De profundis

Станислав Никоненко

Гайто Газданов. Фрагменты судьбы

Главы ненаписанной книги о замечательном русском писателе

На­ка­ну­не

Сам Газ­да­нов по­ла­гал, что ни про­ис­хож­де­ние, ни близ­кое окру­же­ние, ни об­сто­я­тельст­ва жиз­ни, ни внеш­ние воз­дейст­вия не спо­соб­ны объ­яс­нить, по­че­му тот или иной че­ло­век ста­но­вит­ся тем, кем он ста­но­вит­ся. Вся­кая че­ло­ве­чес­кая жизнь яв­ле­ние бес­ко­неч­но слож­ное, утверж­да­ет он, а по­то­му жизнь че­ло­ве­ка во­все не мо­жет объ­яс­нить его твор­чест­ва. Ра­зу­ме­ет­ся, лю­бой со­гла­сит­ся с пер­вой по­ло­ви­ной утверж­де­ния. Од­на­ко, ду­ма­ет­ся, вто­рая по­ло­ви­на — это его вы­зов, бро­шен­ный вуль­гар­ным со­цио­ло­гам ис­кус­ст­ва, а воз­мож­но, и апо­ло­ге­там фрей­диз­ма, ко­то­рые ли­бо сво­ди­ли осо­бен­нос­ти ис­кус­ст­ва к со­ци­аль­ным (клас­со­вым) фак­то­рам, ли­бо ис­хо­ди­ли из пси­хо­ло­гии (и пси­хо­па­то­ло­гии) ран­не­го дет­ст­ва, из раз­лич­ных ком­плек­сов, глу­бо­ко спря­тан­ных в под­соз­на­нии.

Ви­ди­мо, этим не­при­я­ти­ем су­щест­ву­ю­щих на­прав­ле­ний в ли­те­ра­ту­ро­ве­де­нии (это­го по­ня­тия Газ­да­нов прос­то не при­зна­вал) и объ­яс­ня­ет­ся его ка­те­го­рич­ность. В статье «О Че­хо­ве» он пи­сал: «…В при­ме­не­нии к Че­хо­ву… со­еди­не­ние слов — жизнь и твор­чест­во — зву­чит осо­бен­но не­убе­ди­тель­но. Это при­ло­жи­мо, ко­неч­но, ко вся­ко­му та­лан­ту: жизнь Толс­то­го не объ­яс­ня­ет его твор­чест­ва, жизнь Пуш­ки­на не объ­яс­ня­ет его твор­чест­ва. Жизнь Че­хо­ва — мень­ше все­го».

Мож­но со­гла­сить­ся, что жизнь то­го или ино­го че­ло­ве­ка не да­ёт пол­но­го объ­яс­не­ния его по­ступ­ков, его твор­чест­ва (если он ху­дож­ник, учё­ный, ком­по­зи­тор и т. п.), од­на­ко аб­со­лю­ти­зи­ро­вать та­кой под­ход не­льзя. Ина­че мож­но пе­ре­черк­нуть и са­мо ис­кус­ст­во, осо­бен­но ли­те­ра­ту­ру, в цент­ре ко­то­рой — дви­же­ние, раз­ви­тие, вза­и­мо­дейст­вие че­ло­ве­чес­ких ха­рак­те­ров. Если ли­те­ра­ту­ра не спо­соб­на хоть чу­точ­ку что-ли­бо объ­яс­нить — то за­чем она? Ра­ди из­вле­че­ния зву­ков и со­зда­ния бес­смыс­лен­ных кон­струк­ций, фра­зео­ло­ги­чес­ких обо­ро­тов, ме­та­фор?

По­зво­лим се­бе не со­гла­сить­ся с на­шим ге­ро­ем и по­пы­та­ем­ся по­ка­зать, на­сколь­ко воз­мож­но, и пре­дыс­то­рию его по­яв­ле­ния на свет, и су­щест­вен­ные мо­мен­ты его жиз­ни, а иног­да и не столь важ­ные де­та­ли (ведь и они в кон­тек­с­те опре­де­лён­но­го жиз­нен­но­го эта­па мо­гут иг­рать клю­че­вую роль и опре­де­лять ход бу­ду­щих со­бы­тий), и его окру­же­ние, и об­ста­нов­ку (как ис­то­ри­чес­кую, так и час­то бы­то­вую), в ка­кой по­явил­ся, рос, раз­ви­вал­ся, дейст­во­вал, тво­рил, жил Гай­то Газ­да­нов.

Гай­то Ива­но­вич Газ­да­нов (по­лу­чен­ное им при кре­ще­нии имя — Ге­ор­гий) ро­дил­ся в Пе­тер­бур­ге, в сто­ли­це Рос­сий­ской им­пе­рии, 6 де­каб­ря (23 но­яб­ря по ст. сти­лю) 1903 го­да.

«Я ро­дил­ся на се­ве­ре, ран­ним но­ябрьс­ким ут­ром. Мно­го раз по­том я пред­став­лял се­бе сла­бе­ю­щую тьму пе­тер­бург­ской ули­цы, и зим­ний ту­ман, и ощу­ще­ние не­обы­чай­ной све­жес­ти, ко­то­рая вхо­ди­ла в ком­на­ту, как толь­ко от­кры­ва­лось ок­но», — пи­сал Газ­да­нов в од­ном из рас­ска­зов. Об­ла­дая блес­тя­щей па­мятью, он мог спус­тя де­ся­ти­ле­тия вос­про­из­вес­ти и свои ощу­ще­ния, и со­бы­тия с не­ве­ро­ят­ной точ­ностью и вы­ра­зи­тель­ностью.

В од­ном из пи­сем Азе Ас­ла­мур­зи­ев­не Ха­дар­це­вой Газ­да­нов рас­ска­зал: «Бу­нин мне как-то ска­зал — что у вас за фа­ми­лия та­кая? — Я — осе­тин. — Вот оно что, — ска­зал он, — а я се­бе го­ло­ву ло­маю, от­ку­да та­кая фа­ми­лия, яв­но не рус­ская.

Да, да, вспо­ми­наю, есть та­кой на­род на Кав­ка­зе». Об этом раз­го­во­ре с Бу­ни­ным Газ­да­нов пи­сал бо­лее трид­ца­ти лет спус­тя пос­ле то­го, как он про­ис­хо­дил…

Но здесь мы при­ве­ли его со­всем по дру­го­му по­во­ду. А имен­но: хо­тя Газ­да­нов ро­дил­ся в Пе­тер­бур­ге, хо­тя он стал рус­ским пи­са­те­лем, хо­тя все стал­ки­вав­ши­е­ся с ним па­ри­жа­не счи­та­ли его рус­ским (рус­ски­ми счи­та­ли и ар­мян, и укра­ин­цев, и ев­ре­ев, и бу­рят, и кал­мы­ков…), он не от­де­лял се­бя от на­ро­да, из ко­то­ро­го вы­шел, пусть да­же и не знал род­но­го язы­ка (о чём с со­жа­ле­ни­ем при­зна­вал­ся в пись­ме Ха­дар­це­вой в се­ре­ди­не 1960-х го­дов).

Внут­рен­няя по­ли­ти­ка пра­ви­тельст­ва Рос­сии с дав­них вре­мён стро­и­лась на том, что­бы мак­си­маль­но при­вле­кать спо­соб­ных лю­дей из на­цио­наль­ных окра­ин на свою сто­ро­ну. В этом от­но­ше­нии Рос­сий­ская им­пе­рия от­ли­ча­лась от дру­гих им­пе­рий (Фран­цуз­ской, Бри­тан­ской или Аме­ри­кан­ской — хо­тя внеш­не СШ­СА и про­воз­гла­си­ли се­бя рес­пуб­ли­кой, но пре­крас­но из­вест­но, что свою власть они утверж­да­ли си­лой ору­жия и в ко­неч­ном счёте не­мно­го­чис­лен­ных по­том­ков унич­то­жен­ных ин­дей­ских пле­мён за­гна­ли в ре­зер­ва­ции). По­это­му на юж­ных, вос­точ­ных, за­пад­ных и се­вер­ных ру­бе­жах Рос­сии под­дер­жи­ва­лась мест­ная знать и рас­прост­ра­ня­лось, на­сколь­ко воз­мож­но, про­све­ще­ние. Спо­соб­ные лю­ди мог­ли по­лу­чить об­ра­зо­ва­ние и со­от­вет­ст­ву­ю­щие долж­нос­ти на всей тер­ри­то­рии Рос­сии, вплоть до сто­ли­цы.

Осе­ти­ны, на­след­ни­ки древ­не­го на­ро­да ала­нов, сфор­ми­ро­вав­ше­го­ся в на­ча­ле но­вой эры из сар­мат­ских и скиф­ских пле­мён на тер­ри­то­рии Се­вер­но­го Кав­ка­за, не бы­ли ис­клю­че­ни­ем из чис­ла на­ро­дов, сбли­зив­ших­ся с Рос­си­ей со вто­рой по­ло­ви­ны XVIII ве­ка.

Сбли­же­нию с Рос­си­ей в не­ма­лой сте­пе­ни спо­собст­во­ва­ло и то, что сре­ди алан уже с VI ве­ка ста­ло рас­прост­ра­нять­ся хрис­ти­анст­во, при­шед­шее сю­да из Ви­зан­тии и Гру­зии. А в Х ве­ке хрис­ти­анст­во бы­ло при­зна­но офи­ци­аль­ной ре­ли­ги­ей.

При­со­еди­не­ние Осе­тии к Рос­сии да­ло воз­мож­ность осе­тин­ско­му на­ро­ду раз­ви­вать бо­лее уско­рен­ны­ми тем­па­ми свою эко­но­ми­ку и куль­ту­ру, спас­ло от угро­зы по­ра­бо­ще­ния сул­тан­ской Тур­ци­ей и шах­ской Пер­си­ей.

В 1784 го­ду бы­ла ос­но­ва­на кре­пость Вла­ди­кав­каз, пре­об­ра­зо­ван­ная в 1860 го­ду в го­род. В 1875 го­ду бы­ла по­стро­е­на же­лез­но­до­рож­ная ли­ния Вла­ди­кав­каз — Рос­тов-на-До­ну.

Боль­шая семья Газ­да­но­вых пе­ре­се­ли­лась из се­ле­ния Уре­дон во Вла­ди­кав­каз в са­мом на­ча­ле XIX ве­ка. Дед бу­ду­ще­го пи­са­те­ля Са­ге (Сер­гей) Газ­да­нов участ­во­вал в рус­ско-ту­рец­кой вой­не 1877–1878 го­дов. Дя­дя Да­нел (Да­ни­ил Сер­ге­е­вич) был хо­ро­шо из­вест­ным ад­во­ка­том, дру­гом ос­но­во­по­лож­ни­ка осе­тин­ской ли­те­ра­ту­ры Кос­та Хе­та­гу­ро­ва. Дочь Да­не­ла (сле­до­ва­тель­но, дво­ю­род­ная сест­ра Гай­то) Ав­ро­ра Газ­да­но­ва ста­ла пер­вой про­фес­си­о­наль­ной ба­ле­ри­ной в ис­то­рии Осе­тии.

Дво­ю­род­ный брат Са­ге Гур­гок (Ефим Пав­ло­вич) Газ­да­нов был чле­ном ре­во­лю­ци­он­но­го круж­ка «кав­каз­цев» в Пе­тер­бур­ге, на­род­ни­ком.

В кру­жок «кав­каз­цев» вхо­дил и Ма­го­мет (Иосиф Ни­ко­ла­е­вич) Аба­ци­ев, дя­дя ма­те­ри Гай­то Ве­ры Ни­ко­ла­ев­ны Аба­ци­е­вой. В 70-е го­ды XIX ве­ка Ма­го­мет Аба­ци­ев, бу­ду­чи сту­ден­том Пе­тер­бург­ско­го хи­ми­ко-тех­но­ло­ги­чес­ко­го ин­сти­ту­та, ак­тив­но участ­во­вал в ре­во­лю­ци­он­ном дви­же­нии, го­то­вил тер­ро­рис­ти­чес­кие ак­ты, за что не­од­но­крат­но под­вер­гал­ся арес­там. Его же­ной ста­ла со­рат­ни­ца по борь­бе Ли­дия Ни­ко­ла­ев­на По­го­же­ва. В ка­чест­ве при­да­но­го она при­нес­ла ему боль­шой дом на Ка­би­нет­ской ули­це в Пе­тер­бур­ге. В спра­воч­ни­ке за 1913 год, по­след­ний год пе­ред Ми­ро­вой вой­ной, этот дом за № 7 всё ещё чис­лил­ся как дом И. Аба­ци­е­ва. Этот дом сыг­рал ог­ром­ную роль в жиз­ни не­сколь­ких по­ко­ле­ний осе­тин­ской ин­тел­ли­ген­ции, ко­то­рые на­хо­ди­ли здесь при­ют и за­бо­ту. Здесь жил и Кос­та Хе­та­гу­ров, и мно­гие сту­ден­ты-осе­ти­ны, зем­ля­ки хо­зя­и­на, на­хо­див­шие в Пе­тер­бур­ге ра­бо­ту. Мно­го­чис­лен­ные пле­мян­ни­ки Ма­го­ме­та по­лу­чи­ли пре­крас­ное вос­пи­та­ние и об­ра­зо­ва­ние в этом до­ме. Здесь, в этом до­ме, встре­ти­лись де­вуш­ка Ве­ра, при­ве­зён­ная со­всем ма­лень­кой из се­ле­ния Ка­га­а­рон, и юный сту­дент Лес­но­го ин­сти­ту­та Бап­пи (Иван Сер­ге­е­вич) Газ­да­нов.

Ма­го­мет за­при­ме­тил, что мо­ло­дые лю­ди тя­нут­ся друг к дру­гу, а по­сколь­ку пле­мян­ни­ца бы­ла на его по­пе­че­нии, он, по пра­ву стар­ше­го, обя­зан был ре­шать её судь­бу. Бап­пи ему нра­вил­ся и не­за­ви­си­мостью и са­мос­то­я­тель­ностью сво­их суж­де­ний, и тра­ди­ци­он­ным ува­же­ни­ем стар­ших, и стрем­ле­ни­ем к зна­ни­ям. Учил­ся он хо­ро­шо, а чем боль­ше бу­дет об­ра­зо­ван­ных осе­тин — тем луч­ше для всех осе­тин. Ма­го­мет не­сколь­ко де­ся­ти­ле­тий от­дал борь­бе за со­ци­аль­ное и на­цио­наль­ное рав­но­пра­вие. И с го­да­ми по­нял, что тер­рор не всег­да при­но­сит нуж­ные ре­зуль­та­ты. Про­све­ще­ние на­ро­да — то­же борь­ба. Он и Ве­ре на­нял луч­ших учи­те­лей. Так что мог­ла по­лу­чить­ся кра­си­вая, об­ра­зо­ван­ная па­ра…

Ма­го­мет вся­чес­ки под­дер­жи­вал мо­ло­дых лю­дей и спо­собст­во­вал свадьбе Бап­пи и Ве­ры.

(Здесь сле­ду­ет от­ме­тить, что, как пра­ви­ло, у осе­тин, по­ми­мо имён, да­ва­е­мых при кре­ще­нии, со­хра­ня­лись и име­на тра­ди­ци­он­но на­цио­наль­ные, ко­то­ры­ми их на­граж­да­ли ро­ди­те­ли, а по­сколь­ку осе­ти­ны жи­ли бок о бок с на­ро­да­ми, ис­по­ве­ду­ю­щи­ми ис­лам — а до­воль­но зна­чи­тель­ные груп­пы и са­ми ис­по­ве­до­ва­ли ис­лам, — так что у не­ко­то­рых на­ря­ду с пра­во­слав­ным мог­ло со­хра­нять­ся и му­суль­ман­ское имя, как это и об­сто­я­ло в слу­чае Ма­го­ме­та Аба­ци­е­ва, ко­то­рый в пра­во­сла­вии по­лу­чил имя Иосиф.)

Пер­ве­нец Ве­ры и Бап­пи по­явил­ся на свет имен­но в до­ме Ма­го­ме­та. При­ни­мал ро­ды се­мей­ный док­тор. Юный отец, ра­дост­ный и взвол­но­ван­ный, поч­ти не от­хо­дил от же­ны. У них в до­ме не­дав­но по­яви­лось чу­до тех­ни­ки — те­ле­фон. Бап­пи успел со­об­щить их но­мер ин­сти­тут­ским друзь­ям, и они зво­ни­ли от ка­ко­го-то бо­га­то­го сту­ден­та, что­бы поздра­вить Ива­на Сер­ге­е­ви­ча с рож­де­ни­ем сы­на (у сту­ден­тов бы­ло при­ня­то на­зы­вать друг дру­га по име­ни-от­чест­ву). По­том бы­ли ещё звон­ки, но дя­дя Ма­го­мет не под­зы­вал Бап­пи. Де­ло в том, что раз­бу­ше­ва­лись сту­ден­ты учеб­ных за­ве­де­ний Пе­тер­бур­га; они воз­му­ща­лись вве­де­ни­ем по­ли­цей­ских по­ряд­ков и пре­сле­до­ва­ни­ем про­грес­сив­ных про­фес­со­ров. Вот что за­пи­сал в днев­ни­ке пи­са­тель Сер­гей Минц­лов о тех днях в Пе­тер­бур­ге: «27 но­яб­ря. Дви­же­ние в учеб­ных за­ве­де­ни­ях уси­ли­ва­ет­ся; слы­шал, что бы­ли сход­ки и скан­да­лы в Лес­ном ин­сти­ту­те, у пу­тей­цев и т. д. Арес­то­ван про­фес­сор уни­вер­си­те­та Анич­ков, про­во­зив­ший че­рез гра­ни­цу пре­сло­ву­тое „Осво­бож­де­ние“, пре­вра­тив­ше­е­ся для не­го в „За­клю­че­ние“. Тол­ку­ют о про­из­во­дя­щих­ся мно­го­чис­лен­ных арес­тах и обыс­ках; пред­ве­ща­ют­ся круп­ные бес­по­ряд­ки сре­ди сту­ден­чест­ва и ра­бо­чих».

Да, знай Бап­пи о тво­рив­шем­ся в его ин­сти­ту­те, он на­вер­ня­ка бро­сил­ся бы на под­мо­гу. Но сей­час его мес­то — ря­дом с же­ной и ма­лыш­кой — сы­ном…

Гай­то рос, окру­жён­ный лю­бовью ро­ди­те­лей и добрым, лас­ко­вым от­но­ше­ни­ем всех окру­жа­ю­щих.

На со­хра­нив­шей­ся фо­то­гра­фии, от­но­ся­щей­ся ко вто­рой по­ло­ви­не 1905 го­да, мы ви­дим Ве­ру Ни­ко­ла­ев­ну, дер­жа­щую на пра­вой ру­ке ма­лень­ко­го круг­ло­го­ло­во­го сы­на, серь­ёз­но гля­дя­ще­го в объ­ек­тив фо­то­ап­па­ра­та. Сос­ре­до­то­чен­ным, вдум­чи­вым взгля­дом ма­лыш как буд­то стре­мит­ся про­ник­нуть в глубь ве­щей, осо­знать про­ис­хо­дя­щее, а его от­то­пы­рен­ные уши вслу­ши­ва­ют­ся в зву­ки ми­ра. На­де­лён­ный не­обы­чай­ной па­мятью, Гай­то впо­следст­вии за­пе­чат­лел в сво­их про­из­ве­де­ни­ях мно­гие дет­ские ощу­ще­ния. Пре­крас­ные об­ра­зы от­ца и ма­те­ри ожи­ва­ют в его ро­ма­не «Ве­чер у Клэр», и пусть так мы и не най­дем их порт­рет­но­го сходст­ва с фо­то­гра­фи­я­ми на­ча­ла двад­ца­то­го ве­ка, од­на­ко ха­рак­те­ры ро­ди­те­лей про­чи­ты­ва­ют­ся вер­но. Кра­си­вая тем­но­во­ло­сая жен­щи­на с вы­со­кой ту­гой при­чёс­кой, пух­лы­ми гу­ба­ми, пра­виль­ны­ми чер­та­ми ли­ца, с лю­бовью при­жи­ма­ет к се­бе сы­на, и мы ви­дим гор­дость и неж­ность в её взгля­де.

На дру­гой фо­то­гра­фии мы ви­дим от­ца в фор­ме чи­нов­ни­ка лес­но­го ве­дом­ст­ва. Фо­то­гра­фия от­но­сит­ся к 1907 го­ду. К то­му вре­ме­ни отец пи­са­те­ля уже окон­чил ин­сти­тут и при­сту­пил к ра­бо­те, ко­то­рая бы­ла свя­за­на с пе­ре­ме­ще­ни­я­ми по стра­не. На фо­то­гра­фии мы ви­дим серь­ёз­ное, му­жест­вен­ное ли­цо, об­рам­лён­ное ак­ку­рат­ной бо­род­кой, взгляд ум­ных глаз. Лю­бо­пыт­ная де­таль — от­то­пы­рен­ное ле­вое ухо. Чуть от­то­пы­рен­ные уши по на­следст­ву пе­ре­да­лись и Гай­то. Это за­мет­но и на дет­ских фо­то­гра­фи­ях (на сним­ке 1910 г., где он снят в мод­ном тог­да мат­рос­ском кос­тюм­чи­ке вмес­те с млад­шей сест­рой Рим­мой, оде­той, оче­вид­но, в на­цио­наль­ный на­ряд; на сним­ке 1911 г., на ко­то­ром в маль­чи­ке уже про­гля­ды­ва­ют чер­ты бу­ду­ще­го, зре­ло­го че­ло­ве­ка — лёг­кий при­щур глаз и гу­бы, чуть тро­ну­тые улыб­кой), и на фо­то­гра­фи­ях уже взрос­ло­го че­ло­ве­ка.

Гай­то ра­но на­учил­ся чи­тать. Ещё в до­ме Ма­го­ме­та Аба­ци­е­ва он об­на­ру­жил боль­шую биб­лио­те­ку, и ему раз­ре­ша­ли смот­реть кни­ги с кар­тин­ка­ми. Та­ким об­ра­зом он узна­вал мир не толь­ко в до­ме, не толь­ко на ули­цах Пе­тер­бур­га, ку­да с ним хо­ди­ли на про­гул­ки, но и бо­лее ши­ро­кий мир — за пре­де­ла­ми и го­ро­да, и да­же стра­ны. Он ви­дел ди­ко­вин­ных зве­рей в кни­гах Брэ­ма, мо­ря, го­ры, ре­ки, пу­с­ты­ни, джун­гли на ил­люст­ра­ци­ях в эн­цик­ло­пе­ди­чес­ких из­да­ни­ях и кни­гах о пу­те­шест­ви­ях. Боль­шие кра­си­во из­дан­ные кни­ги о жи­во­пи­си от­кры­ли ему мир ис­кус­ст­ва.

Од­на­ко вско­ре Гай­то при­шлось по­ки­нуть сто­ли­цу, что­бы ни­ког­да уже сю­да не вер­нуть­ся.

Сна­ча­ла от­ца на­пра­ви­ли на ра­бо­ту в Си­бирь. Ко­неч­но же, он взял с со­бой и же­ну, и сы­на, и двух ма­лень­ких до­че­рей, од­на из ко­то­рых вско­ре умер­ла от диф­те­ри­та.

Си­бирь не раз бу­дет воз­ни­кать впо­следст­вии на стра­ни­цах про­из­ве­де­ний Газ­да­но­ва. «Си­бир­ские ре­ки, си­бир­ские прос­то­ры — это бы­ло то, что ещё так лю­бил мой отец, и я знал их по его рас­ска­зам и по рас­ска­зам ма­те­ри и ня­ни… мне бы­ли из­вест­ны все мо­гу­чие, воз­мож­ные толь­ко в Си­би­ри по­во­ро­ты ре­ки, лёг­кий и точ­но не­бреж­ный, но не­увя­да­ю­щий за­пах, смесь тра­вы, цве­тов и зем­ли; и мер­ный бег ко­ня… и хо­лод­ное гус­тое мо­ло­ко с чёр­ным хле­бом, гус­то по­сы­пан­ным со­лью» («Же­лез­ный Лорд»).

Из рас­ска­зов близ­ких Газ­да­но­ва из­вест­но, что Ве­ра Ни­ко­ла­ев­на, мать Гай­то, об­ла­да­ла фе­но­ме­наль­ной па­мятью, и имен­но это чрез­вы­чай­но важ­ное свойст­во, столь не­об­хо­ди­мое пи­са­те­лю, маль­чик унас­ле­до­вал в пол­ной ме­ре. По­то­му-то в его про­из­ве­де­ни­ях, как жи­вые, вста­ют кар­ти­ны про­ш­ло­го, ко­то­рые, быть мо­жет, он да­же вос­при­ни­мал и не сам, а че­рез взрос­лых, ко­то­рые его окру­жа­ли.

Не­со­мнен­но, маль­чи­ку до­ста­лись не толь­ко ге­не­ти­чес­кие чер­ты ро­ди­те­лей, но и те их осо­бен­нос­ти и при­страс­тия, ко­то­рые бы­ли вы­ра­бо­та­ны и об­сто­я­тельст­ва­ми их об­ра­за жиз­ни, и их склон­нос­тя­ми.

Отец счи­тал, что сы­ну не­об­хо­ди­мы фи­зи­чес­кие уп­раж­не­ния, и Гай­то с удо­вольст­ви­ем вы­пол­нял и при­се­да­ния, и прыж­ки, и от­жи­мал­ся ру­ка­ми от по­ла, и пры­гал, и со­вер­шал про­беж­ки вмес­те с от­цом, и дол­гие про­гул­ки по до­ли­нам и ле­сам.

По­рой отец вы­во­дил в лес и Гай­то, и Ве­ру Ни­ко­ла­ев­ну. Сест­ры с ня­ней оста­ва­лись до­ма. Лес вплот­ную под­сту­пал к го­ро­ду — кто-то го­во­рил: тай­га, дру­гие го­во­ри­ли: ур­ман. Ог­ром­ные де­ревья, под­пи­рав­шие вер­хуш­ка­ми не­бо. Зим­ний снег, ис­пещ­рен­ный та­инст­вен­ны­ми сле­да­ми. Гай­то с от­цом га­да­ли, при­гла­шая при­нять учас­тие в раз­гад­ке и ма­му: чей это след? Ли­сы? Мед­ве­дя? Ку­ни­цы? Зай­ца? Те­те­ре­ва? Оле­ня? А вдруг — тиг­ра? И серд­це маль­чи­ка за­ми­ра­ло от вол­не­ния. А од­наж­ды его охва­тил на­сто­я­щий страх. Все раз­гля­ды­ва­ли на по­лян­ке чьи-то сле­ды, как вдруг не­по­да­лёку за спи­ной раз­дал­ся гром­кий хруст сло­ман­ной вет­ки. Отец быст­ро гля­нул по­верх го­ло­вы маль­чи­ка и вски­нул дву­ствол­ку. Грох­нул вы­стрел, и эхо за­тре­пе­та­ло в мох­на­тых ла­пах со­сен и елей. Мать при­жа­ла Гай­то к се­бе, при­крыв его го­ло­ву сво­ей пу­шис­той бе­личь­ей муф­той.

Отец был бле­ден, как снег, ле­жав­ший на вет­вях де­ревь­ев и под но­га­ми, а в гла­зах го­рел огонь ре­ши­мос­ти и си­лы.

Рёв зве­ря, в ко­то­ро­го вы­стре­лил отец, был ко­ро­ток и виз­глив.

Успо­ко­ив­шись и пе­ре­за­ря­див ружьё, отец под­вёл Ве­ру Ни­ко­ла­ев­ну и Гай­то к уби­то­му зве­рю.
— Не на­до Бап­пи, — ска­за­ла мать.
— Пусть смот­рит, — воз­ра­зил отец. — Он уже не ма­лень­кий. Гай­то, глянь-ка на зве­ря. Его зо­вут ка­бан.

Вы­гля­нув из-за ма­ми­ной муф­ты, сын успел за­ме­тить и ог­ром­ный окро­вав­лен­ный клык, на­прав­лен­ный в не­бо, и гряз­но-ко­рич­не­вую ту­шу, и мощ­ное ко­пы­то, чуть дрог­нув­шее в по­след­ней угро­зе.

Что-то зло­ве­щее ещё та­и­лось в мо­гу­чем, но уже не­опас­ном жи­вот­ном…

Си­дя до­ма над кни­га­ми и раз­лич­ны­ми пла­на­ми, отец был сос­ре­до­то­чен, серь­ёзен. Ког­да они вы­ез­жа­ли за го­род, он ста­но­вил­ся ве­сёлым, сво­бод­ным, да­же озор­ным. Он сбра­сы­вал с се­бя груз обя­зан­нос­тей и за­бот гла­вы семьи и ря­дом с сы­ном, ко­то­рый ед­ва до­сти­гал его по­яса, сам ста­но­вил­ся маль­чиш­кой. Они бе­га­ли на­пе­ре­гон­ки, ку­выр­ка­лись, ва­ля­лись в тра­ве, пы­та­лись на ле­ту ло­вить ру­ка­ми ба­бо­чек и стре­коз…

А ког­да в хо­ро­шую по­го­ду Гай­то с от­цом вы­би­ра­лись на реч­ку, то отец по­ка­зы­вал та­кие чу­де­са на во­де, что они вре­за­лись на­всег­да в па­мять. Иван Сер­ге­е­вич был пре­крас­ным плов­цом. «На глу­бо­ком мес­те он де­лал та­кую не­обык­но­вен­ную вещь, ко­то­рой я по­том ни­где не ви­дал, — чи­та­ем мы в ро­ма­не „Ве­чер у Клэр“, и, по-ви­ди­мо­му, этот эпи­зод очень бли­зок к про­ис­хо­див­ше­му в дейст­ви­тель­нос­ти, — он са­дил­ся, точ­но это бы­ла зем­ля, а не во­да, под­ни­мал но­ги так, что его те­ло об­ра­зо­вы­ва­ло ост­рый угол, и вдруг на­чи­нал вер­теть­ся, как вол­чок; я пом­ню, как я, си­дя го­лым на бе­ре­гу, сме­ял­ся и по­том, вце­пив­шись ру­ка­ми в шею от­ца, пе­ре­плы­вал ре­ку на его ши­ро­кой, во­ло­са­той спи­не».

Но по­ми­мо со­вмест­ных про­гу­лок, фи­зи­чес­ких уп­раж­не­ний, рас­ска­зов о при­ро­де — отец пре­крас­но знал не толь­ко всё о свойст­вах поч­вы и де­ревь­ях, ко­то­рые про­из­рас­та­ли на той или иной поч­ве, но и о жи­вот­ных, ко­то­рые в этих ле­сах оби­та­ли, охо­ти­лись, дра­лись за жизнь, пря­та­лись, лю­би­ли, гиб­ли — по­ми­мо все­го это­го, отец был не­обык­но­вен­ным фан­та­зёром, вы­дум­щи­ком.

Иван Сер­ге­е­вич, не­ма­ло вёрст пре­одо­лев­ший на прос­то­рах Рос­сии, гре­зил о кру­го­свет­ных пу­те­шест­ви­ях и увле­кал этим сы­на: «…каж­дый ве­чер рас­ска­зы­вал про­дол­же­ние бес­ко­неч­ной сказ­ки: как мы всей семь­ей едем на ко­раб­ле, ко­то­рым ко­ман­дую я.
— Ма­му мы с со­бой не возь­мем, Ко­ля, — го­во­рил он. — Она бо­ит­ся мо­ря и бу­дет толь­ко рас­смат­ри­вать храб­рых пу­те­шест­вен­ни­ков.
— Пусть ма­ма оста­нет­ся до­ма, — со­гла­шал­ся я.
— Итак, мы, зна­чит, плы­вём с то­бой в Ин­дий­ском оке­а­не. Вдруг на­чи­на­ет­ся шторм. Ты ка­пи­тан, к те­бе все об­ра­ща­ют­ся, спра­ши­ва­ют, что де­лать. Ты спо­кой­но от­да­ёшь ко­ман­ду. Ка­кую, Ко­ля?
— Спус­тить шлюп­ки! — кри­чал я.
— Ну, ра­но ещё спус­кать шлюп­ки. Ты го­во­ришь: за­кре­пи­те па­ру­са и ни­че­го не бой­тесь.
— И они кре­пят па­ру­са, — про­дол­жал я.
— Да, Ко­ля, они кре­пят па­ру­са.

За вре­мя мо­е­го дет­ст­ва я со­вер­шил не­сколь­ко кру­го­свет­ных пу­те­шест­вий, по­том от­крыл но­вый ост­ров, стал его пра­ви­те­лем, по­стро­ил че­рез мо­ре же­лез­ную до­ро­гу и при­вёз на свой ост­ров ма­му пря­мо в ва­го­не — по­то­му что ма­ма очень бо­ит­ся мо­ря и да­же не сты­дит­ся это­го. Сказ­ку о пу­те­шест­вии на ко­раб­ле я при­вык слу­шать каж­дый ве­чер и сжил­ся с ней так, что ког­да она из­ред­ка пре­кра­ща­лась — если, на­при­мер, отец бы­вал в отъ­ез­де, — я огор­чал­ся поч­ти до слёз».

Ко­ля, — ра­зу­ме­ет­ся, пер­со­наж, на­де­лён­ный мно­ги­ми чер­та­ми и био­гра­фи­чес­ки­ми де­та­ля­ми, за­им­ст­во­ван­ны­ми у са­мо­го ав­то­ра.

О том, что ин­те­рес к Ин­дий­ско­му оке­а­ну у Газ­да­но­ва остал­ся с дет­ских лет, воз­мож­но, имен­но пос­ле до­маш­них пу­те­шест­вий с от­цом, сви­де­тельст­ву­ет и его блес­тя­щий рас­сказ «Бом­бей», на­пи­сан­ный поч­ти трид­цать лет спус­тя, и за­мы­сел боль­шо­го ро­ма­на, ко­то­рый так и дол­жен был на­зы­вать­ся — «Ин­дий­ский оке­ан». Со­хра­нил­ся план из­да­ния со­бра­ния со­чи­не­ний, ко­то­рый мо­ло­дой пи­са­тель со­ста­вил в са­мом на­ча­ле твор­чес­ко­го пу­ти. Ро­ман «Ин­дий­ский оке­ан» за­ни­ма­ет в этом пла­не пя­тый том. К со­жа­ле­нию, план ока­зал­ся не­ре­а­ли­зо­ван­ным.

Тог­да же, в Си­би­ри, в го­ро­де, на­зва­ния ко­то­ро­го он не знал, по­то­му что прос­то не так уж мно­го они там жи­ли, хо­тя ему пред­став­ля­лось, что очень дол­го, по­то­му что, ког­да впо­следст­вии вспо­ми­нал ка­кие-то кни­ги, то де­сят­ки из них ока­зы­ва­лись про­чи­тан­ны­ми имен­но там. Ма­ма на­учи­ла Гай­то чи­тать, скла­ды­вать из ма­лень­ких бу­ко­вок-бу­ка­шек сло­ва, а сло­ва со­еди­ня­лись друг с дру­гом и по­лу­ча­лась це­лая кар­ти­на, а иног­да фра­за, уже слы­шан­ная в раз­го­во­рах стар­ших. Не­ко­то­рые сло­ва он узна­вал, дру­гие — со­всем не узна­вал, не по­ни­мал. Но чи­тать бы­ло та­ким увле­ка­тель­ным де­лом, что он мог за­ни­мать­ся им ча­са­ми. Это бы­ла иг­ра, как иг­ра в ку­би­ки, из ко­то­рых мож­но бы­ло по­стро­ить дом или мост, или до­ро­гу, или баш­ню… Из слов стро­и­лось зна­чи­тель­но боль­ше.

Ма­ма по­дол­гу за­ни­ма­лась с сёст­ра­ми, ко­то­рые час­то бо­ле­ли. От­цу при­хо­ди­лось в свя­зи с де­ла­ми час­то бы­вать в отъ­ез­дах. И ня­ня по­зво­ля­ла Гай­то до­ста­вать с по­лок и чи­тать кни­ги. Пер­вой боль­шой кни­гой, ко­то­рую он про­чи­тал от на­ча­ла и до кон­ца, был «Тиль Улен­шпи­гель». Он мно­го­го, очень мно­го­го не мог в ней по­нять, но где-то внут­ри се­бя он ощу­тил клу­бок смут­ных ощу­ще­ний — всё здесь спле­лось: и ра­дость, и грусть, и на­деж­да на ка­кие-то свер­же­ния, и пред­чувст­вие го­ря и от­ча­я­ния, и опять свет… Гай­то стал вос­при­ни­мать кни­ги как жи­вые су­щест­ва. Он по­нял, что за эти­ми пят­ныш­ка­ми на лис­тах бу­ма­ги скры­ва­ет­ся боль­шой, не­ве­до­мый мир, пу­те­шест­вие в ко­то­рый они на­ча­ли с от­цом на ко­раб­ле, он по­нял, что мир этот так ог­ро­мен, что пу­те­шест­вие мо­жет длить­ся бес­ко­неч­но. Ко­неч­но, он не мог всё вы­ра­зить сло­ва­ми, ему труд­но бы­ло рас­ска­зать о сво­ём от­кры­тии от­цу или ма­те­ри. Он до­га­ды­вал­ся, что они всё это зна­ют и са­ми, а не го­во­рят ему лишь по­то­му, что счи­та­ют его ещё ма­лень­ким. Он хо­тел быст­рее вы­рас­ти, но не по­лу­ча­лось. За­то он был креп­ким и лов­ким.

Ма­ма чи­та­ла очень мно­го книг, он сам ви­дел. Осо­бен­но, ког­да от­ца не бы­ло до­ма. Она чи­та­ла и по-фран­цуз­ски и ста­ла учить Гай­то это­му язы­ку. В её час­ти биб­лио­те­ки бы­ло мно­го фран­цуз­ских книг: и Мо­пас­сан, и Гю­го, и Баль­зак, и Фло­бер, и Бод­лер, и Дю­ма. Ма­ма чи­та­ла ему «Три муш­ке­тёра», а по­том уже сам он одо­лел «Гра­фа Мон­те-Крис­то».

Сре­ди книг от­ца маль­чик об­на­ру­жил мно­жест­во та­ких, на­зва­ния ко­то­рых ему бы­ли не­по­нят­ны, на­при­мер, «Кри­ти­ка чис­то­го ра­зу­ма» или «Кри­ти­ка спо­соб­нос­ти суж­де­ния» Им­ма­ну­и­ла Кан­та, да­же име­на ав­то­ров — Люд­виг Фей­ер­бах, Ар­тур Шо­пен­гау­эр, Гер­берт Спен­сер, Бе­не­дикт Спи­но­за, Дэвид Юм, Фрид­рих Ниц­ше, Ге­орг Фрид­рих Виль­гельм Ге­гель — на­сто­ра­жи­ва­ли и от­пу­ги­ва­ли. Лишь спус­тя не­сколь­ко лет, ког­да от­ца уже не ста­нет, он вдруг про­чтёт все кни­ги этих фи­ло­со­фов, и ему ста­нет по­нят­нее и серь­ёз­ность от­ца, и стрем­ле­ние объ­яс­нить ему, сы­ну, не­по­сти­жи­мые ве­щи, про­ис­хо­дя­щие в ми­ре, не­ис­чер­па­е­мость, глу­би­ну, не­объ­ят­ность ми­ра, по­знать ко­то­рый че­ло­век всег­да стре­мил­ся и всё же до кон­ца так и не су­мел. Эти кни­ги Гай­то про­чтёт уже в Харь­ко­ве, ку­да они пе­ре­едут с ма­мой…

Пер­вым по­тря­се­ни­ем бы­ла смерть сест­ры, с ко­то­рой Гай­то ещё не­дав­но иг­рал в её де­вичьи иг­ры, что­бы по­ра­до­вать ма­му: рас­са­жи­вал ку­кол за сто­лом, кор­мил их с ло­жеч­ки, вы­слу­ши­вал их че­рез де­ре­вян­ную тру­боч­ку, как док­тор.

А по­том умер отец, ко­то­рый умел так ра­до­вать­ся жиз­ни, при­ро­де, все­му окру­жа­ю­ще­му, об­ла­дав­ший не­дю­жин­ной си­лой — од­наж­ды он дер­жал ко­ляс­ку за зад­нюю ось, по­ка ме­ня­ли сло­ман­ное ко­ле­со, при этом ему при­хо­ди­лось и удер­жи­вать ло­ша­дей на мес­те, и на лбу его да­же не вы­сту­пи­ло ни ка­пель­ки по­та, лишь взду­лись жи­лы на вис­ках и на шее…

Умер, по-ви­ди­мо­му, от прос­ту­ды, а мо­жет быть, от грип­па, ко­то­рый ещё не уме­ли рас­поз­на­вать.

Гай­то впер­вые за­ду­мал­ся о спра­вед­ли­вос­ти. Он ис­кал от­ве­та у ма­мы, у дру­гих взрос­лых, на­ко­нец, в кни­гах. Раз­ве это спра­вед­ли­во, что его от­ца за­брал к се­бе Бог? Бо­гу при­над­ле­жат все лю­ди. А у них с ма­мой и сест­рой па­па один. Ве­ро­ят­но, стрем­ле­ние знать, по­стичь, разо­брать­ся во всём шло от от­ца. Как и стрем­ле­ние к пу­те­шест­ви­ям. Отец меч­тал по­ехать с сы­ном в даль­ние стра­ны, за мо­ря-оке­а­ны, но, увы, за мо­ре Гай­то от­пра­вит­ся поз­же уже без не­го. А отец со­вер­шил пу­те­шест­вие к мес­ту по­след­не­го пред­на­зна­че­ния в со­про­вож­де­нии ма­те­ри, не­сколь­ких родст­вен­ни­ков, успев­ших при­ехать сю­да, в но­вый для них го­род, Смо­лен­ск, не­мно­го­чис­лен­ных дру­зей и со­слу­жив­цев, под мел­кий хо­лод­ный до­ждь и сер­ди­тое за­вы­ва­ние вет­ра.

По­взрос­лев, Гай­то, вспо­ми­ная от­ца, раз­мыш­лял, по­че­му тот свя­зал се­бя с ле­сом, изу­че­ни­ем сис­те­мы ле­со­по­са­док, вы­ра­щи­ва­ния нуж­ных по­род в нуж­ных мес­тах, при том что его ин­те­ре­сом яв­лял­ся весь мир. Он мог быть фи­ло­со­фом, пуб­ли­цис­том, жур­на­лис­том, пу­те­шест­вен­ни­ком… Сколь­ко все­го не­ре­а­ли­зо­ван­но­го оста­лось. На­вер­ное, уже тог­да маль­чик за­ду­мал­ся, что каж­до­му че­ло­ве­ку да­на не од­на жизнь, а не­сколь­ко. Од­ну он про­жи­ва­ет для близ­ких, для зна­ко­мых, для оте­чест­ва, на­ко­нец, со­зда­вая ка­кие-то бла­га. А дру­гие — для се­бя, так, как ему хо­те­лось бы про­жить, или, по край­ней ме­ре, как он се­бе пред­став­ля­ет свою на­сто­я­щую жизнь. На са­мом-то де­ле это и есть его на­сто­я­щие жиз­ни. Но че­ло­век не всег­да успе­ва­ет их про­жить. Как его отец. И по­то­му вспо­ми­на­ют­ся лишь фраг­мен­ты, ку­соч­ки, оскол­ки этих дру­гих до кон­ца не про­жи­тых жиз­ней.

С от­цом бы­ло свя­за­но очень важ­ное вос­по­ми­на­ние. Гай­то, как и сес­тёр, ни­ког­да не уда­ля­ли из ком­на­ты в при­сут­ст­вии гос­тей. Лишь ког­да на­сту­па­ло вре­мя сна, мать по­ти­хонь­ку уво­ди­ла ре­бят в дет­скую. Отец счи­тал — и по это­му по­во­ду страст­но спо­рил с дядь­я­ми и тёть­я­ми — что на­хож­де­ние де­тей в ком­на­те во вре­мя раз­го­во­ров взрос­лых не толь­ко не вре­дит мо­ло­дым со­зда­ни­ям, но, на­про­тив, за­став­ля­ет ра­бо­тать быст­рее и чёт­че их мозг — пусть они, де­ти, поч­ти ни­че­го не по­ни­ма­ют, за­то не­ко­то­рые сло­ва по­па­да­ют в кла­до­вые их па­мя­ти, де­ти, ма­ши­наль­но слу­шая ин­то­на­ции, про­ни­ка­ют­ся ме­ло­ди­ей и рит­мом че­ло­ве­чес­кой ре­чи — а что мо­жет быть пре­крас­нее му­зы­ки язы­ка?..

Вско­ре пос­ле смер­ти от­ца Гай­то за­бо­лел. Вы­со­кая тем­пе­ра­ту­ра — око­ло со­ро­ка — дер­жа­лась не­сколь­ко дней. Маль­чик бре­дил. Он ви­дел страш­ные ры­ла — ка­баньи и още­рив­ши­е­ся волчьи мор­ды — клы­ки, клы­ки и клы­ки и бе­жав­шие по ним кро­ва­вые струи, — и ожив­шие, чёр­ные, как смо­ла, чер­ти (их маль­чик ви­дел на­ри­со­ван­ны­ми в ка­кой-то книж­ке) — и все они из­да­ва­ли жут­кие зву­ки, про­ни­зы­вав­шие и воз­дух, и сте­ны, и по­то­лок, и пол, и всё дви­га­лось, не оста­нав­ли­ва­лось на мес­те, ку­да-то ле­те­ло и иног­да воз­вра­ща­лось об­рат­но. Люст­ра на по­тол­ке, боль­шая и кра­си­вая, то вдруг на­чи­на­ла рас­ти и раз­ду­вать­ся, как воз­душ­ный шар — она ле­те­ла, но не вверх, а на са­мо­го Гай­то, и ему чу­ди­лось — вот-вот за­ду­шит сво­ей гро­ма­дой, то вдруг стре­ми­тель­но на­чи­на­ла уда­лять­ся, пре­вра­ща­ясь в ма­лень­кие бу­син­ки на ве­рёвоч­ках…

А по­том маль­чи­ку при­ви­де­лось как буд­то не­дав­нее и род­ное. Вот как об этом он по­ве­дал в ро­ма­не «Ве­чер у Клэр» (под име­нем Ко­ли здесь, ко­неч­но же, вы­сту­па­ет сам ав­тор): «Ин­дий­ский оке­ан, и жёл­тое не­бо над мо­рем, и чёр­ный ко­рабль, мед­лен­но рас­се­ка­ю­щий во­ду. Я стою на мос­ти­ке, ро­зо­вые пти­цы ле­тят над кор­мой, и ти­хо зве­нит пы­ла­ю­щий, жар­кий воз­дух. Я плы­ву на сво­ём пи­рат­ском суд­не, но плы­ву один. Где же отец? И вот ко­рабль про­хо­дит ми­мо ле­сис­то­го бе­ре­га: в под­зор­ную тру­бу я ви­жу, как сре­ди вет­вей мель­ка­ет круп­ный ино­хо­дец ма­те­ри и вслед за ним, раз­ма­шис­той, ши­ро­кой рысью идёт во­ро­ной ска­кун от­ца. Мы под­ни­ма­ем па­ру­са и дол­го едем на­рав­не с ло­шадьми. Вдруг отец по­во­ра­чи­ва­ет­ся ко мне: — Па­па, ку­да ты едешь? — кри­чу я. И глу­хой, да­ле­кий го­лос отве­ча­ет мне что-то не­по­нят­ное. — Ку­да? — пе­ре­спра­ши­ваю я. — Ка­пи­тан, — го­во­рит мне штур­ман, — это­го че­ло­ве­ка ве­зут на клад­би­ще. — Дейст­ви­тель­но, по жёл­той до­ро­ге мед­лен­но едет пус­той ка­та­фалк, без ку­че­ра: и бе­лый гроб блес­тит на солн­це. — Па­па умер! — кри­чу я. На­до мной на­кло­ня­ет­ся мать. Во­ло­сы её рас­пу­ще­ны, су­хое ли­цо страш­но и не­по­движ­но.
— Нет, Ко­ля, па­па не умер.
— Кре­пи­те па­ру­са и ни­че­го не бой­тесь! — ко­ман­дую я. — На­чи­на­ет­ся шторм!
— Опять кри­чит, — го­во­рит ня­ня.

Но вот, мы про­хо­дим Ин­дий­ский оке­ан и бро­са­ем якорь. Всё по­гру­жа­ет­ся в тем­но­ту: спят мат­ро­сы, спит бе­лый го­род на бе­ре­гу, спит мой отец в глу­бо­кой чер­но­те, где-то не­да­ле­ко от ме­ня, и тог­да ми­мо на­ше­го за­снув­ше­го ко­раб­ля тя­же­ло про­ле­та­ют чёр­ные па­ру­са Ле­ту­че­го Гол­ланд­ца».

Лишь креп­кий ор­га­низм, фи­зи­чес­кая за­кал­ка спас­ли Гай­то, по­то­му что борь­бу сра­зу с дву­мя за­бо­ле­ва­ни­я­ми не лю­бой ре­бёнок мог вы­дер­жать, а про­изо­шло имен­но это; к вет­ря­ной ос­пе до­ба­ви­лась и диф­те­рия. Мать не от­хо­ди­ла от по­сте­ли сы­на, сма­зы­вая вы­сы­пав­шие пу­зырь­ки ват­кой смо­чен­ной в спир­те. Маль­чи­ка до­ни­мал не­пре­кра­ща­ю­щий­ся зуд, и в бре­ду он ви­дел ту­чи ко­ма­ров впи­вав­ши­е­ся в ко­жу, лишь за­бот­ли­вые при­кос­но­ве­ния ма­те­рин­ских рук дейст­во­ва­ли успо­ка­ива­ю­ще и на не­ко­то­рое вре­мя Гай­то по­гру­жал­ся в глу­бо­кий, как ноч­ное гор­ное ущелье, сон, и тьма пол­ностью по­гло­ща­ла его.

А пос­ле выз­до­ров­ле­ния, со­всем ско­ро, на оси­ро­тев­шую семью Газ­да­но­вых об­ру­ши­лась но­вая бе­да: за­бо­ле­ла и умер­ла вто­рая сест­ра Гай­то. Маль­чик остал­ся вдво­ём с ма­терью. Ве­ра Ни­ко­ла­ев­на му­жест­вен­но взя­ла на се­бя бре­мя гла­вы семьи. Нуж­но бы­ло опре­де­лять­ся с судь­бой сы­на. По­со­ве­то­вав­шись с род­ны­ми, она ре­ши­ла, что ему сле­ду­ет по­сту­пить в Пет­ров­ский Пол­тав­ский ка­дет­ский кор­пус, на­пи­са­ла про­ше­ние, ука­зав, что бли­жай­шие родст­вен­ни­ки му­жа, её отец и дя­дя, не­сли во­ин­скую служ­бу и по­лу­чи­ли на­гра­ды за успеш­ные дейст­вия во вре­мя рус­ско-ту­рец­кой вой­ны 1877–1878 го­дов (ее дя­дя Дмит­рий Кон­стан­ти­но­вич Аба­ци­ев к то­му вре­ме­ни был ге­не­рал-май­о­ром, а поз­же по­лу­чил один из выс­ших во­ен­ных чи­нов, став ге­не­ра­лом от ка­ва­ле­рии).

Гай­то Газ­да­нов пос­ле эк­за­ме­нов был за­чис­лен в ка­дет­ский кор­пус. Ка­дет­ские кор­пу­са по­яви­лись в Рос­сии в 1732 го­ду как за­кры­тые сред­ние во­ен­но-учеб­ные за­ве­де­ния пре­иму­щест­вен­но для де­тей офи­це­ров, поз­же ту­да ста­ли по­сту­пать и де­ти дво­рян. Гай­то бла­го­да­ря сво­е­му про­ис­хож­де­нию имел пра­во по­ступ­ле­ния в ка­дет­ский кор­пус. Он ещё был слиш­ком мал, что­бы са­мо­му на­ме­чать бу­ду­щую карь­е­ру. По­ка что ре­ша­ла ма­ма. Ей, вдо­ве до­ста­точ­но круп­но­го к то­му вре­ме­ни чи­нов­ни­ка лес­но­го ве­дом­ст­ва, всё же труд­но бы­ло од­ной вы­рас­тить и вос­пи­тать сы­на, хо­тя она и по­лу­ча­ла пен­сию за Бап­пи, Ива­на Сер­ге­е­ви­ча. И по­то­му ка­дет­ский кор­пус пред­став­лял­ся ей наи­луч­шим вы­хо­дом: маль­чик по­лу­чит сред­нее во­ен­ное об­ра­зо­ва­ние, за­тем по­сту­пит в учи­ли­ще, ста­нет офи­це­ром — и его успе­хи бу­дут ра­до­вать серд­це ма­те­ри. В Рос­сии то­го вре­ме­ни су­щест­во­ва­ло двад­цать де­вять ка­дет­ских кор­пу­сов, и Пет­ров­ский Пол­тав­ский был од­ним из ста­рей­ших, а зна­чит и луч­ших.

Од­на­ко жёст­кая дис­цип­ли­на и мушт­ра не мог­ли прий­тись по ду­ше впе­чат­ли­тель­но­му и сво­бо­до­лю­би­во­му маль­чи­ку. Окру­жён­ный лю­бовью и за­бо­той в семье, где он рос и раз­ви­вал­ся до­воль­но са­мос­то­я­тель­но, Гай­то вос­при­нял стро­го рег­ла­мен­ти­ро­ван­ный рас­по­ря­док в кор­пу­се как по­ся­га­тельст­во на пра­во жить в со­от­вет­ст­вии с уже сфор­ми­ро­вав­шим­ся пред­став­ле­ни­я­ми и убеж­де­ни­я­ми.

Впо­следст­вии в ро­ма­не «Ве­чер у Клэр» пи­са­тель дал весь­ма яр­кую кар­ти­ну тех дней, что он про­вёл в кор­пу­се. Пол­та­ва здесь на­зва­на го­ро­дом Ти­мо­фе­е­вом. «…пом­ню си­не-бе­лую ре­ку, зе­ле­ные ку­щи Ти­мо­фе­е­ва и гос­ти­ни­цу, ку­да мать при­вез­ла ме­ня за две не­де­ли до эк­за­ме­нов», — пи­сал Газ­да­нов. И зе­лё­ные ку­щи, и ре­ка Вор­скла, впро­чем, не ка­са­лись жиз­ни ка­де­та Ге­ор­гия Газ­да­но­ва. Пре­по­да­ва­те­ли не от­ли­ча­лись до­сто­инст­ва­ми: «Учи­те­ля бы­ли пло­хие, ни­кто ни­чем не вы­де­лял­ся, за ис­клю­че­ни­ем пре­по­да­ва­те­ля ес­тест­вен­ной ис­то­рии, штат­ско­го ге­не­ра­ла, на­смеш­ли­во­го ста­ри­ка, ма­те­ри­а­лис­та и скеп­ти­ка».

Маль­чи­ка раз­дра­жал и кан­це­ляр­ский язык, ца­рив­ший в клас­сных ком­на­тах (он при­вык к чис­то­му, гра­мот­но­му, ли­те­ра­тур­но­му язы­ку, ка­ким го­во­ри­ли ро­ди­те­ли и близ­кие у них в до­ме), и на­ка­за­ние за ма­лей­шую про­вин­ность, и уси­лен­ное ре­ли­ги­оз­ное вос­пи­та­ние: «С ре­ли­ги­ей в кор­пу­се бы­ло стро­го: каж­дую суб­бо­ту и вос­кре­сенье нас во­ди­ли в цер­ковь: и это­му хож­де­нию, от ко­то­ро­го ни­кто не мог укло­нить­ся, я обя­зан был тем, что воз­не­на­ви­дел пра­во­слав­ное бо­го­слу­же­ние. Всё в нём ка­за­лось мне про­тив­ным: и жир­ные во­ло­сы туч­но­го дья­ко­на, ко­то­рый гром­ко смор­кал­ся в ал­та­ре, и пе­ред тем, как на­чи­нать служ­бу, быст­ро дёр­гал но­сом, про­чи­щал гор­ло ко­рот­ким каш­лем и лишь по­том глу­бо­кий бас его ти­хо ре­вел: бла­го­сло­ви, вла­ды­ко! — и то­нень­кий, смеш­ной го­лос свя­щен­ни­ка, отве­чав­ший из-за за­кры­тых цар­ских врат, об­леп­лен­ных по­зо­ло­той, ико­на­ми и толс­то­но­ги­ми, пло­хо на­ри­со­ван­ны­ми ан­ге­ла­ми с ме­лан­хо­ли­чес­ки­ми ли­ца­ми и тол­с­ты­ми гу­ба­ми:
— Бла­го­сло­вен­но цар­ст­во От­ца и сы­на и Свя­то­го Ду­ха, ны­не и при­сно и во ве­ки ве­ков…»

С пол­ным ос­но­ва­ни­ем мож­но счи­тать, что имен­но во вре­мя обу­че­ния в ка­дет­ском кор­пу­се за­ро­дил­ся газ­да­нов­ский скеп­ти­цизм (если не ни­ги­лизм) в от­но­ше­нии не толь­ко пра­во­сла­вия, но и ре­ли­гии в це­лом, ко­то­рый укре­пил­ся поз­же, ког­да он стал учить­ся в гим­на­зии.

Од­на­ко, ду­ма­ет­ся, что в при­ве­дён­ном опи­са­нии бо­го­слу­же­ния вос­по­ми­на­ния бы­ли под­креп­ле­ны и опы­том Льва Толс­то­го, ко­то­ро­го мо­ло­дой пи­са­тель пре­крас­но знал и лю­бил.

По сво­ей то­наль­нос­ти и смыс­лу газ­да­нов­ское опи­са­ние пе­ре­кли­ка­ет­ся с кар­ти­ной бо­го­слу­же­ния в тюрь­ме, ко­то­рую да­ёт Толс­той в трид­цать де­вя­той гла­ве пер­вой час­ти ро­ма­на «Вос­кре­се­ние»: «Сущ­ность бо­го­слу­же­ния со­сто­я­ла в том, что пред­по­ла­га­лось, что вы­ре­зан­ные свя­щен­ни­ком ку­соч­ки и по­ло­жен­ные в ви­но, при из­вест­ных ма­ни­пу­ля­ци­ях и мо­лит­вах, пре­вра­ща­ют­ся в те­ло и кровь Бо­га. Ма­ни­пу­ля­ции эти со­сто­я­ли в том, что свя­щен­ник рав­но­мер­но, не­смот­ря на то, что это­му ме­шал на­де­тый на не­го пар­чо­вый ме­шок, под­ни­мал обе ру­ки квер­ху и дер­жал их так, по­том опус­кал­ся на ко­ле­ни и це­ло­вал стол и то, что бы­ло на нём…

— „Из­ряд­но о пре­свя­тей, пре­чис­той и пре­бла­го­с­ло­вен­ной Бо­го­ро­ди­це“, — гром­ко за­кри­чал пос­ле это­го свя­щен­ник из-за пе­ре­го­род­ки, и хор тор­жест­вен­но за­пел, что очень хо­ро­шо про­слав­лять ро­див­шую Хрис­та без на­ру­ше­ния девст­ва де­ви­цу Ма­рию, ко­то­рая удос­то­е­на за это боль­шей чес­ти, чем ка­кие-то хе­ру­ви­мы, и боль­шей сла­вы, чем ка­кие-то се­ра­фи­мы. Пос­ле это­го счи­та­лось, что пре­вра­ще­ние со­вер­ши­лось, и свя­щен­ник, сняв сал­фет­ку с блюд­ца, раз­ре­зал се­ре­дин­ный ку­со­чек на­чет­ве­ро и по­ло­жил его сна­ча­ла в ви­но, а по­том в рот. Пред­по­ла­га­лось, что он съел ку­со­чек те­ла Бо­га и вы­пил гло­ток его кро­ви…

…Пос­ле это­го свя­щен­ник унёс чаш­ку за пе­ре­го­род­ку и, до­пив там всю на­хо­див­шу­ю­ся в чаш­ке кровь и съев все ку­соч­ки те­ла Бо­га, ста­ра­тель­но об­со­сав усы и вы­те­рев рот и чаш­ку, в са­мом ве­сёлом рас­по­ло­же­нии ду­ха, по­скри­пы­вая тон­ки­ми по­дош­ва­ми опой­ко­вых са­пог, бодры­ми ша­га­ми вы­шел из-за пе­ре­го­род­ки».

Впол­не воз­мож­но, что Газ­да­нов уже в пер­вый год обу­че­ния в ка­дет­ском кор­пу­се про­чи­тал ро­ман Льва Толс­то­го, хо­тя пря­мых ука­за­ний на то и не со­хра­ни­лось. Од­на­ко от­ри­ца­тель­ное от­но­ше­ние к во­ин­ской служ­бе, за­ро­див­ше­е­ся у не­го в кор­пу­се срод­ни то­му ко­то­рое вы­зре­ло у ге­роя Льва Толс­то­го кня­зя Не­хлю­до­ва.

Прав­да, их от­ли­ча­ло очень мно­гое. Гай­то был ещё маль­чик, Не­хлю­дов — зре­лый, во­ен­ный че­ло­век.

Для Газ­да­но­ва тяж­кой ока­за­лась и раз­лу­ка с ма­терью на дол­гие ме­ся­цы, и то оди­но­чест­во, ко­то­рое он ис­пы­тал в кор­пу­се, не­смот­ря на то, что его окру­жа­ла ог­ром­ная мас­са та­ких же, как он, ре­бят. Схо­дил­ся он с од­но­каш­ни­ка­ми труд­но. Кри­ти­чес­ки-иро­нич­ное от­но­ше­ние к ми­ру и лю­дям от­тал­ки­ва­ло от не­го мно­гих да­же в мо­ло­дос­ти; это его свойст­во со­хра­ня­лось всю жизнь, и по­то­му осо­бен­но близ­ких дру­зей у не­го не бы­ло, хо­тя впол­не дру­жес­кие, до­ве­ри­тель­ные свя­зи у не­го за­вя­зы­ва­лись не­ред­ко и про­дол­жа­лись дол­гие го­ды.

Единст­вен­ным до­сто­инст­вом кор­пу­са для се­бя Газ­да­нов счи­тал то, что здесь он на­учил­ся хо­ро­шо хо­дить на ру­ках.

В осталь­ном же, как он пи­сал в «Ве­че­ре у Клэр», «ка­дет­ский кор­пус мне вспо­ми­нал­ся как тя­жёлый, ка­мен­ный сон. Он всё ещё про­дол­жал су­щест­во­вать где-то в глу­би­не ме­ня, осо­бен­но хо­ро­шо я пом­нил за­пах вос­ка на пар­ке­те и вкус кот­лет с ма­ка­ро­на­ми, и как толь­ко я слы­шал что-ни­будь на­по­ми­на­ю­щее это, я тот­час пред­став­лял се­бе гро­мад­ные, тём­ные за­лы, ноч­ни­ки, дор­ту­ар, длин­ные но­чи и ут­рен­ний ба­ра­бан…» «Эта жизнь бы­ла тя­же­ла и бес­плод­на, — пи­сал да­лее Газ­да­нов, — и па­мять о ка­мен­ном оце­пе­не­нии кор­пу­са бы­ла мне не­при­ят­на, как вос­по­ми­на­ние о ка­зар­ме как тюрь­ме или о дол­гом пре­бы­ва­нии в Бо­гом за­бы­том мес­те, в ка­кой-ни­будь хо­лод­ной же­лез­но­до­рож­ной сто­рож­ке, где-ни­будь меж­ду Моск­вой и Смо­лен­ском, за­те­ряв­шей­ся в сне­гах, в без­люд­ном мо­роз­ном прост­ранст­ве».

Об­ра­тим вни­ма­ние на пер­вые сло­ва это­го пас­са­жа. А те­перь про­чтём из три­над­ца­той гла­вы пер­вой час­ти ро­ма­на «Вос­кре­се­ние»: «Во­ен­ная служ­ба во­об­ще раз­вра­ща­ет лю­дей, ста­вя по­сту­па­ю­щих в неё в усло­вия со­вер­шен­ной празд­нос­ти, то есть от­сут­ст­вия ра­зум­но­го и по­лез­но­го тру­да, и осво­бож­дая их от об­щих че­ло­ве­чес­ких обя­зан­нос­тей, вза­мен ко­то­рых вы­став­ля­ет толь­ко услов­ную честь пол­ка, мун­ди­ра, зна­ме­ни и, с од­ной сто­ро­ны, без­гра­нич­ную власть над дру­ги­ми людь­ми, а с дру­гой — раб­скую по­кор­ность выс­шим се­бя на­чаль­ни­кам.

Но ког­да к это­му раз­вра­ще­нию во­об­ще во­ен­ной служ­бы, с сво­ей честью мун­ди­ра, зна­ме­ни, сво­им раз­ре­ше­ни­ем на­си­лия и убийст­ва, при­со­еди­ня­ет­ся ещё и раз­вра­ще­ние бо­гат­ст­ва и бли­зос­ти об­ще­ния с цар­ской фа­ми­ли­ей, как это про­ис­хо­дит в сре­де из­бран­ных гвар­дей­ских пол­ков, в ко­то­рых слу­жат толь­ко бо­га­тые и знат­ные офи­це­ры, то это раз­вра­ще­ние до­хо­дит у лю­дей под­пав­ших ему, до со­сто­я­ния пол­но­го су­мас­шест­вия эго­из­ма».

Впол­не ве­ро­ят­но, что ка­дет Газ­да­нов мог к то­му вре­ме­ни про­чи­тать и по­лу­чив­шую мир­ское рас­прост­ра­не­ние по­весть А. Куп­ри­на «По­еди­нок».

Так или ина­че, но ре­ше­ние за­брать сы­на из ка­дет­ско­го кор­пу­са бы­ло при­ня­то Ве­рой Ни­ко­ла­ев­ной под ог­ром­ным дав­ле­ни­ем сы­на. Гай­то не хо­тел и, оче­вид­но, пси­хо­ло­ги­чес­ки не мог вы­дер­жать бес­по­лез­ное и без­ра­дост­ное пре­бы­ва­ние в ка­зар­мен­но-за­мкну­той ду­хов­но бед­ной об­ста­нов­ке.

Яр­кие и ха­рак­тер­ные эпи­зо­ды, пе­ре­да­ю­щие по­всед­нев­ный быт ка­дет­ско­го кор­пу­са, об­ра­зы ка­дет и пре­по­да­ва­те­лей, со­зда­ва­е­мые ла­ко­нич­ны­ми штри­ха­ми, вы­ра­жа­ю­щи­ми са­мую их суть, ав­тор­ские рас­суж­де­ния, в ко­то­рых он стре­мит­ся объ­яс­нить и собст­вен­ный ха­рак­тер и ха­рак­те­ры и вза­и­мо­от­но­ше­ния дру­гих ге­ро­ев — это лишь ма­лая часть тех осо­бен­нос­тей про­зы Газ­да­но­ва, ко­то­рые мы об­на­ру­жи­ва­ем в ро­ма­не «Ве­чер у Клэр», по­зво­ля­ют нам сде­лать впол­не вес­кое до­пу­ще­ние, что ли­те­ра­тур­ным пред­шест­вен­ни­ком и учи­те­лем Газ­да­но­ва был Лев Толс­той, а не Мар­сель Пруст, как про­воз­гла­ша­ли пер­вые ре­цен­зен­ты про­из­ве­де­ний Газ­да­но­ва.

На сле­ду­ю­щий же год мать пе­ре­ез­жа­ет в Харь­ков и от­да­ёт его во 2-ю харь­ков­скую гим­на­зию, уче­ни­ком ко­то­рой он и встре­ча­ет на­ча­ло Пер­вой ми­ро­вой вой­ны.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru 

Журнал «Вторник» © 2020