и упрёк: вот так сей­час быть пле­нён­ны­ми, по­лу­го­лы­ми, без­оруж­ны­ми, с бес­по­мощ­ны­ми маль­чиш­ка­ми, за­чем ты за­дер­жал нас, упря­мый мо­нах?! Маль­чиш­ки за­спан­но рас­смат­ри­ва­ли муж­чин в во­ен­ном, окру­жив­ших их, не­до­умён­но всмат­ри­ва­лись в ли­цо от­ца, не по­ни­мая, по­че­му им не по­зво­ля­ют под­нять­ся.
— Я отве­чу те­бе. Преж­де по­лу­чи моё бла­го­сло­ве­ние вой­ти в этот храм.

Даль­ше всё по­шло ка­ким-то со­вер­шен­но уди­ви­тель­ным об­ра­зом. Уди­ви­тель­ным для пле­нен­но­го се­мейст­ва. По­слуш­ни­ца, на­про­тив, не ка­за­лась изум­лён­ной, ког­да к её но­гам на­лёт­чи­ки ста­ли скла­ды­вать ору­жие. Ду­хов­ник по­ста­вил на ко­ле­ни всех: и во­и­нов, и плен­ни­ков, за­тем опус­тил­ся на ко­ле­ни сам, кра­ем гла­за ухва­тив дви­же­ние вниз по­сле­до­вав­шей его при­ме­ру ино­ки­ни. Он про­чёл «От­че наш», «Сим­вол ве­ры», «Гимн Хрис­ту», «До­стой­но есть». Ни­ка­ких хри­пов, буд­то ещё с ут­ра был в го­ло­се, как рас­пе­вав­ший­ся опер­ный пе­вец пе­ред премь­е­рой. Мо­лит­вы вы­зы­ва­ли гус­тое эхо, ко­то­рое не гас­ло преж­де чем зыч­ный го­лос про­из­но­сил сле­ду­ю­щее сло­во.

По­том мо­нах бла­го­сло­вил каж­до­го из со­ро­ка че­ты­рёх. Ино­ки­ня ускольз­ну­ла в уз­кий про­ём две­ри, вид­но, успо­ко­ить мо­на­с­тыр­ских, раз­бу­жен­ных при­хо­дом от­ря­да. Ду­хов­ник каж­до­му по­да­рил по на­тель­но­му крес­ту и про­де­вая ве­рёв­ку че­рез го­ло­ву на каж­до­го смот­рел с та­кой лю­бовью, что че­ло­век в тот мо­мент ду­мал, что их толь­ко двое в хра­ме: он и го­во­ря­щий о Бо­ге.

Все со­рок че­ты­ре вста­ли с ко­лен, при­чём маль­чи­ки сто­я­ли меж­ду во­и­на­ми от­ря­да, и их отец где-то за­те­рял­ся за спи­на­ми впе­ре­дис­то­я­щих. Свя­щен­ник взо­брал­ся на ам­вон и на­чал про­по­ведь: «Знал я од­но­го дья­ко­на без­бо­ро­до­го и од­но­го по­па, что обо­брал весь при­ход…»

А ког­да за­кон­чил сло­ва­ми «мо­ли­тесь обо всех, моё вам та­кое на­пут­ст­вие, мо­ли­тесь обо всех» и за­мол­чал, то, как во­дит­ся, пос­ле про­по­ве­ди по­вис­ла ти­ши­на. А мо­нах вдруг спра­ши­ва­ет гром­ко так да гроз­но, до­ста­вая до слу­ха каж­до­го:
— Так ку­да, го­во­ришь, идёшь?
— В Хо­би…
— В Аба­шу!
— Вое­вать идём.

Свя­щен­ник за­кри­чал:
— Ко­го вое­вать? Брать­ев сво­их? Как жить ду­ма­ешь, если прост­ре­лишь серд­це бра­ту?
— За Ро­ди­ну идём…
— Я — Ро­ди­на! В ме­ня стре­ляй! Ну, стре­ляй! — мо­нах рас­ки­нул ру­ки в сто­ро­ны, грудь от­кры­вая взгля­дам, при­це­лу. — Не вы­стре­лит ва­ше ору­жие боль­ше. Вот этим по­со­хом всех вас по­ко­ло­чу, при­кон­чу. Уби­рай­тесь от­сю­да! Ни­ког­да не при­хо­ди­те с ору­жи­ем в мо­на­с­тырь. Иди­те все по до­мам. По до­мам! Ну, что я ска­зал?!

Мо­нах и вправ­ду за­мах­нул­ся на пе­ред­них по­со­хом. И не при­ме­тить, кто пер­вым раз­вер­нул­ся да по­бе­жал к вы­хо­ду. Не­ко­то­рые на бе­гу хва­та­ли ору­жие из ку­чи, кто-то и не вспом­нил о нём. Ког­да со­рок че­ло­век один за дру­гим про­скольз­ну­ли в тес­ный про­ход, чет­ве­ро оста­лись сто­ять, при­жав­шись к сте­не, не по­ни­мая, мо­на­с­тыр­ская ночь так длин­на, сон ли ещё те­чёт или ре­аль­ность бла­го­по­луч­но для них за­кон­чи­лась. Отец маль­чи­ков спро­сил роб­ко: «Мы то­же до­мой, от­че?» Лу­ка за­улы­бал­ся и от­ве­тил: «Вот на­ве­сы бе­жен­цам на­ла­дишь и воз­вра­щай­ся в свой Хо­би».

Спать уже бы­ло не­воз­мож­но. Па­рас­ке­ва Пят­ни­ца ве­ла раз­бу­жен­ных, воз­буж­дён­ных про­ис­хо­дя­щим сес­тёр. Не­сколь­ко ма­те­рей-бе­же­нок с деть­ми на ру­ках то­же за­хо­те­ли узнать под­роб­нос­ти пе­ре­по­ло­ха, по­то­му что ви­де­ли, как не­слись за во­ро­та хра­ма муж­чи­ны в фор­ме. У свя­щен­ни­ка но­ги вдруг за­тряс­лись, ослаб­ли. Всё же как он ис­пу­гал­ся тех сви­ре­пых лиц, го­то­вых к рас­пра­ве. Ты — глу­пец, Лу­ка. За ко­го ты ис­пу­гал­ся? Каж­дый за­щи­ща­ем Бо­гом. Раз­ве ты ни­чей? А по­ме­ре­щишь­ся ни­чьим, се­бе не верь: не бы­ва­ет у Не­го ме­ло­чей.

Те­перь он усел­ся на при­сту­пок в угол­ке пев­чих и с удо­вольст­ви­ем стал рас­ска­зы­вать де­тям сказ­ку про без­бо­ро­до­го дья­ко­на и плу­то­ва­то­го по­па. Он не­мно­го слу­ка­вил спер­ва, по­то­му что хо­тел успо­ко­ить во­ору­жён­ных гос­тей, сми­рить их враж­деб­ность. А что луч­ше сказ­ки уми­ротво­ря­ет страс­ти? Раз­ве мо­лит­ва.

Ког­да к рас­све­ту все разо­шлись, что­бы всё же вос­ста­но­вить ти­ши­ну, по­спать ча­сок-дру­гой до подъ­ёма, он вдруг по­чувст­во­вал: боль ушла, сда­лась ан­ги­на, не нуж­но мёду.

8

В го­лом квад­ра­те ок­на ста­ри­ку был ви­ден при­зы­ва­ю­щий кос­мос, за­мет­но ме­ня­ю­щий плот­ность сво­е­го цве­та. Ста­рик ждал, по­ка чу­жие ру­ки убе­рут его на­ряд. И за­па­хи, и зву­ки те­рял под­ряд. Он ещё не ан­гел, но уже, ка­жет­ся, не че­ло­век. Каж­дая фа­лан­га, каж­дая по­ду­шеч­ка паль­цев, при­вык­шая пе­ре­би­рать чёт­ки, каж­дая про­жил­ка век под­слу­ши­ва­ла про­ща­ние с са­мим со­бой. Он ещё в со­зна­нии или уже нет? Как он упус­тил ту грань? Как не за­ме­тил? Он по­прос­ту уснул! По­след­ним сном? Глу­пец! Ему нуж­но за­пом­нить в под­роб­нос­тях тот свой путь с по­верх­нос­ти на дно, вер­нее, на­обо­рот, со дна на по­верх­ность. И ве­руя в про­ще­ние, прой­ти рас­сто­я­ние от по­гре­бе­ния до… Ему нуж­но крот­ко ждать при­я­тия Не­бес, не про­пус­тить. А по­ка он тре­пет­но и сми­рен­но пред­вос­хи­щал пе­ре­ме­ны: вдруг не­до­сто­ин? Страш­но.
— Ма­туш­ка, ма­туш­ка… Сест­ра, сест­ра… Ия, Джем­ма…
— Сы­нок, ты бы мог про­жить со­всем дру­гую жизнь.
— Вы не по­ня­ли мою лю­бовь. Вы не по­ня­ли Его лю­бовь.

Но кто отве­ча­ет ему? Здесь ни­ко­го нет. Мать да­ле­ко от мо­на­с­ты­ря, в го­ро­де, ко­то­рый до­сто­ин дол­гой про­гул­ки, как Па­риж мес­сы. Сёст­ры не бли­же. Ря­дом за сте­ной в сво­ей келье толь­ко его пре­дан­ная Па­рас­ке­ва Пят­ни­ца, но и она спит. Так кто же отве­ча­ет на его при­зы­вы? Чей го­лос он слы­шит?

Или так бу­дет сте­нать жен­щи­на, на­ре­чён­ная на зем­ле его ма­терью, до­брав­шись к мо­на­с­ты­рю в пол­день и скло­нив­шись над хол­що­вым са­ва­ном? Ей бу­дет ви­деть­ся мла­де­нец в пе­лён­ках, её маль­чик. «Ты мог бы про­жить со­всем дру­гую жизнь, Пав­ле», — про­ры­да­ет она. Он так и не на­учил её ра­дос­ти. Ведь уход — это ра­дость. Но они не по­ни­ма­ют. Они бо­ят­ся смот­реть на солн­це.

А он про­жил свою жизнь. Его жизнь — край ис­то­рии, ко­то­рую имя­ре­ку про­чил Спа­си­тель. На­пу­тал, Пав­ле? Пе­ре­врал? Не успел? Не пре­ус­пел?

Вмес­те с гус­то-си­ним све­том не­ба в ок­но про­ни­ка­ла ноч­ная про­хла­да, но уже не вы­зы­ва­ла дро­жи на те­ле. Ни го­ря­чо, ни хо­лод­но те­бе. Зна­чит, мож­но про­бо­вать от­ре­шить­ся от зем­ли и вой­ти в со­зер­ца­ние не­ви­ди­мо­го. Че­ты­ре ут­ра — са­мый ти­хий час зем­ных су­ток, са­мый под­хо­дя­щий час. Лю­ди спят. И боль­ше под ок­ном не но­сит­ся пар­ниш­ка с длин­ной вет­кой над го­ло­вою. Он ни­ко­го не по­тре­во­жит. Лю­ди спят.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област