De profundis

Freckes
Freckes

Яна Симон

Об авторе

И все же не робей

Беседы с Кристой и Герхардом Вольф

От­рыв­ки из кни­ги, вы­шед­шей в из­да­тельст­ве Ullstein («Ульш­тайн»). Пе­ре­вод Люд­ми­лы Бо­лот­но­вой

Пре­ди­сло­вие

Текст, пред­став­лен­ный ни­же, мож­но от­нес­ти к до­ку­мен­таль­ной пуб­ли­цис­ти­ке. Мы слы­шим и сей­час иног­да о Бер­лин­ской сте­не, о Гер­ма­нии, раз­де­лён­ной на две час­ти и сно­ва объ­еди­нён­ной. А вот мно­го ли мы зна­ем о ГДР? О пи­са­те­лях из Де­мо­кра­ти­чес­кой Рес­пуб­ли­ки и о ли­те­ра­ту­ре этой, те­перь уже не­су­щест­ву­ю­щей, стра­ны? Прак­ти­чес­ки ни­че­го. Ну да, Бер­тольд Брехт… А ещё?

Итак, о кни­ге.

Этот на­ча­лось ле­том 1998 го­да, ког­да Яна Си­мон 25-лет­няя бер­лин­ская жур­на­лист­ка на­ча­ла за­пи­сы­вать свои бе­се­ды со сво­и­ми пра­ро­ди­те­ля­ми (де­дом и ба­буш­кой). В этих бе­се­дах речь шла об их про­ис­хож­де­нии, о вре­ме­нах на­цио­нал-со­ци­а­лиз­ма, о ГДР и се­год­няш­нем дне. Бе­се­ды про­дол­жа­лись до июля 2012 го­да, и из них по­лу­чи­лась кни­га.

Чем же она так ин­те­рес­на, кро­ме то­го, что они сви­де­те­ли вре­мён и со­бы­тий и рас­кры­ва­ют по­это­му не­кие ас­пек­ты, нам не из­вест­ные?

Это вос­по­ми­на­ния му­жа и же­ны Кри­с­ты и Гер­хар­да Вольф, двух из­вест­ных пи­са­те­лей из ГДР. Крис­та Вольф бы­ла од­ним из из­вест­ней­ших пи­са­те­лей ГДР, она за­ни­ма­ла раз­лич­ные пос­ты и тем не ме­нее всег­да со­хра­ня­ла своё мне­ние, по­зи­цию. Они рас­ска­зы­ва­ет о друж­бе и по­те­ре дру­зей, о сво­ей по­ли­ти­чес­кой ан­га­жи­ро­ван­нос­ти. И о сво­ей люб­ви, длив­шей­ся поч­ти 60 лет.

По­сколь­ку всё по­вест­во­ва­ние пред­став­ле­но в ви­де бе­се­ды, диа­ло­гов, име­на участ­ни­ков со­кра­ще­ны:

ЯС — Яна Си­мон.
КВ — Крис­та Вольф.
ГВ — Гер­хард Вольф.

Бер­лин — Пан­ков, 22 ав­гус­та 1998

В пер­вый раз мы со­бра­лись в квар­ти­ре ба­буш­ки и де­да на се­ве­ре Бер­ли­на. Вско­ре пос­ле по­лу­дня, све­тит солн­це, и вы­со­кие де­ревья Ама­ли­ен-пар­ка на­пол­ня­ют ком­на­ту су­ме­реч­ным све­том, бро­са­ют те­ни на цве­ты и кар­ти­ны на сте­не и на книж­ных пол­ках, до­ста­вая поч­ти до по­тол­ка. Мы си­дим в зим­нем са­ду за ко­фе и пи­рож­ны­ми. И каж­дые не­сколь­ко ми­нут слы­шим шум са­мо­лётов, ко­то­рые са­дят­ся в аэро­пор­ту Те­гель. Моя ба­буш­ка за­ня­ла мес­то на пле­тё­ном сту­ле, на ней шёл­ко­вая блуз­ка, и её чёр­ные во­ло­сы до­ста­ют до под­бо­род­ка; ря­дом с ней в ожи­да­нии мой де­душ­ка — оч­ки на са­мом кон­чи­ке его но­са, и на­блю­да­ет по­верх них за мной. Им поч­ти семь­де­сят, мне ед­ва двад­цать пять. Я толь­ко что на­ча­ла ра­бо­тать жур­на­лис­том. Кас­сет­ный маг­ни­то­фон для за­пи­си ле­жит пе­ре­до мной. Они смот­рят на ме­ня пол­ные ожи­да­ния, по­то­му что не очень хо­ро­шо пред­став­ля­ют се­бе, че­го же я собст­вен­но хо­чу. Я за­яви­ла толь­ко, что хо­чу го­во­рить с ни­ми об их жиз­ни.

ЯС. Я поч­ти ни­че­го не знаю о вас о ва­шем про­ш­лом.

КВ. Тог­да прос­то по­чи­тай «Узор дет­ст­ва».

ЯС. Я уже чи­та­ла. Но там не всё на­пи­са­но. Я хо­те­ла бы услы­шать от вас са­мих.

ГВ. Я хо­тел по­ехать с тво­им ку­зе­ном Ан­то­ном Воль­фом в этом го­ду в Тю­бин­ген, в Бад-Фран­кен­ха­у­зен на празд­но­ва­ние его ты­ся­че­ле­тия и ему мой род­ной го­род по­ка­зать, но у нас так и не на­шлось на это вре­ме­ни. Тог­да, ещё ког­да я был маль­чиш­кой, в Бад-Фран­кен­ха­у­зе­не бы­ло во­семь ты­сяч жи­те­лей, бас­сейн, при­ют для боль­ных аст­мой, ко­то­рый пос­ле вой­ны пре­об­ра­зо­ва­ли в дет­ский дом, а ру­ко­во­дил им отец Кри­с­ты, де­душ­ка Илен­фельд. Ря­дом с Фран­кен­ха­у­зе­ном есть зна­ме­ни­тая го­ра Шлах­т­берг, где в ты­ся­ча пять­сот двад­цать пя­том го­ду бы­ла одер­жа­на по­бе­да над ино­стран­ны­ми кресть­я­на­ми.

Мой отец со­сто­ял в пар­тии и был бух­гал­те­ром Во­ен­но­го со­юза рейха (Reichskriegerbund). Пос­ле вой­ны ему не раз­ре­ши­ли ра­бо­тать по про­фес­сии. И он дол­жен был ра­бо­тать в сель­ском хо­зяйст­ве на го­су­дар­ст­вен­ной зем­ле (Domaäne) в ка­чест­ве ра­бо­че­го. Они нуж­да­лись в ра­бо­чих, и на­ци­с­ты млад­ше­го зве­на по­сы­ла­лись ту­да. По­том он по­сту­пил на кно­поч­ную фаб­ри­ку, кру­тить пу­го­ви­цы, а поз­же сно­ва стал ра­бо­тать бух­гал­те­ром.

ЯС. И как это бы­ло для те­бя, что твой отец был чле­ном NSDAP, и был ведь в гит­ле­рю­ген­де, не так ли?

ГВ. Нет. В про­ти­во­по­лож­ность к Крис­те я не был вос­тор­жен­ным при­вер­жен­цем Гит­ле­ра. Я прос­то не под­хо­дил для гит­ле­рю­ген­да. И на­тал­ки­ва­юсь по­это­му на, ско­рее, трав­ми­ру­ю­щие вос­по­ми­на­ния: од­наж­ды отвёл нас ко­ман­дир (Fähnleinführer) юно­шес­ко­го от­ря­да (маль­чи­ки че­тыр­над­ца­ти-пят­над­ца­ти лет) в бас­сейн и прос­то бро­сил всех не уме­ю­щих пла­вать в во­ду, где они и то­ну­ли, за­хлёбы­ва­лись. Ко­ман­ди­ры от­ря­дов — это бы­ли вы­со­кие силь­ные пар­ни, а я был ма­лень­кий, то­щий бе­ло­бры­сый маль­чиш­ка. Не­ко­то­рые ста­ра­тель­но по­том учи­лись пла­вать, но я от­ка­зы­вал­ся и за­нял обо­ро­ни­тель­ную по­зи­цию, ко­то­рая ста­ла ещё силь­нее пос­ле то­го, как мой отец на вой­не же­нил­ся вто­рой раз. Моя ма­ма умер­ла в ты­ся­ча де­вять­сот трид­цать вось­мом го­ду от ра­ка гру­ди, мне бы­ло тог­да де­сять лет. И мой отец по­зна­ко­мил­ся со сво­ей вто­рой же­ной Фе­ли­ци­тас, на­зы­ва­е­мой Feechen, че­рез по­ле­вую поч­ту. Это бы­ла на­сто­я­щая пред­ста­ви­тель­ни­ца на­цист­ской жен­ской по­ро­ды, жен­щи­на-на­цист, она но­си­ла зо­ло­той спор­тив­ный зна­чок и сра­зу же хо­те­ла ме­ня шлёп­нуть в бас­сейн. Но я от­ка­зал­ся в этом при­ни­мать учас­тие.

ЯС. А кем твой отец ра­бо­тал?

ГВ. Мой отец, как и де­душ­ка Илен­фельд, от­но­си­лись к по­ко­ле­нию, ро­див­ше­му­ся на ру­бе­же ве­ков. Они сра­жа­лись ещё в Пер­вую ми­ро­вую вой­ну. Мой де­душ­ка ещё со­всем мо­ло­дым был при­зван добро­воль­цем в ар­мию. Но вско­ре ему на ло­дыж­ку упал пу­ле­мёт, и по­это­му он си­дел всё вре­мя за пись­мен­ным сто­лом в кан­це­ля­рии. Он да­же как-то хо­тел стать жур­на­лис­том, единст­вен­ный в семье. Все осталь­ные бы­ли ра­бо­чие. Мно­гие по­ко­ле­ния ра­бо­та­ли в Зу­ле (го­род и округ в ГДР), де­ла­ли втул­ки. Они ни­ког­да не бы­ли на вой­не, они де­ла­ли ору­жие. Во вре­мя лет­них ка­ни­кул я при­ез­жал к мо­е­му дя­де, и они бра­ли ме­ня с со­бой на фаб­ри­ку, и с од­ной из ку­зин мы са­ми од­наж­ды стре­ля­ли из ружья. Я си­дел в яме, на­до мной хло­па­ли (тре­ща­ли) вы­стре­лы, и я ука­зы­вал, ку­да они по­па­да­ли. Мне это очень им­по­ни­ро­ва­ло. Пос­ле Пер­вой ми­ро­вой вой­ны мой отец был при­нят в сто­ты­сяч­ную ар­мию и слу­жил в чи­не млад­ше­го офи­це­ра в кан­це­ля­рии. Поз­же он был в объ­еди­не­нии «Сталь­ной шлем, со­юз фрон­то­ви­ков», ор­га­ни­за­ции, ко­то­рая поз­же всту­пи­ла в СА — штур­мо­вые от­ря­ды (нем. SA — Sturmabteilung. — При­меч. ред.). Там у мо­е­го от­ца бы­ла скром­ная долж­ность слу­жа­ще­го в Ми­нис­тер­ст­ве фи­нан­сов. К то­му же он был очень хо­ро­шим учи­те­лем сте­но­гра­фии.

КВ. Я на­учи­лась у не­го сте­но­гра­фии.

ГВ. Он из-за это­го вы­иг­ры­вал при­зы. Он был ти­пич­ный ма­лень­кий че­ло­век, при­зем­лив­ший­ся в СА. Это бы­ла его пар­тия. Он был ты­ся­ча во­семь­сот де­вя­нос­то шес­то­го го­да рож­де­ния, как и отец Кри­с­ты, при­ни­мал учас­тие в по­хо­де на Поль­шу во вре­мя Вто­рой ми­ро­вой вой­ны и со­всем не­мно­го был во Фран­ции. За­тем они бы­ли осво­бож­де­ны от служ­бы по воз­рас­ту.

КВ. Мой отец оста­вал­ся в сол­да­тах в кан­це­ля­рии ко­ман­до­ва­ния окру­гом, но по ве­че­рам мог при­хо­дить до­мой. По­верх се­рых сол­дат­ских шта­нов он но­сил бе­лый ки­тель и в та­ком ви­де при­хо­дил в наш ма­га­зин­чик в Ланд­с­бер­ге, что­бы по­мо­гать ма­ме, ко­то­рая и во вре­мя вой­ны не пре­кра­ща­ла ра­бо­тать в нём.

ЯС. Дед, а как ты вос­при­нял (пе­ре­жил) то, что в семье по­яви­лась но­вая ма­ма?

ГВ. Она бы­ла очень стро­гая. Всё бы­ло рег­ла­мен­ти­ро­ва­но. Один дол­жен был чис­тить обувь, дру­гой пы­ле­со­сить. Мы на­шли, кста­ти, не­дав­но моё по­кор­ное со­вер­шен­но пись­мо к ней. Я дол­жен был та­ким быть, что­бы иметь при ней хо­ро­шее по­ло­же­ние.

ЯС. Ты не очень-то лю­бил эту но­вую жен­щи­ну.

ГВ. Нет, но мой брат Ди­тер на­шёл имен­но это пись­мо, в ко­то­ром я при­вет­ст­во­вал «но­вую ма­му», в ко­то­ром я пи­шу: «Хо­ро­шо, что у нас сно­ва есть семья». Весь­ма по­слуш­но и под­чи­нён­но.

КВ. С чувст­вом.

ГВ. Я был сам удив­лён, по­сколь­ку это со­вер­шен­но не со­от­вет­ст­во­ва­ло дейст­ви­тель­нос­ти. В со­рок вто­ром го­ду она ро­ди­ла ещё од­но­го ре­бён­ка от мо­е­го от­ца. Это был мой свод­ный брат Ге­ль­мут, ко­то­рый в во­семь­де­сят седь­мом по­гиб в ав­то­ка­та­стро­фе.

ЯС. Ты о нём ни­ког­да не рас­ска­зы­вал. Вы вы­рос­ли вмес­те?

ГВ. Не со­всем. Я вско­ре по­ки­нул дом. В пят­над­цать лет я по­сту­пил в во­ен­но-воз­душ­ные си­лы в ка­чест­ве по­мощ­ни­ка. Как же мо­ло­ды мы бы­ли тог­да! Мой отец был тог­да бух­гал­те­ром в объ­еди­не­нии «Киф­ха­у­зен «, и по­это­му мы пе­ре­еха­ли в Рат­с­фельд, бли­же к Фран­кен­ха­у­зе­ну. И в пер­вый раз у нас бы­ла пре­крас­ная квар­ти­ра в толь­ко что отре­мон­ти­ро­ван­ном до­ме, с ван­ной и туа­ле­том. А тог­да это бы­ла ред­кость.

ЯС. По­до­жди, слиш­ком быст­ро! В пят­над­цать лет те­бя по­сла­ли вое­вать, и ку­да же?

ГВ. Сна­ча­ла в Эр­фурт, на окра­и­не го­ро­да сто­я­ла чет­вёр­тая зе­нит­ная ба­та­рея про­тив тя­жёлых бом­бар­ди­ров­щи­ков. Слу­чи­лась боль­шая ата­ка, бом­бар­ди­ров­ка, и двое мо­ло­дых ре­бят (юно­шей) бы­ли тя­же­ло ра­не­ны. За­тем на­ше рас­по­ло­же­ние бы­ло у пло­ти­ны Са­аль. Пе­ред этим ан­гли­ча­не на За­па­де раз­ру­ши­ли тор­пе­дой пло­ти­ну Эде­ре, и те­перь все осталь­ные пло­ти­ны долж­ны бы­ли быть под за­щи­той. Как толь­ко слы­шал­ся шум мо­то­ров, всю до­ли­ну на­пол­ня­ли ту­ма­ном, что­бы во­об­ще ни­че­го не­воз­мож­но бы­ло уви­деть. Мы бы­ли как раз сос­ре­до­то­че­ны во­круг в го­рах, и от од­ной вер­ши­ны го­ры до дру­гой ви­се­ла сет­ка с ма­лень­ки­ми взрыв­ны­ми шаш­ка­ми внут­ри. В об­щем-то, до ян­ва­ря со­рок пя­то­го там ма­ло что про­ис­хо­ди­ло. По­том нас всех бро­си­ли на фронт, на Одер. Там сто­я­ли зе­нит­ные ба­та­реи боль­шо­го ка­либ­ра, у ко­то­рых поч­ти не бы­ло сна­ря­дов. К то­му вре­ме­ни рус­ские с од­но­го плац­дар­ма уже пе­ре­сек­ли Одер, ко­то­рый во­об­ще был ли­ни­ей фрон­та. Там бы­ла ти­ши­на до боль­шо­го на­ступ­ле­ния шест­над­ца­то­го ап­ре­ля, во вре­мя ко­то­ро­го они об­ру­ши­ли на нас ура­ган­ный огонь. Я рас­по­ла­гал­ся пе­ред Бад-Фрай­ен­валь­де, и мы бе­жа­ла се­вер­нее ми­мо Бер­ли­на к аме­ри­кан­цам.

ЯС. Ты ещё ве­рил тог­да в по­бе­ду Гер­ма­нии?

ГВ. Нет. Аме­ри­кан­цы бы­ли уже в Тю­бин­ге­не. Но бы­ли не­мно­гие, и они рас­ска­зы­ва­ли: «У Гит­ле­ра есть чу­до ору­жие! Это не­что! Вой­на не мо­жет быть про­игра­на!» А по­том я по­пал в плен. Вы­ше Мек­лен­бур­га на вос­точ­ной сто­ро­не Эль­бы. И все стре­ми­лись ту­да. Это озна­ча­ло: прочь от рус­ских, впе­рёд к аме­ри­кан­цам. Путь ле­жал че­рез Эбер­с­валь­де и вы­ше до Мек­лен­бур­га, всё вре­мя па­рал­лель­но по­то­кам бе­жен­цев. Мы си­де­ли на ста­рой по­жар­ной ма­ши­не. Ору­жие и кас­ку я вы­бро­сил. Ког­да аме­ри­кан­цы нас схва­ти­ли, у ме­ня уже ни­че­го не бы­ло. Аме­ри­кан­цы за­ста­ви­ли нас стро­ить им­про­ви­зи­ро­ван­ный ла­герь и про­тя­нуть ко­лю­чую про­во­ло­ку во­круг не­боль­шо­го сос­но­во­го ле­са. Сна­ча­ла нам да­ва­ли па­ке­ты с зав­тра­ком — кекс и си­га­ре­ты — один на трёх че­ло­век. Но у нас бы­ли ещё кон­сер­вы в рюк­за­ках. Че­рез че­тыр­над­цать дней нас, под­рост­ков, рас­пре­де­ли­ли на окру­жа­ю­щие кресть­ян­ские хо­зяйст­ва, что­бы мы там по­мо­га­ли. Там мы ис­прав­но по­лу­ча­ли жа­ре­ный кар­то­фель и мо­лоч­ный суп. Мы все втро­ем бы­ли из Тю­рин­гии и в од­но пре­крас­ное ут­ро прос­то сбе­жа­ли. По­лу­ча­ет­ся, мы се­бя са­ми осво­бо­ди­ли. Нас, прав­да, ни­кто и не дер­жал, по­то­му что мы бы­ли дейст­ви­тель­но поч­ти маль­чиш­ки. Это бы­ло в мае со­рок пя­то­го.

КВ. Как так? Ка­пи­ту­ля­ция бы­ла толь­ко вось­мо­го мая.

ГВ. К то­му мо­мен­ту мы уже узна­ли до­ро­гу до­мой.

ЯС. Ты ис­пы­тал об­лег­че­ние, что вой­на за­кон­чи­лась?

ГВ. Да, все хо­те­ли уже до­мой! Мно­гие, кто рань­ше вер­нул­ся, сно­ва бы­ли арес­то­ва­ны рус­ски­ми и сно­ва по­па­ли в плен. Кру­гом бы­ла боль­шая не­раз­бе­ри­ха.

ЯС. А ты ве­рил в Гит­ле­ра, ты же за не­го вое­вал?

ГВ. Я был те­ле­фо­нис­том, по-на­сто­я­ще­му я и не вое­вал. Это весь­ма ин­те­рес­но, так как не­сколь­ко лет спус­тя я ра­бо­тал как дра­ма­тург вмес­те с Кон­дра­том Воль­фом над филь­мом «Мне бы­ло де­вят­над­цать». Его семья жи­ла в Рос­сии в эмиг­ра­ции, и он вое­вал на сто­ро­не рус­ских. Во вре­мя вой­ны, в со­рок пя­том, мы ле­жа­ли в око­пах по раз­ные сто­ро­ны Оде­ра, на­про­тив друг дру­га, и я слы­шал, как они аги­ти­ро­ва­ли по ра­дио, про­игры­ва­ли не­мец­кие шля­ге­ры и при­зы­ва­ли сло­жить ору­жие. Но мы бы­ли глу­хи к этим при­зы­вам. Мы, что, долж­ны бы­ли пе­ре­плы­вать че­рез Одер, или как?

ЯС. И с кем ты свя­зы­вал­ся по те­ле­фо­ну?

ГВ. Я тя­нул про­вод, про­кла­ды­вал со­еди­не­ния меж­ду от­дель­ны­ми под­раз­де­ле­ни­я­ми. Иног­да мы по­па­да­ли под об­стрел рус­ских са­мо­лётов. И на­ша ба­та­рея име­ла ко­до­вое на­зва­ние (по­зыв­ной)… Бе­рёза? Нет, ива!

ЯС. Это зна­чит, что ты тог­да ве­рил в на­цио­нал-со­ци­а­лизм?

ГВ. Ты по­ни­ма­ешь, это стран­ный во­прос! Что зна­чит ве­ришь? Мы тог­да на фрон­те го­во­ри­ли о том, что аме­ри­кан­цы сто­ят уже у Ай­зе­на­ха, спра­ши­ва­ли се­бя: что же это всё озна­ча­ет? Как мы смо­жем вер­нуть­ся до­мой? Что слу­чи­лось? Вот эти во­про­сы нас вол­но­ва­ли.

ЯС. У те­бя был страх за свою жизнь?

ГВ. На­сто­я­ще­го жи­вот­но­го стра­ха, собст­вен­но, не бы­ло ни­ког­да. Ког­да я си­дел под ура­ган­ным ог­нем в ДЗО­Се (де­ре­во­зем­ля­ное обо­ро­ни­тель­ное со­ору­же­ние), у ме­ня не бы­ло кас­ки, толь­ко го­ло­ва на­кры­та (Brattiegel ти­гель для жар­ки). Я прос­то ду­мал тог­да за­щи­тить как-ни­будь се­бя. До шест­над­ца­то­го ап­ре­ля во­об­ще бы­ло спо­кой­но. А ког­да всё на­ча­лось, ба­та­рея ото­дви­ну­лась на­зад, вглубь. Я боль­ше уже со­вер­шен­но не знал, бы­ли ли при­ка­зы во­об­ще.

Я вспо­ми­наю один слу­чай, но не пом­ню мес­то, где это про­изо­шло. Мы око­па­лись и под­го­то­ви­ли вин­тов­ки. А ме­ня по­ста­ви­ли за пу­ле­мётом, с ко­то­рым я во­об­ще не умел об­ра­щать­ся. По­том при­шли рус­ские, вы­стро­и­лись в ше­рен­ги на­про­тив нас и за­жуж­жа­ли пу­ли. Сла­ва бо­гу, был от­дан при­каз, что­бы мы от­сту­пи­ли. Я об­ра­до­вал­ся, мы бе­жа­ли, а пу­ли свис­те­ли и свис­те­ли во­круг нас. На­ша ба­та­рея не силь­но по­стра­да­ла, они сде­ла­ли не­сколь­ко вы­стре­лов, взо­рва­ли пуш­ки и сбе­жа­ли. Си­дел в ма­ши­не пе­ре­движ­ной ра­дио­с­тан­ции, ря­дом со мной ле­жал муж­чи­на, у не­го бы­ло со­вер­шен­но блед­ное ли­цо, и из его ру­ки со­чи­лась кровь. По­том по­явил­ся ка­ва­лер Ры­цар­ско­го кре­с­та Же­лез­но­го кре­с­та и хо­тел нас всех за­дер­жать. Он стре­лял в воз­дух, кри­чал, мы долж­ны бы­ли сдать­ся. Это был пол­ный ха­ос и не­раз­бе­ри­ха. Бег­ст­во, ко­неч­но, бы­ло пол­но при­клю­че­ний.

Ког­да в со­рок пя­том я вер­нул­ся до­мой, из Рат­с­фель­да нас вы­гна­ли. Рус­ские сде­ла­ли из зам­ка ла­за­рет. И в один из дней в те­че­ние од­но­го дня нам при­шлось со­брать свои ве­щи и с по­мощью трак­то­ра вы­вез­ти на бук­си­ре. Мы по­се­ли­лись во Фран­кен­ха­у­зе­не как бе­жен­цы и жи­ли по­лго­да в шко­ле в од­ном из клас­сов.

ЯС. А ты знал к это­му вре­ме­ни о том, что су­щест­во­ва­ли кон­цент­ра­ци­он­ные ла­ге­ря? Что-ни­будь об этом до­хо­ди­ло до те­бя?

ГВ. (за­ду­мал­ся) Очень труд­но ска­зать.

КВ. Я зна­ла об этом.

ГВ. Нет, я дол­жен хо­ро­шень­ко по­ду­мать. Со­вер­шен­но точ­но, что об этом поч­ти ни­че­го не го­во­ри­лось.

КВ. У нас на­зы­ва­ли это КЦ, ког­да взрос­лые го­во­ри­ли об этом — «кон­церт-ла­герь «.

ЯС. Как так — «кон­церт-ла­герь»?

КВ. Мои ро­ди­те­ли дер­жа­ли про­дук­то­вый ма­га­зин­чик, че­рез ко­то­рый про­хо­ди­ло мно­го лю­дей, и они друг с дру­гом ко­неч­но бе­се­до­ва­ли. Ре­бён­ком я, ко­неч­но, да­ле­ко не всё мог­ла по­нять. Долж­но быть, в трид­цать пя­том или трид­цать шес­том го­ду я впер­вые услы­ша­ла это сло­во. Мой отец сам про­из­нёс: один кли­ент, та­кой-то, вер­нул­ся из «кон­церт-ла­ге­ря», но им не раз­ре­ша­ет­ся ни­че­го об этом рас­ска­зы­вать. Мне это за­пом­ни­лось, по­то­му что это бы­ло окру­же­но тай­ной и чем-то не­до­брым из-за то­го, ве­ро­ят­но, что взрос­лые всег­да го­во­ри­ли об этом толь­ко шё­по­том. Что бы­ли КЦ, об этом зна­ли.

ЯС. А вы мог­ли что-то кон­крет­ное об этом се­бе пред­ста­вить?

КВ. Нет, со­всем ни­че­го.

КВ. Это до­воль­но слож­но точ­но вос­про­из­вес­ти. Я пом­ню ещё, что сра­зу пос­ле вой­ны в Бад-Фран­кен­ха­у­зе­не мы с друзь­я­ми по­шли по­смот­реть пье­су пи­са­те­ля Гюн­те­ра Вай­зен­бор­на «Не­ле­га­лы». Там он опи­сал Со­про­тив­ле­ние и его борь­бу про­тив на­цис­тов. Мы над этим толь­ко сме­я­лись.

ЯС. Да?

КВ. Но пос­ле вой­ны у нас бы­ли хо­ро­шие учи­те­ля; один из них, учи­тель не­мец­ко­го, со­ци­ал-де­мо­крат, про­шёл Бу­хен­вальд. Тог­да и узна­ли, что бы­ло та­кое, как КЦ (кон­цент­ра­ци­он­ный ла­герь) Бу­хен­вальд, и что это зна­чи­ло. До вой­ны об этом не го­во­ри­ли. Это очень труд­но объ­яс­нить, что на ра­ци­о­наль­ном уров­не че­ло­ве­ку из­вест­но, но при этом, воз­мож­но, он не хо­чет ни­че­го об этом знать. На­при­мер, из­вес­тие о по­ку­ше­нии на Гит­ле­ра двад­ца­то­го июля со­рок чет­вёр­то­го го­да про­со­чи­лось, не­смот­ря ни на что. Я бы­ла те­ле­фо­нист­кой. Бы­ло уди­ви­тель­но та­инст­вен­но то, как ве­ли се­бя офи­це­ры. Что они не за­ня­ли ни­чьей сто­ро­ны. Прос­то без­воз­душ­ное прост­ранст­во, это я знаю со­вер­шен­но точ­но.

ГВ. Двад­ца­тое июля у нас про­шло так. Мой отец был ещё в управ­ле­нии при­зыв­но­го рай­о­на и по­лу­чил ве­че­ром со­об­ще­ние по те­ле­фо­ну с ко­до­вым сло­вом. Я знаю, что он от­ре­а­ги­ро­вал очень ис­пу­ган­но и ска­зал, что-то долж­но слу­чить­ся, по­сколь­ку про­изо­шло что-то ужас­ное. Че­рез два дня нас всех — гит­ле­рю­генд, гит­лер­мед­хен, BDM — со­бра­ли на Марк­т­плац мо­е­го род­но­го го­ро­да Ланд­с­бер­га-на-Вар­те, по­стро­и­ли в боль­шое ка­ре, и штур­м­бан­фю­ре­ры (май­о­ры вой­ск СС) объ­яви­ли: фю­рер спа­сён, про­ве­де­ние со­хра­ни­ло нам «фю­ре­ра». За­го­вор­щи­ки бы­ли объ­яв­ле­ны пре­да­те­ля­ми.

ЯС. Обо всём осталь­ном вы узна­ли уже пос­ле вой­ны? И как на вас по­вли­я­ли эти ужас­ные раз­об­ла­че­ния? Это, на­вер­ное, бы­ло шо­ком?

КВ. Это по­дейст­во­ва­ло раз­ру­ша­ю­ще. Ну что я до это­го зна­ла, ну, или до­га­ды­ва­лась, — это то, что пре­сле­до­ва­ли ев­ре­ев. Моя те­тя Гре­та име­ла, по тог­даш­ним оцен­кам, ев­рей­ские при­зна­ки — тём­ные во­ло­сы, нос с гор­бин­кой. Она бы­ла очень при­вле­ка­тель­ной жен­щи­ной, и у неё был муж, в ко­то­ро­го она бы­ла без­ум­но влюб­ле­на. Но у не­го бы­ла лю­бов­ни­ца. По­это­му она с ним рас­ста­лась. Од­наж­ды она при­шла к нам и ска­за­ла: «Пред­ставь­те се­бе, эта лю­бов­ни­ца рас­пус­ка­ет слу­хи, что я ев­рей­ка!» В трид­ца­тые го­ды это бы­ло ка­та­стро­фой. Я бы­ла ещё ма­лень­кой, ве­ро­ят­но, лет се­ми, и ужас­но ис­пу­га­лась. Я по­шла на кух­ню, усе­лась на ящик с уг­лём. Моя ма­ма спро­си­ла: «Что та­кое?» Я ска­за­ла: «Я не хо­чу быть ев­рей­кой». Тог­да моя ма­ма ска­за­ла: «Бо­же мой, от­ку­да ре­бёнок зна­ет, что та­кое быть ев­рей­кой». Я хо­чу этим толь­ко от­ме­тить, что это ви­та­ло в воз­ду­хе. Но се­год­ня я вряд ли мог­ла бы ска­зать, от­ку­да уже в семь лет зна­ла, что ев­рей­кой быть опас­но.

ГВ. У нас на­про­тив жи­ла фрей­лейн Да­вид, ко­то­рую я очень лю­бил, по­то­му что она мне да­ри­ла ку­би­ки. И вдруг её не ста­ло. Но об этом не го­во­ри­лось. Во Фран­кен­ха­у­зе­не хо­ди­ла од­на суп­ру­жес­кая па­ра с жёл­ты­ми звёз­да­ми, ста­рые лю­ди, боль­но бы­ло смот­реть на них, это оста­лось в па­мя­ти…

ЯС. …имен­но это я и имею в ви­ду, это­го не­воз­мож­но бы­ло не за­ме­тить!

ГВ. Об этом не го­во­ри­ли.

ЯС. Но не­льзя же бы­ло не уви­деть ма­га­зи­ны с над­писью «Ев­рей», или лю­дей со звез­дой на одеж­де.

КВ. По­слу­шай, Яна, я ни ра­зу не ви­де­ла ни од­но­го че­ло­ве­ка со звез­дой на одеж­де.

ГВ. Я — толь­ко вот эту па­ру. Ког­да я при­шёл с фрон­та в от­пуск, мы еха­ли на ав­то­бу­се за по­куп­ка­ми из Рат­с­фель­да во Фран­кен­ха­у­зен. В ав­то­бу­се си­дел один по­жи­лой муж­чи­на с ев­рей­ской звез­дой. Ав­то­бус был по­лон, и моя ма­че­ха Фе­е­хен ска­за­ла гром­ко: «Ну, нем­цы долж­ны сто­ять, в то вре­мя как ев­реи си­дят!» Я счи­тал это отвра­ти­тель­ным. Это же был по­жи­лой муж­чи­на.

КВ. Я ви­де­ла, как го­ре­ла си­на­го­га в Ланд­с­бер­ге. Мне до сих пор не­по­нят­но, ка­ким об­ра­зом я об этом узна­ла. Эту сце­ну я опи­са­ла в «Об­ра­зах дет­ст­ва». Во вся­ком слу­чае, я по­шла в ста­рый го­род — я но­си­ла тре­ни­ро­воч­ный кос­тюм, — там го­ре­ла си­на­го­га. Кар­ти­на, ко­то­рая со­хра­ни­лась: муж­чи­ны, в длин­ных оде­я­ни­ях с об­вис­ши­ми ло­ко­на­ми и в ки­пах на го­ло­ве, ко­то­рые я до это­го ни­ког­да не ви­де­ла, спа­са­ют пред­ме­ты — зо­ло­тые ча­ши, со­су­ды — из пы­ла­ю­щей си­на­го­ги. Об этом ни­ког­да боль­ше не го­во­ри­лось. Ког­да я не­дав­но сно­ва бы­ла в Ланд­с­бер­ге, я уви­де­ла, что весь квар­тал сне­сен.

ЯС. Что ты тог­да по­ду­ма­ла?

КВ. У ме­ня бы­ло со­стра­да­ние, я бы­ла жа­лост­ли­вым ре­бён­ком. В то вре­мя мне не­льзя бы­ло рас­ска­зы­вать ис­то­рии, в ко­то­рых бы­ла не­спра­вед­ли­вость. Я сра­зу на­чи­на­ла ры­дать. Ког­да я пи­са­ла «Об­ра­зы дет­ст­ва», я по­пы­та­лась унич­то­же­ние ев­ре­ев в Ланд­с­бер­ге час­тич­но ре­кон­ст­ру­и­ро­вать. Это по­лу­чи­лось у ме­ня толь­ко до опре­де­лён­ной сте­пе­ни. Моя семья бы­ла не­сколь­ко дру­гой, не­же­ли у Гер­да.

ГВ. …вы сто­я­ли вы­ше на об­щест­вен­ной лест­ни­це.

КВ. Мы на­хо­ди­лись внут­ри слоя мел­ко­го бюр­гер­ст­ва на бо­лее вы­со­кой сту­пень­ке. Отец Гер­да был мел­ким слу­жа­щим, а мой всё-та­ки тор­го­вец. В прин­ци­пе, они име­ли оди­на­ко­вый мен­та­ли­тет. Мой отец был очень об­щи­тель­ный. Но всё рав­но у мо­их ро­ди­те­лей не бы­ло дру­зей. Они не при­гла­ша­ли гос­тей или не да­ва­ли обе­ды, как мы се­год­ня. Та­ко­го у нас во­об­ще не бы­ло.

ЯС. В до­ме ни­ког­да не го­во­ри­ли о по­ли­ти­ке?

КВ. Го­во­ри­ли!

ГВ. Но с деть­ми нет, ко­неч­но. Мой отец ни ра­зу мне не ска­зал, что моя ма­ма умер­ла. Тог­да в семье поч­ти не раз­го­ва­ри­ва­ли, и я был со­вер­шен­но изо­ли­ро­ван, мно­го чи­тал.

КВ. У нас бы­ло не­мно­го по-дру­го­му. Вся на­ша семья жи­ла в этом же го­ро­де. Мои ба­буш­ка и де­душ­ка с ма­ми­ной сто­ро­ны бы­ли с Вос­то­ка. Оба де­душ­ки ра­бо­та­ли на же­лез­ной до­ро­ге, что бы­ло гор­достью семьи. Дед, ко­то­рый был пе­ре­ве­ден в Ланд­с­берг, имел осо­бую обя­зан­ность — в би­лет­ной кас­се ком­пос­ти­ро­вать би­ле­ты.

ГВ. Же­лез­ная до­ро­га, но­вые же­лез­но­до­рож­ные вет­ки яви­лись боль­шим толч­ком в ин­дуст­ри­а­ли­за­ции.

КВ. Мои пра­ро­ди­те­ли жи­ли в ба­ра­ке на Кес­сельшт­рас­се, они бы­ли очень бед­ны. Ба­буш­ка тя­ну­ла всю семью: она дер­жа­ла и ре­за­ла коз и кро­ли­ков. Мне, ре­бён­ку, это­го, ко­неч­но, не го­во­ри­ли. Отец мой ма­мы, де­душ­ка Гер­манн, один раз в ме­сяц хо­дил по­лу­чать пен­сию. Од­наж­ды я при­шла в тот мо­мент, ког­да ба­буш­ка его от­прав­ля­ла. Она ска­за­ла: «Сра­зу воз­вра­щай­ся до­мой!» Он не мог се­бе по­зво­лить ни рюм­ки шнап­са, но не мог от это­го удер­жать­ся. Моя ма­ма бы­ла глу­бо­ко за­де­та тем, что она бы­ла вы­нуж­де­на уни­жать­ся пе­ред ин­спек­то­ром, толь­ко что­бы её от­ца не уво­ли­ли.

Моя ма­ма хо­ди­ла в сред­нюю шко­лу, она бы­ла та­лант­ли­ва. Но мой отец был осо­бен­но та­лант­лив — во всём. В об­ще­дос­туп­ной вось­ми­лет­ней шко­ле он был пер­вым. Его учи­тель при­шёл к мо­е­му де­ду и ска­зал: «Твой сын та­кой тол­ко­вый, ему не­об­хо­ди­мо окон­чить сред­нюю шко­лу. Мой дед воз­ра­зил, что это да­же не рас­смат­ри­ва­ет­ся: его сын не дол­жен быть луч­ше, чем его семья. Он так и не раз­ре­шил мо­е­му от­цу учит­ся даль­ше, а сам поч­ти не умел ни чи­тать, ни пи­сать. Этот учи­тель по­мо­гал мо­е­му от­цу. Семья мо­е­го от­ца про­ис­хо­дит из За­пад­ной Прус­сии, у каж­до­го из родст­вен­ни­ков был свой ма­лень­кий Tuelueteti. Ког­да они при­ез­жа­ли к нам в гос­ти, я бы­ла прос­то окол­до­ва­ла ими, по­то­му что они всег­да ду­ра­чи­лись. Дя­дя Ген­рих, к при­ме­ру, или те­тя Эм­ми — ког­да мы празд­но­ва­ли дни рож­де­ния, тог­да у неё бы­ла та­кая «пу­ка­ю­щая» по­душ­ка. Она са­ди­лась на неё, и вдруг по­сре­ди се­мей­но­го празд­ни­ка на­чи­на­лось это — «Ка-а-в-у-ф-ф-ф!»

ЯС. Так, зна­чит, твой отец не окон­чил сред­нюю шко­лу. Это бы­ло про­бле­мой?

КВ. Моя ма­ма окон­чи­ла её, а он нет. Это под­спуд­но всег­да иг­ра­ло роль. Ма­ма не­мно­го изу­ча­ла ино­стран­ные язы­ки, и ког­да мой отец что-то не­пра­виль­но го­во­рил по-фран­цуз­ски, зву­ча­ло: «Но, От­то!» Он был во фран­цуз­ском пле­ну. «Не дол­би ме­ня без кон­ца!» — был его от­вет всег­да. У ме­ня впе­чат­ле­ние, что их свадьба бы­ла для мо­ей ма­мы по­след­ним шан­сом. Ког­да она вы­шла за не­го за­муж, ей бы­ло уже двад­цать шесть, в те вре­ме­на это бы­ло уже позд­но. Она бы­ла очень не­за­ви­си­ма и са­мос­то­я­тель­на, ра­бо­та­ла бух­гал­те­ром на боль­шой фаб­ри­ке по про­из­водст­ву сы­ров. Они мог­ла са­ма о се­бе по­за­бо­тит­ся. И пос­ле то­го как они по­же­ни­лись, они за­ве­ли ма­га­зин­чик

ЯС. Где же они по­зна­ко­ми­лись?

КВ. На празд­ни­ке у од­ной из под­руг мо­ей ма­мы. От­то об­ра­тил на неё вни­ма­ние. Он слег­ка вы­пил, и, ког­да она хо­те­ла ухо­дить, он вы­звал­ся про­во­дить её до­мой, она же не хо­те­ла это­го. Всё же он её про­во­дил. Моя ма­ма уса­ди­ла его на ка­мень в са­ду пе­ред до­мом, и ког­да она не­мно­го поз­же по­смот­ре­ла из ок­на, его уже не бы­ло. Она же все ночь ду­ма­ла: Ку­да же он мог деть­ся в та­ком пья­ном со­сто­я­нии (под­пи­тии)? Он до­плёл­ся до пар­ка и пе­ре­но­че­вал на од­ной из ска­ме­ек. Так гла­сит се­мей­ное пре­да­ние. Ут­ром его под­нял на но­ги по­ли­цей­ский. Он быст­ро при­вёл се­бя в по­ря­док и по­зво­нил с ра­бо­ты ма­ме на фаб­ри­ку и спро­сил, ког­да они сно­ва смо­гут встре­тить­ся. Ма­ме это очень им­по­ни­ро­ва­ло.

ГВ. Рас­ска­жи ис­то­рию про Лех­не­ра!

КВ. Это се­мей­ная ис­то­рия, о ко­то­рой я узна­ла на­мно­го поз­же и ко­то­рая ме­ня очень за­ни­ма­ла. Ког­да я пи­са­ла «Об­ра­зы дет­ст­ва», я мно­го рас­спра­ши­ва­ла мо­е­го от­ца о на­шей семье, и он рас­ска­зал сле­ду­ю­щее: у сест­ры мо­ей ма­мы, те­ти Эль­фри­да, блес­тя­щей жен­щи­ны, по­сто­ян­но бы­ли вы­ки­ды­ши. Это озна­ча­ло, что у неё не мо­жет быть де­тей. Её муж, дя­дя Макс, был до­ве­рен­ным у тор­гов­ца уг­лём Ви­дер­ман­на. И вдруг она за­бе­ре­ме­не­ла. В на­шей семье ни­ког­да не го­во­ри­ли о сек­су­аль­нос­ти. Ты се­бе, ко­неч­но, не мо­жешь со­вер­шен­но это­го се­год­ня пред­ста­вить, как тог­да все под­слу­ши­ва­ли и пы­та­лись вы­ве­дать. Ре­бёнок ро­дил­ся се­ми­ме­сяч­ным. Я, ко­неч­но, хо­те­ла узнать по­боль­ше, но ни­кто ни­че­го мне не рас­ска­зы­вал. Его сроч­но крес­ти­ли. Гер­хард, так зва­ли мла­ден­ца, вы­жил. У мо­е­го па­пы как-то про­со­чи­лось, что в семье хо­ди­ли слу­хи о том, что ре­бёнок был не от дя­ди Мак­са, а от ле­ча­ще­го вра­ча-ев­рея тёти Эль­фри­ды, док­то­ра Лех­не­ра. В «Об­ра­зах дет­ст­ва» я об этом толь­ко упо­мя­ну­ла. Я опи­са­ла празд­ник, где док­тор Лех­нер, ко­то­ро­го я на­зва­ла док­тор Ляйт­нер, си­дит око­ло тёти Эль­фри­ды. Пос­ле пуб­ли­ка­ции ра­зыг­ра­лось це­лое пред­став­ле­ние с од­ним родст­вен­ни­ком (бра­ти­ком). Про­шли го­ды, и не­ожи­дан­но я по­лу­чи­ла в на­ча­ле вось­ми­де­ся­тых го­дов пись­мо из Ка­на­ды, на­чи­нав­ше­е­ся сло­ва­ми: «И из тем­но­ты яв­ля­ет­ся Гос­подь, так да­ле­ко он вниз при­шёл, и по­рван­ные ни­ти он сно­ва все со­еди­ня­ет».

ГВ. Мы ис­ка­ли, чьё это! Гёте?

КВ. «До­ро­гая Крис­та Вольф, — бы­ло там на­пи­са­но, — Пи­шет Вам док­тор Ляйт­нер». Лех­нер им­миг­ри­ро­вал из Гер­ма­нии в трид­цать шес­том го­ду. Я сра­зу же от­ве­ти­ла, и уже из вто­ро­го пись­ма ста­ло яс­но, что он дейст­ви­тель­но при­хо­дит­ся от­цом Гер­хар­ду. По­том он спе­ци­аль­но при­ез­жал в Гер­ма­нию, и мы встре­ча­лись в За­пад­ном Бер­ли­не. Та­кой бла­го­род­ный муж­чи­на. Он рас­ска­зал, что час­то ви­дел тётю Эль­фри­ду, хо­див­шей ту­да-сю­да пе­ред его Прак­ти­кой, и од­наж­ды она вдруг пред­ста­ла пе­ред его дверью. Он ска­зал: «Ми­лос­ти­вая гос­по­жа, вы зна­е­те, что я не имею пра­ва вас при­ни­мать». Его ка­би­нет был вы­тес­нен с Марк­т­плац, он имел пра­во при­ни­мать толь­ко па­ци­ен­тов-ев­ре­ев. Тётя Эль­фри­да ска­за­ла, это ни­че­го не зна­чит, её врач то­же ев­рей, но он сей­час в от­пус­ке. Док­тор Лех­нер уста­но­вил, что у тёти Эль­фри­ды всё в по­ряд­ке. То, что она не мо­жет за­бе­ре­ме­неть, это чис­то пси­хо­ло­ги­чес­кая про­бле­ма.

ГВ. Это бы­ло без­умие. Оба жи­ли в од­ном до­ме. На празд­ни­ке по по­во­ду кре­ще­ния Гер­хар­да док­тор Лех­нер си­дел на мес­те дя­ди Мак­са…

КВ. …при кре­ще­нии, как пра­ви­ло, каж­дый мог по­же­лать пес­ню, и дру­гие долж­ны бы­ли её спеть. Док­тор Лех­нер по­же­лал «У ко­лод­ца пе­ред во­ро­та­ми» — са­мую не­мец­кую из всех не­мец­ких пе­сен. И эту не­мец­кую пес­ню не­мец­кая семья спе­ла для вра­ча-ев­рея. Я про­си­ла мо­е­го от­ца: «Это не опас­но?» Он ска­зал: «О бо­же, нет, это был врач тёти Эль­фри­ды, и мы зна­ли, что она его очень це­нит». Это был очень сим­па­тич­ный муж­чи­на, ко­то­рый по­мог ей ро­дить ре­бён­ка.

Мы рас­сме­я­лись. По­том на мгно­венье на­сту­па­ла ти­ши­на.

ЯС. Что бы­ло даль­ше?

КВ. Док­тор Лех­нер во вре­мя Хрус­таль­ной но­чи (ночь с 9 на 10 но­яб­ря 1938 го­да, во вре­мя ко­то­рой по всей Гер­ма­нии и Ав­стрии про­шли ев­рей­ские по­гро­мы) был в Бер­ли­не, вер­нул­ся об­рат­но в Ланд­с­берг, а там всех ев­ре­ев го­ро­да со­бра­ли в спор­тив­ном за­ле сред­ней шко­лы. И он то­же дол­жен был там ока­зать­ся. Но у не­го в кар­ма­не бы­ло раз­ре­ше­ние на вы­езд в Аме­ри­ку. Он был до­про­шен, за это час­тич­но отве­ча­ли ста­рые чле­ны со­ци­ал-де­мо­кра­ти­чес­кой пар­тии Гер­ма­нии. Лех­нер ска­зал, что у не­го есть уже раз­ре­ше­ние на пе­ре­езд, не хва­та­ет толь­ко би­ле­та на па­ро­ход. Его от­пус­ти­ли. В но­яб­ре трид­цать вось­мо­го тётя Эль­фри­да отвез­ла его на вок­зал, и он уехал. Пос­ле вой­ны тётя Эль­фри­да на­шла его че­рез Крас­ный Крест. Он жил в Чи­ка­го и к то­му вре­ме­ни был уже же­нат. Не­сколь­ко раз они пи­са­ли друг дру­гу, по­том она пре­кра­ти­ла пе­ре­пис­ку. Она не хо­те­ла вме­ши­вать­ся в его семью. Поз­же его сын Гер­хард на­пи­сал ему и по­про­сил, не мог бы он ему дать ссу­ду на обу­че­ние. Дейст­ви­тель­но, Лех­нер по­слал ему день­ги, и боль­ше о нём ни­ког­да не слы­шал.

ЯС. Ка­кая пе­чаль­ная ис­то­рия жиз­ни.

КВ. Не знаю, где сей­час Гер­хард. Эту пе­ре­пис­ку на­до бы опуб­ли­ко­вать, но из-за сы­на я это­го до сих пор не сде­ла­ла.

ЯС. Ба­буш­ка, с то­бой бы­ло по-дру­го­му, не­же­ли с де­дом ты по убеж­де­ни­ям всту­пи­ла в Со­юз не­мец­ких де­ву­шек.

КВ. Аб­со­лют­но. К то­му мо­мен­ту, ког­да я всту­па­ла, гит­ле­рю­генд стал го­су­дар­ст­вен­ной ор­га­ни­за­ци­ей, и каж­дый обя­зан был всту­пать ту­да, но ме­ня не нуж­но бы­ло за­став­лять. Мне бы­ло де­сять лет, и я са­ма хо­те­ла ту­да.

ЯС. По­че­му, что при­вле­ка­ло те­бя там?

КВ. Ме­ня… да… фю­рер при­тя­ги­вал.

ЯС. Са­ма его лич­ность или то, что он го­во­рил?

КВ. Я си­де­ла у ра­дио и слу­ша­ла его ре­чи — это тяв­канье, ла­ю­щий не­мец­кий язык. Яна, ты долж­на се­бе пред­ста­вить, уже в пер­вом клас­се у нас был учи­те­лем убеж­дён­ный на­цио­на­лист, че­ло­век из СС, ко­то­рый в этой фор­ме при­хо­дил в шко­лу. Он пре­по­да­вал нам ре­ли­гию и пред­став­лял нам Иису­са Хрис­та пред­шест­вен­ни­ком на­ше­го фю­ре­ра. Он нам пре­по­да­вал, что Гер­ма­ния про­игра­ла в Пер­вой ми­ро­вой вой­не из-за пре­да­тельст­ва, из-за пре­да­тельст­ва ком­му­нис­тов и ев­ре­ев. По­том по­яви­лось это по­зор­ное пред­пи­са­ние Вер­саль­ско­го до­го­во­ра, и вот те­перь на­ко­нец-то Гер­ма­ния сно­ва вы­прям­ля­ет­ся. Фю­рер при­шёл для то­го, что­бы вес­ти не­мец­кий на­род к но­вым вер­ши­нам. Я ощу­ща­ла это всё как не­что со­зи­да­тель­ное, чем мож­но гор­дить­ся.

ГВ. Од­ним толч­ком уле­ту­чил­ся и эко­но­ми­чес­кий кри­зис. Был взлёт. Бы­ло чувст­во, что всё идёт вверх, впе­рёд, но мы не зна­ли, увы, ку­да…

КВ. Ну да, я бы­ла ре­бён­ком и не вос­при­ни­ма­ла всё всерь­ёз. К то­му же у ме­ня бы­ло од­но свойст­во, ко­то­рое у Гер­да вы­ра­же­но го­раз­до сла­бее. Я бы­ла не­ве­ро­ят­но вос­тор­жен­ной. Я хо­те­ла чем-то вос­хи­щать­ся, во что-то ве­рить. Я вспо­ми­наю, как я с од­ной сво­ей по­друж­кой, ко­то­рая ду­ма­ла точ­но так же, как и я, бе­се­до­ва­ла на школь­ном дво­ре: «Ну да, се­год­няш­нее по­ко­ле­ние ни­ког­да не ста­нет та­ким, как хо­чет фю­рер. Но ког­да мы вы­рас­тем, мы ста­нем имен­но та­ки­ми, ка­ки­ми нас хо­чет ви­деть фю­рер».

Вот та­кую чушь мы бол­та­ли в де­вять-де­сять лет.

ЯС. И ка­ки­ми, вы по­ла­га­ли, фю­рер вас хо­чет ви­деть?

КВ. На­сто­я­щи­ми не­мец­ки­ми ма­те­ря­ми и жен­щи­на­ми. Людь­ми, спо­соб­ны­ми вос­хи­щать­ся, людь­ми, ко­то­рые для Гер­ма­нии бу­дут спо­соб­ны жить и уми­рать. В на­цио­нал-со­ци­а­лиз­ме бы­ла эта ужас­ная ли­ния: культ смер­ти.

ЯС. Речь идёт о са­мо­по­жерт­во­ва­нии?

КВ. Бы­ли та­кие мрач­ные пес­ни и сти­хи: «Гер­ма­ния долж­на жить, и если да­же мы умрём «8, этот ло­зунг ви­сел в бес­чис­лен­ных клас­сах мо­ей шко­лы.

ГВ. «Кто хо­чет жить, бо­рись, и кто не хо­чет сра­жать­ся в этом ми­ре, по­хо­жем на бес­ко­неч­ный ринг, не за­слу­жи­ва­ет жиз­ни — сло­ва фю­ре­ра». Это пи­са­лось в по­э­ти­чес­ких аль­бо­мах.

ЯС. Так вос­хи­ща­ли эти вы­ска­зы­ва­ния, или в ва­ших дет­ских ду­шах вы­зы­ва­ло вос­хи­ще­ние же­ла­ние са­мо­по­жерт­во­ва­ния?

ГВ. Об этом так не за­ду­мы­ва­лись.

КВ. К кон­цу вой­ны, ког­да нам бы­ло уже по пят­над­цать-шест­над­цать лет, всё ещё бы­ли не­ко­то­рые, мы к ним уже не от­но­си­лись, кто всту­пил в по­след­нюю схват­ку за Гит­ле­ра.

ГВ. Су­щест­ву­ют кар­тин­ки, на ко­то­рых мож­но уви­деть, как Гит­лер на­граж­да­ет Же­лез­ным крес­том со­всем ма­лень­ких маль­чи­шек.

ЯС. Как вы ви­ди­те, сей­час, по про­шест­вии вре­ме­ни: по­ход за но­вую Гер­ма­нию — это зву­чит, вам тог­да не ка­за­лось, слиш­ком по­ли­ти­зи­ро­ва­но.

КВ. По­ли­ти­зи­ро­ва­но в не­ко­ем при­ми­тив­ном смыс­ле. В дейст­ви­тель­нос­ти, в по­ли­ти­ке я, ко­неч­но, ни­че­го не по­ни­ма­ла. Что мы во­об­ще зна­ли? Вот по­смот­ри: если во всём тво­ём окру­же­нии нет ни еди­но­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый мог бы те­бе рас­ска­зать, что про­ис­хо­дит в ми­ре, от­ку­да ты, ре­бёнок, мо­жешь знать, что про­ис­хо­дит? По ра­дио мы слы­ша­ли на­цист­ские пе­ре­да­чи, ни­ка­ких за­ру­беж­ных про­грамм. Слиш­ком ве­лик был страх у мо­их ро­ди­те­лей. В две­над­цать лет я чи­та­ла «Чёр­ный кор­пус». Это бы­ла мрач­ная эсе­сов­ская га­зе­тен­ка.

ГВ. В мо­ей семье та­кой не бы­ло.

ЯС. А по­че­му та­кой у вас не бы­ло?

ГВ. Из-за нег­ра­мот­нос­ти. Вплоть до са­мой вой­ны о по­ли­ти­ке во­об­ще не го­во­ри­ли. Эта но­вая мать, Фе­е­хен, как её на­зы­ва­ли, ра­бо­та­ла в при­юте для де­тей с огра­ни­чен­ны­ми воз­мож­нос­тя­ми, и она рас­ска­зы­ва­ла, на­сколь­ко они жал­кие. Для неё они бы­ли «бес­по­лез­ной жизнью», ко­то­рая не долж­на боль­ше раз­мно­жать­ся, и их нуж­но бы­ло сте­ри­ли­зо­вать. Она дру­жи­ла с од­ним эсэсов­цем и ве­ла на­сто­я­щие на­цист­ские за­пи­си у нас до­ма.

КВ. «На­род без прост­ранст­ва «, та­кая кни­га сто­я­ла у нас до­ма на книж­ной пол­ке.

ГВ. Ког­да по­яви­лась Фе­е­хен, она при­нес­ла с со­бой порт­рет фю­ре­ра. Сна­ча­ла у нас над сто­лом ви­сел Гин­ден­бург, а по­том Гит­лер.

ЯС. А как ты ре­а­ги­ро­вал на неё и её воз­зре­ния?

ГВ. Это не со­от­вет­ст­во­ва­ло мо­ей на­ту­ре, что я дол­жен был от­ны­не стать силь­ным спорт­сме­ном или плов­цом. Она за­ве­ла стро­гий ре­жим, и мы, де­ти, долж­ны бы­ли его вы­пол­нять.

ЯС. Люб­ви у неё к вам бы­ло со­всем не­мно­го?

КВ. Со­вер­шен­но ни­ка­кой!

ГВ. Поз­же в пя­ти­де­ся­том го­ду она ско­ро­пос­тиж­но скон­ча­лась от ра­ка. Она ска­за­ла тог­да: «С этим ми­ром я не хо­чу иметь ни­ка­ко­го де­ла!» До са­мо­го кон­ца она ве­ри­ла в на­цизм.

КВ. Ког­да мы с Гер­хар­дом на­ча­ли сбли­жать­ся, Фе­е­хен ска­за­ла мо­ей ма­те­ри: «Герд не со­здан для семьи, Крис­та долж­на дер­жать­ся от не­го по­даль­ше!»

ГВ. В со­рок шес­том го­ду, пос­ле объ­еди­не­ния КПГ (Ком­му­нис­ти­чес­кой пар­тии Гер­ма­нии) и СПГ, я вмес­те с мо­им школь­ным дру­гом всту­пил в СЕПГ (Со­ци­а­лис­ти­чес­кую еди­ную пар­тию Гер­ма­нии). Мы прос­то хо­те­ли разо­злить стар­ших. Это бы­ла ос­нов­ная при­чи­на. За обе­ден­ным сто­лом я объ­явил: «Я сей­час всту­пил в СЕПГ». У мо­е­го от­ца лож­ка вы­па­ла из рук. «Ког­да-ни­будь ты в этом рас­ка­ешь­ся!» — ска­зал он.

Мы рас­сме­я­лись

ЯС. Про­рок!

ГВ. Мой отец ска­зал, что ни­ког­да боль­ше не всту­пит ни в од­ну пар­тию. Но в тот мо­мент на­сту­пил мой три­умф. Я очень гор­дил­ся со­бой, сво­им му­жест­вен­ным по­ступ­ком. В те вре­ме­на бы­ло лег­ко всту­пить, не нуж­но бы­ло ре­ко­мен­да­ций, по­ру­чи­те­лей. Нам бы­ло по во­сем­над­цать лет, и мы пло­хо пред­став­ля­ли се­бе про­ис­хо­дя­щее. Наш учи­тель Шрёдер нам очень им­по­ни­ро­вал, ста­рый со­ци­ал-де­мо­крат, ко­то­рый был в кон­цент­ра­ци­он­ном ла­ге­ре Бу­хен­вальд и пре­по­да­вал ли­те­ра­ту­ру. Но у нас бы­ли учи­те­ля и из на­цист­ских вре­мён — учи­тель му­зы­ки, ко­то­рый со­чи­нил «пре­крас­ную пес­ню» «Зна­мя со свас­ти­кой».

ЯС. Вы мо­же­те вспом­нить тот день, ког­да вы впер­вые узна­ли, что дейст­ви­тель­но про­ис­хо­ди­ло — ког­да впер­вые услы­ша­ли о су­щест­во­ва­нии кон­цент­ра­ци­он­ных ла­ге­рей и унич­то­же­нии ев­ре­ев?

КВ. У ме­ня пе­ред гла­за­ми од­на кар­ти­на: я ви­жу, буд­то си­жу на скамье и чи­таю кни­гу, очень пло­хо на­пе­ча­тан­ную. Ав­тор пи­шет о кон­цент­ра­ци­он­ном ла­ге­ре. Я смот­рю и ду­маю: «Если дейст­ви­тель­но так бы­ло, тог­да всё не­прав­да». По­че­му я так по­ду­ма­ла? На­ци­с­ты не скры­ва­ли то­го, что хо­те­ли сво­их про­тив­ни­ков унич­то­жить. Но унич­то­же­ние ев­ре­ев в тех раз­ме­рах они дер­жа­ли в тай­не. Но по­че­му они долж­ны бы­ли это скры­вать? На зад­нем пла­не ещё име­ли вли­я­ние хрис­ти­ан­ские иде­а­лы, то, что счи­та­ет­ся при­лич­ным, ка­ким че­ло­век дол­жен был бы быть. Всё, что так не со­че­та­лось с на­цист­ской кар­ти­ной че­ло­ве­ка. Мел­кое бюр­гер­ст­во сле­до­ва­ло за Гит­ле­ром. С дру­гой сто­ро­ны, толь­ко один зна­чи­тель­ный слой был го­тов и был в со­сто­я­нии жить, как эсэсов­цы, и так се­бя вес­ти, как это им пред­пи­сы­вал «фю­рер».

Мы не хо­ди­ли в цер­ковь. Я бы­ла кон­фир­ми­ро­ва­на, моя ба­буш­ка счи­та­ла, что так долж­но быть. Моя ма­ма не бы­ла про­тив­ни­цей на­циз­ма, но у неё бы­ли хрис­ти­ан­ские убеж­де­ния. Она по­мо­га­ла дру­гим, на­при­мер, учи­те­лям сред­ней шко­лы суп­ру­жес­кой па­ре Ле­манн. Они жи­ли со­всем ря­дом с мо­и­ми ро­ди­те­ля­ми и мно­го лет де­ла­ли по­куп­ки у нас в ма­га­зи­не. И вдруг од­наж­ды учи­тель сред­ней шко­лы Ле­манн, очень воз­буж­дён­ный, сто­ял по­сре­ди на­шей жи­лой ком­на­ты. Как сей­час ви­жу, как он сто­ит, по­ти­рая ру­ки, и объ­яс­ня­ет мо­ей ма­ме, что он по­до­зре­ва­ет­ся в том, что име­ет ев­рей­ское про­ис­хож­де­ние. Он был адоп­ти­ро­ван ев­рей­ской че­той. Но его на­сто­я­щие ро­ди­те­ли бы­ли арий­ца­ми. Он хо­тел най­ти до­ку­мен­ты, что­бы это под­твер­дить, по­то­му что он уже уво­лен со служ­бы в шко­ле, и его же­на вско­ре…

ГВ. …в каж­дой семье дол­жен был быть до­ку­мент, под­тверж­да­ю­щий арий­ское про­ис­хож­де­ние вплоть до Сред­них ве­ков…

КВ. …и хо­тя к это­му мо­мен­ту я уже го­то­ва бы­ла всту­пить в Со­юз не­мец­ких де­ву­шек (на­цист­ская ор­га­ни­за­ция для де­ву­шек как для юно­шей «Гит­лер югенд «), но я без­ум­но со­чувст­во­ва­ла это­му че­ло­ве­ку. Моя ма­ма ска­за­ла ему: «Вы со­вер­шен­но не обя­за­ны мне всё рас­ска­зы­вать. Я вам ве­рю, и, ко­неч­но, вы и даль­ше мо­же­те у нас по­ку­пать». И что она сде­ла­ла? Она по­сы­ла­ла каж­дую не­де­лю ме­ня и мо­е­го бра­та к Ле­ман­нам по­мо­гать с ан­глий­ским язы­ком. Мо­е­му бра­ту он по­мог из­ба­вить­ся от ше­пе­ля­вос­ти при по­мо­щи ма­ко­вых зёрен. Или од­наж­ды моя ма­ма — и это бы­ло дейст­ви­тель­но опас­но — бли­же к кон­цу вой­ны по­мо­га­ла со­вет­ским во­ен­ноп­лен­ным. На ста­ди­о­не в Ланд­с­бер­ге бы­ли со­ору­же­ны ба­ра­ки для со­вет­ских во­ен­ноп­лен­ных и ино­стран­ных ра­бо­чих. До нас до­шли слу­хи, что им бы­ло не­че­го есть и они уми­ра­ли как му­хи. Од­наж­ды у нас бы­ла в гос­тях те­тя Эм­ми из Кёниг­с­бер­га, си­де­ла пе­ред до­мом и вя­за­ла, а мо­та­лась на ули­це. Тог­да при­шла од­на укра­ин­ка — она хо­ди­ла за по­куп­ка­ми для жён офи­це­ров, — и она шеп­та­лись с мо­ей тётей, ко­то­рая зна­ла поль­ский язык. По­том она ис­чез­ла. Толь­ко пос­ле вой­ны мне рас­ска­за­ли, что укра­ин­ка рас­ска­за­ла мо­ей тёте, что в ла­ге­ре есть мо­ло­дая де­вуш­ка, ко­то­рая ждёт ре­бён­ка, но у неё со­всем нет ни­ка­ких ве­щей для не­го. Ког­да моя ма­ма это услы­ша­ла, она от­да­ла це­лую кор­зи­ну с по­рван­ны­ми про­с­ты­ня­ми и плат­ка­ми. Че­рез не­сколь­ко дней пе­ред на­шим ма­га­зин­чи­ком ле­жал бу­кет цве­тов и за­пис­ка: «Спа­си­бо». Если бы об этом узна­ли, тог­да мою ма­му за­бра­ли бы.

ЯС. Ты рас­ска­зы­ва­ешь о тво­ей ма­ме с боль­шим вос­хи­ще­ни­ем. Как вли­я­ла на вас ва­ша семья? Что в вас от ва­ших ро­ди­те­лей?

КВ. Мы с бра­том обо­жа­ли ма­му и поч­ти ге­ро­изи­ро­ва­ли её. Од­наж­ды её по­ло­жи­ли на опе­ра­цию в боль­ни­цу, и я сра­зу же устро­и­ла ужас­ный про­тест: ста­ла ре­веть, то­пать но­га­ми. Моя ма­ма тог­да ска­за­ла мне: «Ты на­сто­я­щий ре­во­лю­ци­он­ный ре­бёнок!» По­то­му что я ро­ди­лась во­сем­над­ца­то­го мар­та. Она до­ми­ни­ро­ва­ла в семье, и би­лась за нас как льви­ца. Па­па, на­про­тив, был мяг­че, сла­бее… ка­чест­во, ко­то­рое я лишь поз­же смог­ла в нём оце­нить. Его спо­соб­ность под­стра­ивать­ся (при­спо­саб­ли­вать­ся) тог­да ме­ня раз­дра­жа­ла. Но он был хо­ро­шим че­ло­ве­ком!

ГВ. Это был ти­пич­ный при­спо­соб­ле­нец.

ЯС. По­ли­ти­чес­ки?

КВ. Нет, во­об­ще.

ГВ. Он хо­тел со все­ми быть в хо­ро­ших от­но­ше­ни­ях.

КВ. Час­то мне не нра­ви­лось, как он об­хо­дил­ся с людь­ми. Но по­том, в по­след­ние го­ды его жиз­ни, я впол­не оце­ни­ла, что до са­мо­го по­жи­ло­го воз­рас­та он со­хра­нил дру­же­лю­бие и ин­те­рес к лю­дям. На про­тя­же­нии дол­го­го вре­ме­ни я ду­ма­ла, что он мог бы иметь не­мно­го боль­ше гор­дос­ти, ко­то­рую име­ла моя ма­ма. Моя ма­ма бы­ла очень гор­дой, я унас­ле­до­ва­ла это от неё.

ГВ. Мой отец ни­ког­да не го­во­рил со мной о мо­ей ма­ме. А я ни­ког­да не спра­ши­вал. То, что она умер­ла, рас­ска­за мне на­ша дом­ра­бот­ни­ца. Я был взбе­шён. Я ред­ко злюсь, но на по­хо­ро­нах мо­ей ма­те­ри я схва­тил на­шу со­сед­ку и ска­зал: «Ты же не ког­да ни­ког­да её жа­леть!» У ме­ня не бы­ло тес­ных от­но­ше­ний с мо­ей семь­ёй. Я толь­ко хо­тел как мож­но быст­рее их по­ки­нуть.

КВ. По­ве­де­ние Гер­да бы­ло для ме­ня прос­то не­пред­ста­ви­мо. У не­го не бы­ло свя­зи с семь­ёй, и он не хо­тел это­го. От очень тес­ной свя­зи со сво­ей семь­ёй я смог­ла из­ба­вить­ся впер­вые толь­ко с его по­мощью.

На­сту­пил ве­чер. Мой дед при­го­то­вил ужин. И мы пе­ре­шли в зал. На сте­нах ви­сят кар­ти­ны ху­дож­ни­ков, с ко­то­ры­ми дру­жи­ли или бы­ли зна­ко­мы мои пра­ро­ди­те­ли. Мы си­дим за оваль­ным раз­движ­ным сто­лом. Во вре­мя празд­ни­ков здесь со­би­ра­ет­ся вся семья. Мы едим, пьём ви­но, ко­то­рое мой дед на­шёл спе­ци­аль­но, и го­во­рим даль­ше.


Про­дол­же­ние сле­ду­ет

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област