Детская комната

Freckes
Freckes

Руслан Дзкуя

Книжечка

У ма­лень­ко­го Ан­то­ши был де­душ­ка, очень хо­ро­ший. Жи­ли они да­ле­ко­ва­то, на раз­ных кон­цах го­ро­да, так что час­то ви­деть­ся не по­лу­ча­лось, и Ан­то­ша ску­чал. У де­душ­ки всег­да бы­ла с со­бой ко­роб­ка ле­ден­цов, и, ког­да он при­хо­дил, обя­за­тель­но уго­щал вну­ка. А ещё рас­ска­зы­вал что-ни­будь ин­те­рес­ное.

Чем де­душ­ка за­ни­мал­ся рань­ше, ког­да хо­дил на ра­бо­ту, а не си­дел на пен­сии, Ан­то­ша не знал, да и не спра­ши­вал. О де­душ­ке все го­во­ри­ли: мас­тер. Он и, прав­да, мог сде­лать что угод­но, и пол­ку по­ве­сить, и вы­клю­ча­тель по­чи­нить. Да­же Ан­то­ши­ну же­лез­ную до­ро­гу, на ко­то­рую па­па ру­кой мах­нул, су­мел за­пус­тить.

Де­душ­ка был вы­со­кий и ху­дой, с уса­ми. Ког­да он пил чай, усы обя­за­тель­но по­па­да­ли в чаш­ку, и по­том их при­хо­ди­лось про­ма­ки­вать. Это бы­ло очень смеш­но. Де­душ­ка лю­бил бе­лые ру­баш­ки и но­сил чёр­ную курт­ку со мно­жест­вом кар­ма­нов. В каж­дом ле­жа­ло что-то осо­бен­ное. Ан­то­ша са­дил­ся ря­дом с де­дом и на­чи­нал ты­кать паль­цем, что­бы по­нять, что там. В од­ном бы­ла за­пис­ная книж­ка с руч­кой, в дру­гом — таб­лет­ки, в треть­ем — ка­кие-то ка­меш­ки…
— Нра­вит­ся? — спра­ши­вал де­душ­ка.
— Очень.
— Лад­но, — усме­хал­ся дед. — От­пи­шу те­бе по­том…

Что это зна­чи­ло — «от­пи­шу по­том», — бы­ло не­по­нят­но, но спра­ши­вать Ан­то­ша стес­нял­ся.

Ле­том Ан­то­ша и де­душ­ка по­еха­ли на да­чу. Спа­ли они на ве­ран­де, ря­дыш­ком. Де­душ­ка — на ди­ван­чи­ке, Ан­то­ша — на рас­кла­душ­ке. Ут­ром ди­ван­чик всег­да ока­зы­вал­ся пу­с­тым. Это по­то­му что де­душ­ка вста­вал ра­но-ра­но, ед­ва све­та­ло, и шёл ло­вить ры­бу. Ан­то­ша ско­рее вска­ки­вал и, да­же не умыв­шись, бе­жал на ре­ку, де­ду на­встре­чу. Иног­да он встре­чал его по­се­ре­ди­не до­ро­ги, на лес­ной тро­пин­ке. Пер­вым де­лом он про­ве­рял, что там у де­душ­ки в вед­ре, ка­кой улов, а за­тем они ша­га­ли об­рат­но. А бы­ва­ло, Ан­то­ша успе­вал до­бе­жать до реч­ки (ну, это если он про­сы­пал­ся чуть рань­ше), и тог­да они си­де­ли ря­дыш­ком и ло­ви­ли ры­бу вмес­те. Ан­то­ша знал, что во вре­мя рыб­ной лов­ли на­до мол­чать, и не при­ста­вал к де­ду с раз­го­во­ра­ми, толь­ко иног­да взды­хал, ког­да уж очень хо­те­лось о чём-ни­будь спро­сить.

Де­душ­ка ни­ког­да не го­во­рил о том, что при­ро­да пре­крас­на и на­доб­но ей лю­бо­вать­ся, прос­то он с удо­вольст­ви­ем смот­рел во­круг. И со вре­ме­нем Ан­то­ша то­же стал за­ме­чать, как кра­си­во све­тит­ся ле­сок на дру­гом бе­ре­гу, как да­ле­ко вид­на ре­ка, ко­то­рая ви­лась и ви­лась, слов­но по­во­ра­чи­ва­ясь сбо­ку на бок. Ле­вее, вверх по те­че­нию, сто­я­ла де­рев­ня, и слыш­но бы­ло, как там по­ют пе­ту­хи, а так всё бы­ло ти­хо, толь­ко стре­ко­зы но­си­лись, как ог­ла­шен­ные.
— Здесь и сто лет на­зад так же бы­ло, — го­во­рил дед. — Вот что здо­ро­во…

Внук со­глас­но взды­хал…

Рыб­ная лов­ля бы­ла лю­би­мым за­ня­ти­ем де­душ­ки. Ан­то­ша, на­вер­ное, ска­зал бы «страстью», если бы знал это сло­во. Дед при­вёз с со­бой хо­ро­шую фин­скую удоч­ку, но уже здесь, на мес­те, на­шёл под­хо­дя­щий ореш­ник и вы­ре­зал се­бе ещё од­но уди­ли­ще. С ры­бой он не це­ре­мо­нил­ся — от­но­сил­ся к ней как к до­бы­че. С крюч­ка сни­мал ак­ку­рат­но, но дер­жал креп­ко, при­го­ва­ри­вая: «Брось, не вы­сиг­нешь». Дед счи­тал охо­ту и ры­бал­ку нор­маль­ным муж­ским де­лом, нуж­ным для про­пи­та­ния, а рас­суж­де­ний ти­па «жал­ко рыб­ку» не при­зна­вал. Он сам ва­рил спе­ци­аль­ную ка­шу и при­карм­ли­вал ры­бу, толь­ко чер­вя­ков ко­пать по­ру­чал Ан­то­ше, да и то для то­го, что­бы из­ба­вить его от брез­гли­вос­ти.

Как-то раз, ког­да они си­де­ли на бе­ре­гу, к ним буд­то бы не­взна­чай при­шёл кот. Он устро­ил­ся в сто­рон­ке и по­на­ча­лу вёл се­бя смир­но, а по­том, улу­чив мо­мент, по­лез в вед­ро с ры­бой.
— Ку­да! — с воз­му­ще­ни­ем за­во­пил Ан­то­ша.

Кот още­рил­ся и злоб­но за­ши­пел. Дед не дви­нул­ся с ме­с­та: на­блю­дал, что бу­дет де­лать внук. А он, ухва­тив ка­кую-то су­ко­ва­тую пал­ку, по­бе­жал пря­мо на вра­га. И то­му при­шлось уби­рать­ся об­рат­но. Дед был до­во­лен.

Боль­ше все­го Ан­то­ше нра­ви­лось раз­гля­ды­вать. Что угод­но. Ка­му­шек, ра­куш­ка, божья ко­ров­ка, стёк­лыш­ко, му­ра­вей — всё это бы­ли для не­го пред­ме­ты боль­шо­го и ещё ма­ло зна­ко­мо­го ми­ра, ко­то­рый он не умел де­лить на жи­вой и не­жи­вой. Де­душ­ке это бы­ло по ду­ше. Будь он фи­ло­соф, он бы ска­зал, что со­зер­ца­ние по­мо­га­ет по­нять, как устро­е­на жизнь. Но дед го­во­рил про­ще: «Гля­ди, как всё склад­но…»

Рыб­ки пред­став­ля­ли для Ан­то­ши осо­бен­ный ин­те­рес. Он всё хо­тел по­нять, как они там жи­вут, под во­дой. Реч­ка, где дед си­дел с удоч­кой, бы­ла не­глу­бо­кой, но тём­ной, так что Ан­то­ша, как ни вгля­ды­вал­ся, ни­ка­ких ры­бок раз­гля­деть не мог. Толь­ко жу­ки пол­за­ли по вод­ной по­верх­нос­ти с уди­ви­тель­ной лов­костью. Дед за­ме­тил.
— Хо­чешь по­смот­реть, что под во­дой? — спро­сил он.
— Да, — ото­звал­ся Ан­то­ша, — хо­чу. А как?

Дед со­брал удоч­ки, сло­жил всё ак­ку­рат­но на бе­ре­гу и ос­то­рож­но спус­тил­ся к во­де.
— Смот­ри!

Дед за­драл шта­ны вы­ше ко­лен, за­шёл ту­да, где бы­ло чуть по­глуб­же, лов­ко на­кло­нил­ся и — опус­тил го­ло­ву под во­ду. Он вер­тел го­ло­вой вле­во и впра­во, яв­но что-то раз­гля­ды­вая.
— Ух, ты, — вы­дох­нул Ан­то­ша и то­же по­бе­жал вниз.

Он был в шор­тах, так что ему все­го и на­до бы­ло — ски­нуть сан­да­ли­ки, и мож­но бы­ло лезть в реч­ку. Че­рез ми­ну­ту оба они сто­я­ли, как стра­у­сы — го­ло­вой вниз, и та­ра­щи­лись на что-то там вни­зу. Воз­дух у Ан­то­ши ско­ро кон­чил­ся, и он вы­ле­тел на­верх, хва­тая ртом.
— Вот это да, — толь­ко и мог он ска­зать.

Дед по­том по­ка­зал Ан­то­ше, как ша­рить под кам­нем и под ко­ря­гой, где мо­гут пря­тать­ся ра­ки, а то и на­лим. Во­об­ще-то ре­чуш­ка бы­ла ма­лень­кая, шуст­рая, ни­че­го та­ко­го тут не во­ди­лось, но дед объ­яс­нял, что это не­важ­но:
— Ты, глав­ное, умей, а уж по­том это как-ни­будь при­го­дит­ся.

Каж­дое ут­ро ма­ма жда­ла Ан­то­шу к зав­тра­ку в де­вять ча­сов. Она при­да­ва­ла боль­шое зна­че­ние по­ряд­ку: он был це­нен для неё сам по се­бе, как не­кое ор­га­ни­зу­ю­щее на­ча­ло, — так она го­во­ри­ла. А дед с реч­ки не спе­шил. У не­го всег­да был с со­бой тер­мос с чаем и два бу­тер­бро­да с сы­ром, так что без ов­ся­ной ка­ши он лег­ко мог обой­тись.

Дед объ­яс­нял Ан­то­ше:
— Лю­ди есть не уме­ют. Едят, едят, по­ка сы­тость не по­чувст­ву­ют, ну и объ­еда­ют­ся, ко­неч­но. А ты съешь не­мно­го и по­си­ди, по­до­жди, ког­да пер­вый го­лод уй­дёт. Тог­да и пой­мёшь, сколь­ко те­бе на­до…

Ан­то­ша так про­бо­вал (ког­да тер­пе­ния хва­та­ло): дейст­ви­тель­но, ешь мень­ше, а не го­лод­ный, и жи­вот ни­ког­да не бо­лит.

Ан­то­ше нра­ви­лось за­ку­сы­вать с де­дом на бе­ре­гу и со­всем не хо­те­лось бе­жать об­рат­но, но он знал, что ма­ма бу­дет не­до­воль­на, а ведь она же, в кон­це кон­цов, для не­го всё это де­ла­ет — и ка­шу, и чи­с­тые но­соч­ки, и во­об­ще, ро­жа­ла его на бе­лый свет.

К ма­ме час­то об­ра­ща­лись «де­воч­ка», и Ан­то­ше нра­ви­лось по­прав­лять: «Это не де­воч­ка, а моя ма­ма». Она бы­ла строй­ная и ху­день­кая, с чёр­ны­ми, ко­рот­ко стри­жен­ны­ми во­ло­са­ми. Гла­за у неё бы­ли боль­шие, ка­рие: стро­гие или вни­ма­тель­ные, а, ког­да она сер­ди­лась, Ан­то­ша ки­дал­ся к ней и за­кры­вал их ла­дош­ка­ми.

Смех у неё был за­ме­ча­тель­ный, счаст­ли­вый. Ан­то­ша лю­бил его боль­ше все­го на све­те, и дед всег­да улы­бал­ся, ког­да слы­шал, как она сме­ёт­ся. Ко­неч­но, у ма­мы слу­ча­лось раз­ное на­стро­е­ние, и дед, бы­ва­ло, го­ло­вой ка­чал: «Ска­зу­е­мое — не­пред­ска­зу­е­мое…» А во­об­ще, всё здо­ро­во бы­ло. Толь­ко па­па на да­чу со­всем не при­ез­жал, но это по­то­му, что он в ка­кую-то даль­нюю ко­ман­ди­ров­ку уехал, мо­жет быть, да­же до осе­ни…

Лет­ний день на да­че длит­ся дол­го, и ма­ма ста­ра­лась, что­бы Ан­то­ша по­боль­ше успе­вал. Он не толь­ко бе­гал по ле­су — уби­рал­ся на ве­ран­де, иг­рал с со­сед­ской де­воч­кой, хо­дил с де­дом в ма­га­зин и за во­дой, книж­ку чи­тал, ого­род по­ли­вал из шлан­га и да­же мыл по­су­ду.

Ма­ма го­во­ри­ла:
— Я всё са­ма де­лаю. Ни на ко­го-то не рас­счи­ты­ваю. И ты дол­жен быть та­ким.

А по­том до­бав­ля­ла:
— Так лег­че.

Ан­то­ша взды­хал: ему бы­ло не­по­нят­но, о чём го­во­рит ма­ма.

Ан­то­ше нра­ви­лось ва­лять­ся под яб­ло­ней и смот­реть в не­бо. Прос­то так. Он да­же не ду­мал ни о чём: смот­рел вверх, и всё. Иног­да он ви­дел, как вы­со­ко-вы­со­ко ле­тит са­мо­лёт. Его не бы­ло слыш­но, толь­ко боль­шая бе­лая по­ло­са тя­ну­лась, как след на во­де за ка­те­ром. Ан­то­ше бы­ло хо­ро­шо, но вдруг на ду­ше его ста­но­ви­лось пе­чаль­но. Мель­ка­ла стран­ная и са­мо­му ему не­по­нят­ная мысль, что всё про­хо­дит, и это ле­то то­же прой­дёт, а что там даль­ше? Он не умел ещё вы­ра­зить эту тос­ку сло­ва­ми, она прос­то вхо­ди­ла в его серд­це, и ему бес­при­чин­но хо­те­лось пла­кать.

Ма­ма в ос­нов­ном за­ни­ма­лась цве­та­ми. Она неж­но уха­жи­ва­ла за ни­ми, дёр­га­ла трав­ку, по­ли­ва­ла из ле­еч­ки и да­же на­пе­ва­ла ка­кие-то пе­сен­ки, че­го обыч­но не де­ла­ла.

Дед ко­пал­ся на ого­ро­де. Пос­ле обе­да он ло­жил­ся вздрем­нуть, на пол­ча­си­ка, не боль­ше, а под­няв­шись, на­ли­вал хо­лод­ную во­ду в таз и умы­вал ли­цо, ру­ки по пле­чи, про­ти­рал грудь.

У де­да не бы­ло рас­пи­са­ния. Он мог ко­пать гряд­ку и вдруг, услы­шав, как по­ёт птич­ка, оста­нав­ли­вал­ся и сто­ял, слу­шал, опер­шись на ло­па­ту. Ан­то­ша тут же бе­жал к не­му.
— Это кто?
— Си­ни­ца, — отве­чал дед. — Вон она си­дит, смот­ри.
— Как же это? — удив­лял­ся внук. — Она ведь жёл­тая.
— А ты по­слу­шай, че­го она по­ёт. «Син-син-цы, син-син-цы». Вот и си­ни­ца.

Ан­то­ша не­до­вер­чи­во смот­рел на де­душ­ку. Вро­де не сме­ёт­ся.

Бы­ва­ло, услы­шав, как сту­чит дя­тел, дед бро­сал все де­ла и шёл ис­кать, где, на ка­ком де­ре­ве он си­дит. Ан­то­ша то­же с ним, ко­неч­но. И они дол­го бро­ди­ли по ле­су, ос­то­рож­но сле­дуя за дят­лом, ко­то­рый не об­ра­щал на них осо­бо­го вни­ма­ния, а прос­то ис­кал се­бе про­пи­та­ния. Ещё дед лю­бил слу­шать ку­куш­ку.
— В мо­ём воз­рас­те ку­куш­ка обе­ща­ет толь­ко хо­ро­шее, — го­во­рил он.

Ан­то­ша не по­ни­мал.
— Про­ку­ку­ет она пять раз — уже не­пло­хо, — объ­яс­нял дед. — А если де­сять, так осо­бое спа­си­бо. Ну, а пос­ле двад­ца­ти я уже не слу­шаю: знаю, что врёт. В об­щем, хо­ро­шая пти­ца ку­куш­ка.

Ан­то­ша хо­тел об­нять де­да, но стес­нял­ся. Он был, ко­неч­но, свой и прос­той, но та­кие неж­нос­ти со­всем не лю­бил.

У де­душ­ки всё по­лу­ча­лось склад­но. Вот он ва­рит уху. Сна­ча­ла ста­вит од­ну каст­рюль­ку — в ней кар­тош­ка, мор­ков­ка, лук. По­том дру­гую — там ры­ба. Вто­рую кон­фор­ку но­вой спич­кой ни­ког­да не за­жи­га­ет: ста­рую лов­ко под­па­ли­ва­ет с дру­го­го кон­ца. Не то что­бы эко­но­мит, а прос­то за­чем лиш­нюю спич­ку жечь? Как вски­пит во­да, дед ры­бу вы­тас­ки­ва­ет, ко­жу сни­ма­ет, кос­ти вы­би­ра­ет и — к мор­ков­ке с кар­тош­кой, до­ва­ри­вать­ся. Здо­ро­во по­лу­ча­ет­ся, вкус­но.

А ещё дед умел во­вре­мя ска­зать что нуж­но. Ког­да ма­ма вы­го­ва­ри­ва­ла Ан­то­ше за что-то, он на­ду­вал­ся и ухо­дил с не­счаст­ным ви­дом. Дед го­ло­вой ка­чал:
— Ан­то­ша, оби­жать­ся на­до, ког­да те­бя хо­тят оби­деть.

Ну ведь и прав­да.

Ве­че­ром дед ста­вил са­мо­вар. Был у них на да­че ста­рень­кий, уце­лев­ший в са­мое не­спо­кой­ное вре­мя, по­то­му что дед его на зи­му на чер­да­ке пря­тал. Ан­то­ша ши­шек на­би­рал, ве­точ­ки ло­мал, что­бы они про­ле­за­ли в же­лез­ное гор­ло, го­то­вил ще­поч­ки и бу­ма­гу на рас­топ­ку, а по­том слу­шал, как са­мо­вар петь на­чи­на­ет. Он был хоть и ста­рый, а с го­но­ром, и пос­ле то­го, как дед его на­чис­тил, стал вы­гля­деть над­мен­но, слов­но да­вая по­нять, что они без не­го ни­ку­да — да­же чаю по­пить не смо­гут.

По­ка ужи­на­ли, чай пи­ли, ма­ма и дед раз­го­ва­ри­ва­ли. И ма­ма с де­дом всег­да не со­гла­ша­лась. А по­че­му — не­по­нят­но.
— Как бу­дет, так и бу­дет, — го­во­рил де­душ­ка. — Вот та­кой мой под­ход к жиз­ни.
— А я так не хо­чу, — отве­ча­ла ма­ма. — И я обя­за­тель­но вы­бе­русь, вот уви­дишь.
— По­смот­рим, — по­жи­мал тот пле­ча­ми.

Ма­ма и дед бы­ли очень по­хо­жи ха­рак­те­ром: оба не­у­ступ­чи­вые. Толь­ко дед, как че­ло­век по­жив­ший, усме­хал­ся и мол­чал, ког­да бы­ло что-то не по не­му, а ма­ма вспы­хи­ва­ла. Будь Ан­то­ша по­стар­ше, он бы по­нял, что как раз так всег­да и бы­ва­ет: лю­дям род­ным и оди­на­ко­вым слож­нее все­го до­го­во­рить­ся, и они бьют­ся друг о дру­га, при­чи­няя боль. Но Ан­то­ша был мал для та­ких со­о­бра­же­ний.

Ма­ма сер­ди­лась:
— Не хо­чу я ни­че­го за­но­во на­чи­нать. Ну не мо­гу я боль­ше тер­петь это нытьё бес­ко­неч­ное… Мне про­ще ни­как…

Дед мол­чал.
— Гос­по­ди, гос­по­ди, — ма­ма бра­лась ру­ка­ми за го­ло­ву. — Иной раз ду­ма­ешь, лад­но, пус­кай. А по­том как пред­став­лю, что это на­всег­да…

Дед взды­хал:
— Да брось. Ка­кой там на­всег­да… Огля­нуть­ся не успе­ешь — всё про­свис­тит. Бу­дешь вспо­ми­нать, че­го спо­ри­ли, че­го друг дру­гу до­ка­зы­ва­ли, да не вспом­нишь…

Те­ле­ви­зор на да­че ма­ма не при­зна­ва­ла, но дед по это­му по­во­ду и не пе­ча­лил­ся. Он от­лич­но управ­лял­ся с те­ле­фо­ном: лен­ту лис­тал, но­вос­ти про­смат­ри­вал, а иног­да на­уш­ни­чек до­ста­вал — что-то слу­шал. И сно­ва раз­го­вор за­во­дил. Го­во­рил, что один хо­чет быть хо­зя­и­ном жиз­ни, а дру­гой, вот как он, — хо­зя­и­ном сам се­бе. И впол­не это­го до­воль­но, и не на­до ни­ку­да лезть. Ма­ма опять воз­ра­жа­ла:
— Ну да они — как хо­тят, а ты — ни­ку­да не суй­ся.
— Так-то оно так, — со­гла­шал­ся дед. — Обид­но бы­ва­ет. Толь­ко я точ­но знаю: вся­кое пе­ре­уст­ройст­во на­чи­на­ет­ся с рас­стройст­ва. А я уж это­го по­ви­дал…

Ле­то шло не­спеш­но, без осо­бых со­бы­тий. У каж­до­го бы­ли свои де­ла, пусть и не слиш­ком об­ре­ме­ни­тель­ные, толь­ко ма­ма пе­ред сном уса­жи­ва­лась в ком­нат­ке по­ра­бо­тать: книж­ки на сто­ле рас­кла­ды­ва­ла, чи­та­ла, вы­пи­сы­ва­ла что-то в кра­си­вую толс­тую тет­рад­ку. Дед то­же спать не спе­шил. Смот­рел, что­бы внук умыл­ся, по­том сказ­ки ему чи­тал. Уже ког­да тот укла­ды­вал­ся, он остав­лял се­бе кро­хот­ную лам­поч­ку и то­же что-то пи­сал, усев­шись на сво­ём ди­ван­чи­ке. Сно­ва под­ни­мал­ся — на кух­ню шёл, ещё раз чай пил. Дед не лю­бил ночь. Он го­во­рил, что ночь — враг ста­ри­ков. Она за­би­ра­ет у них остав­ши­е­ся ча­сы. А по­том — их са­мих.

В на­ча­ле ав­гус­та, на Иль­ин день, по­ла­га­ет­ся за­кан­чи­вать с ку­па­ни­ем. У ма­мы да­же был ка­лен­да­рик, где она вто­рое чис­ло крас­ным по­ме­ти­ла. Но жа­ра сто­я­ла, слов­но июнь на дво­ре, и Ан­то­ша с де­душ­кой не слу­ша­лись: всё так же хо­ди­ли на ре­ку — ры­бок раз­гля­ды­вать. Од­наж­ды, ког­да Ан­то­ша сто­ял, за­су­нув го­ло­ву под во­ду, его уви­де­ла ма­ма. Она как раз до­ва­ри­ла суп и по­шла к реч­ке, про­гу­лять­ся и со­брать бу­ке­тик цве­тов. Сна­ча­ла она уви­де­ла зна­ко­мые крас­ные шор­ты, по­том по­явил­ся её сын, мок­рый, гряз­ный и страш­но до­воль­ный. Это про­из­ве­ло на ма­му силь­ное впе­чат­ле­ние.

Всё бы ни­че­го, но уже к ве­че­ру у Ан­то­ши под­ня­лась тем­пе­ра­ту­ра и его ста­ло тош­нить.
— Ты на­гло­тал­ся гряз­ной во­ды, — вы­го­ва­ри­ва­ла ма­ма. — И вот ре­зуль­тат. На­до ду­мать, что де­ла­ешь, — об­ра­ща­лась она сра­зу к дво­им, Ан­то­ше и де­душ­ке.

Те мол­ча­ли.

Ночь бы­ла тя­жёлая. Тем­пе­ра­ту­ра лез­ла под со­рок, Ан­то­ша пла­кал. Ма­ма си­де­ла с ним до ут­ра, ме­ня­ла ему спир­то­вые по­вяз­ки на ру­ках, всё вре­мя да­ва­ла пить. Дед то­же су­е­тил­ся ря­дом. По­да­вал ле­кар­ст­ва, вски­пя­тил во­ду и морс ягод­ный при­го­то­вил. По­том Ан­то­ша уснул и про­снул­ся бодрым, хо­тя и очень сла­бым. Тем­пе­ра­ту­ра бы­ла трид­цать шесть и де­вять, и это зна­чи­ло, что к ве­че­ру она сно­ва по­ле­зет. Так и вы­шло. К пя­ти ча­сам сно­ва бы­ло трид­цать во­семь и пять. Толь­ко на тре­тий день Ан­то­ше по­лег­ча­ло. Он был еще блед­нень­кий, но гла­за уже блес­те­ли. Дед вы­гля­дел ху­же всех. Осу­нул­ся, под гла­за­ми чёр­ные кру­ги. Он всё де­лал мол­ча. И ма­ма то­же мол­ча­ла.

На пя­тый день дед за­со­би­рал­ся до­мой.
— Ты ку­да, де­да? — уди­вил­ся Ан­то­ша.

Он чувст­во­вал се­бя со­всем хо­ро­шо, и всё про­ис­шед­шее по­сте­пен­но ухо­ди­ло из па­мя­ти.
— Да по­ра, — отве­чал де­душ­ка. — Де­ла у ме­ня кой-ка­кие в го­ро­де. Да ведь и вы ско­ро вер­не­тесь…

Ут­ром, ког­да Ан­то­ша про­снул­ся, ди­ван­чик де­да был убран. Но он как-то сра­зу по­нял, что дед не на реч­ке — прав­да, уехал. На сто­ли­ке ле­жа­ла са­мо­дель­ная книж­ка: не­сколь­ко лис­тов пис­чей бу­ма­ги, сло­жен­ных вчет­ве­ро, раз­ре­зан­ных и скле­ен­ных. По­верх — за­пис­ка.

«По­смот­ри, Ан­то­ша, что я на­пи­сал. Хо­ро­шо бы те­бе на­учить­ся ри­со­вать. Ты бы тог­да рас­кра­сил этих ры­бок.
Де­душ­ка».


По­се­ре­ди­не пер­во­го лис­та, об­лож­ки, бы­ло круп­ным де­душ­ки­ным по­чер­ком на­пи­са­но: КНИ­ЖЕЧ­КА. Ан­то­ша пе­ре­лист­нул стра­ни­цу. Там бы­ли ма­лень­кие, в не­сколь­ко строк, рас­ска­зи­ки, так­же на­пи­сан­ные от ру­ки. И прос­тень­кие ри­сун­ки, ко­то­рые дейст­ви­тель­но мож­но бы­ло рас­кра­ши­вать. Вот пес­карь, вот уса­тый на­лим, вот ка­рась… Ан­то­ша на­чал чи­тать.

«Ум­ные лю­ди зна­ют: нет боль­ше­го удо­вольст­вия, чем лю­бо­вать­ся под­вод­ным цар­ст­вом и его мол­ча­ли­вы­ми оби­та­те­ля­ми. В мо­рях и оке­а­нах, в ре­ках и озёрах, в пру­дах и да­же ручь­ях — всю­ду вы уви­ди­те рыб уди­ви­тель­ной кра­со­ты. У каж­дой своя жизнь и свой ха­рак­тер. Од­на го­то­ва сло­пать ко­го угод­но, дру­гая спря­та­лась под ко­ря­гу и ни о чём боль­ше не меч­та­ет. Че­ло­век то­же хо­рош: нет бы прос­то смот­реть и ра­до­вать­ся. А если уж ло­вить — так удоч­кой. Нет, при­ду­мал ты­ся­чу вся­ких хит­рос­тей, что­бы об­ма­нуть бес­сло­вес­ных сво­их брать­ев. Ну да лад­но, мы сей­час не об этом. Мы — о са­мих ры­бах. О том, ка­кие они. С ка­ки­ми по­вад­ка­ми. Где жи­вут. Чем пи­та­ют­ся. По­верь, Ан­то­ша, нет ни­че­го ин­те­рес­нее, чем на­блю­дать их жизнь.

ЩУ­КА

У щу­ки та­кой вид, слов­но она не до­ела и ду­ма­ет, че­го бы ещё пе­ре­хва­тить. Го­во­рят, имя её по­шло от сло­ва „щуп­лый“. Не­уди­ви­тель­но. Жад­ная, не­уго­мон­ная, она всег­да го­то­ва бро­сить­ся на до­бы­чу. Щу­ка обыч­но бы­ва­ет дли­ной пол­мет­ра, а ве­сит ки­ло­грам­ма пол­то­ра. Но встре­ча­ют­ся осо­би боль­ше мет­ра да ве­сом ки­ло­грам­мов 20. А вот щу­ка-ма­лёк са­ма дли­ной 1,5 см, а уже охо­тит­ся, по­еда­ет ли­чин­ки кар­па. В об­щем, щу­ке па­лец в рот не кла­ди, да­же если она уже не ды­шит: цап­нет обя­за­тель­но.

ПЕС­КАРЬ

Ни од­ной ры­бе не до­ста­лось столь­ко на­сме­шек. А за что, ска­жи­те? Что Бог дал пес­ка­рю, тем он и до­вольст­ву­ет­ся. Ма­лень­кий, не­взрач­ный, и ве­су в нём — грам­мов 200 все­го. Где ро­дил­ся, там и жи­вёт, в тёп­лые края на зи­мов­ку не пла­ва­ет, хо­лод и го­лод до­ма тер­пит. Ест ли­чи­нок вся­ких, ко­ма­ров, жуч­ков ма­лых, чер­вяч­ков. А вот его ло­па­ют все ко­му не лень. Че­ло­век пес­ка­ря сам обыч­но не ест, а упо­треб­ля­ет в ка­чест­ве на­жив­ки для дру­гих, бо­лее ос­но­ва­тель­ных рыб. Обид­но-с!

КА­РАСЬ

Ка­рась — без­ус­лов­но, не­счаст­ней­шее су­щест­во на све­те. Спе­ци­аль­но, что­бы он и вздрем­нуть не смел, в ре­ке во­дит­ся щу­ка. Не луч­ше и че­ло­век: го­во­рит, са­мое вкус­ное — ка­рась, жа­рен­ный в сме­та­не. Нет, что­бы по­лю­бо­вать­ся, ведь ка­рась хо­рош со­бой: круп­ный, да­же пол­но­ва­тый, с че­шу­ёй се­реб­рис­то­го цве­та. Впро­чем, ка­рась не уны­ва­ет. За ним го­ня­ют­ся, а он 10 лет жи­вёт!

ОМУЛЬ

Бай­каль­ско­му ому­лю не страш­ны ни хо­лод, ни пу­те­шест­вия. Учё­ные го­во­рят, что омуль 20 ты­сяч лет на­зад при­плыл в Бай­кал из Ле­до­ви­то­го оке­а­на. Луч­шая тем­пе­ра­ту­ра для не­го — 9–12 гра­ду­сов. Раз­ме­ром омуль не­ве­лик, 40 сан­ти­мет­ров, а ве­сит при­мер­но ки­ло­грамм. Жи­вёт омуль дол­го — 20 лет, и мно­гое мог бы рас­ска­зать. Но по­мал­ки­ва­ет.

НА­ЛИМ

Чу­до, а не ры­ба. С уса­ми. Гля­дит не­до­вер­чи­во. Под ко­ря­га­ми пря­чет­ся. Иной че­ло­век всю жизнь про­жил, а на­ли­ма не ви­дел. Дли­ной он боль­ше мет­ра, а ве­сить мо­жет 15 ки­ло. Не шут­ка! На­лим лю­бит хо­лод, тут он жи­вой ста­но­вит­ся, пла­ва­ет, еду ло­вит, то есть ры­бок вся­ких, мол­люс­ков, ра­ков, да­же ля­гуш­ку глу­пую мо­жет ухва­тить. А как по­теп­ле­ет, боль­ше 10 гра­ду­сов, — ему уже лень и скуч­но. Он вниз ухо­дит, под те са­мые ко­ря­ги за­ле­за­ет. Что­бы пой­мать его, на­до не жа­леть се­бя, от­пра­вить­ся на ры­бал­ку в не­настье. Но оно то­го сто­ит. Сла­ще ухи на­ли­мо­вой, ка­жет­ся, ни­че­го нет на све­те».

Ан­то­ша от­ло­жил «Кни­жеч­ку». На сто­ли­ке ря­дом с ди­ван­чи­ком не бы­ло за­пис­ной книж­ки. В уг­лу не бы­ло удо­чек. Толь­ко ста­рая га­зе­та ле­жа­ла на под­окон­ни­ке. За стен­кой, в ком­на­те, бы­ло ти­хо-ти­хо, но Ан­то­ша по­чувст­во­вал, что там кто-то есть, и ско­рее по­бе­жал к две­ри. Ма­ма си­де­ла за сто­лом воз­ле ок­на, и ли­цо её, обыч­но ве­сёлое или стро­гое, бы­ло не­счаст­но. Ан­то­ша ки­нул­ся к ней.
— Ма­ма, по­че­му де­душ­ка уехал? — спро­сил он.
— По­то­му что я глу­пая, — ска­за­ла она, и гла­за её на­пол­ни­лись сле­за­ми. — По­то­му что я очень глу­пая.

Ан­то­ша об­нял ма­му и горь­ко за­пла­кал. В свои шесть лет он вдруг по­нял, что от люб­ви раз­ры­ва­ет­ся серд­це.

2020

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област