Отдел прозы

Freckes
Freckes

Георгий Пряхин

Красная зона

(По горячим следам)

Она да­же не по­яви­лась — она про­яви­лась в тём­ном двер­ном про­ёме, как про­яв­ля­ет­ся не­га­тив.

Нет. На под­лин­ных ста­рин­ных, уже чер­нён­ных вре­ме­нем, икон­ных досках — мне нра­вит­ся у Да­ля: «из од­но­го де­ре­ва ико­на и ло­па­та», и я бы до­ба­вил: и ста­рая, на­тру­жен­ная че­ло­ве­чес­кая ла­донь, — изо­бра­же­ния ка­жут­ся не на­не­сён­ны­ми из­вне, да­же са­мой ис­ку­шён­ной, мас­тер­ской ру­кой, а прос­ту­пив­ши­ми из­нут­ри. Как на бя­зе­вой на­тель­ной со­роч­ке мо­ло­дой ма­те­ри прос­ту­па­ет сол­неч­ное мо­ло­зив­ное пят­но.

На­сто­я­щие ико­ны по­че­му-то всег­да вы­пук­лы, не отвес­ны, как буд­то их де­ла­ют из мо­рё­ных пла­шек, пер­во­на­чаль­но пред­на­зна­чен­ных да­же не для ло­пат, а для пу­за­тых де­ре­вян­ных ка­ду­шек.

Уви­дел её кра­ем гла­за. Знаю точ­но, что дверь в мою ком­на­ту бы­ла за­кры­та. В ком­на­те тем­но, на­сколь­ко тем­но мо­жет быть но­ча­ми в квар­ти­рах со­вре­мен­ных бес­сон­ных, в элек­три­чес­ких спо­ло­хах, мно­го­мил­ли­он­ных ро­е­вых го­ро­дов.

Я не в бре­ду — это то­же знаю точ­но, по­сколь­ку да­же в са­мые кри­зис­ные но­чи мо­ей бо­лез­ни тем­пе­ра­ту­ра у ме­ня не под­ни­ма­лась вы­ше трид­ца­ти вось­ми и пя­ти. Я один, уха­жи­ва­ю­щую за мной млад­шую дочь смо­ри­ло в со­сед­ней спаль­не. Я, пов­то­ряю, в здра­вом, по­ка ещё в здра­вом, рас­суд­ке. Дверь за­кры­та — рань­ше они у нас бы­ли свет­лые, но сей­час, пос­ле ре­мон­та, же­на по­ме­ня­ла все их, в том чис­ле и ко­лер — на тём­ный, псев­до­мо­рё­ный, если и не цер­ков­ный, то — мо­на­с­тыр­ский, муж­ско­го мо­на­с­ты­ря. Мо­на­с­тырь по ви­ду муж­ской, хо­тя со­став его пре­иму­щест­вен­но жен­ский — из муж­чин я тут ча­ще один.

И вот пе­ред этой за­кры­той, тя­жёлой дверью — или пря­мо на этой две­ри? — про­яви­лась, прос­ту­пи­ла, мо­ло­зи­вым, моя мать. Во­шла. Про­пи­та­лась.

Ко­то­рой нет на бе­лом све­те уже ров­но пять­де­сят де­вять лет.

И ко­то­рая дав­ным-дав­но уже да­же не сни­лась мне, раз­ве что из­ред­ка-из­ред­ка от­дель­ны­ми род­ны­ми, вдруг воз­ни­ка­ю­щи­ми в па­мя­ти чер­та­ми. Во сне, а ча­ще на­яву — в мо­их про­мельк­нув­ших вдруг, узнан­ных чер­тах до­че­рей, из ко­то­рых боль­ше всех по­хо­жа на мою мать, на свою баб­ку, опять же млад­шая.

А тут, в треть­ем ча­су но­чи, яви­лась. Вся, це­ло­куп­но, в двер­ном про­ёме, как в гор­сти.

В Моск­ве — даль­ше сво­е­го рай­цент­ра при жиз­ни не от­лу­чав­ша­я­ся, не то, что с клад­би­ща, про­пе­чён­но­го на­ши­ми степ­ны­ми су­хо­ве­я­ми не на два по­ло­жен­ных че­ло­ве­чест­ву мет­ра, а до са­мо­го пуп­ка, до пре­ис­под­ней, от­ку­да да­же бес­по­мощ­но ис­кря­щим слю­дя­ны­ми кры­лыш­ка­ми куз­не­чи­кам взле­теть не­вмочь: толь­ко не­ис­то­во мо­лят­ся, вмес­те с зе­лё­ны­ми, мар­си­ан­ски­ми бо­го­мо­ла­ми, и в бурь­я­нах, и в по­лы­ни.

Рез­кос­ти, ко­неч­но, не­ту, да пра­во­слав­ные ико­ны, во­об­ще, как сквозь слёзы пи­са­ны, но явст­вен­но узна­ва­е­ма — до мо­лот­ка в вис­ках.

Смуг­лое, опа­лён­ное солн­цем кур­но­сое рус­ское ли­цо — все Бо­го­ро­ди­цы на Ру­си тем­но­ли­ки не в си­лу сво­ей при­род­ной на­цио­наль­ной при­над­леж­нос­ти, а по­то­му как про­смо­ле­ны до са­мых не­др горь­ким мёдом и зно­ем об­ра­щён­ных к ним ма­те­рин­ских рус­ских мо­литв. Бе­лый-бе­лый мит­ка­ле­вый пла­то­чек «до­ми­ком», по слу­чаю на­де­тый вы­ход­ной по­лу­шерс­тя­ной жа­кет в та­лию и, то­же вы­ход­ная, плот­ная, оп­рят­ная юб­ка в час­тую ря­бень­кую кле­точ­ку…

Гос­по­ди, я до ре­зи в вис­ке узнал, вспом­нил этот её на­ряд: ни­че­го празд­нич­нее, вы­ход­нее у неё от­ро­дясь не бы­ло.

При­на­ря­ди­лась — как на чу­жую свадьбу: сво­ей у неё то­же ни­ког­да не бы­ло.

Ма­те­ри не ста­ло, ког­да мне бы­ло че­тыр­над­цать лет, но, бог ты мой, я, ка­жет­ся, ви­дел эти её одеж­ды, по­кро­ва её не толь­ко в дет­ст­ве-от­ро­чест­ве, но и зна­чи­тель­но поз­же.

Раз­но­шен­ные, как с чу­жо­го пле­ча — при не­ве­ли­ком рос­точ­ке её, — не­уто­ми­мые ру­ки на сей раз по­ра­зи­тель­но сво­бод­ны.

Смут­но?
От­ре­шён­но. Стро­го?
Ско­рее всё-та­ки стро­го взгля­ну­ла она на ме­ня.
Как на не­по­пра­ви­мо ви­но­ва­то­го.
Мне тог­да бы­ло че­тыр­над­цать, а ей-то, ей — все­го со­рок пять!
И кто же тог­да ви­но­ва­тее пе­ред на­ми обо­и­ми: жизнь, или же смерть?
Миг, все­го миг, и по чер­но­и­кон­ной доске про­шёл без­молв­ный ски­пи­дар­ный смыв.
Я креп­ко, как в дет­ст­ве, вздрог­нул и по­нял: на­до со­гла­шать­ся на боль­ни­цу: мать ве­лит.

* *
Но­ги дро­жат и разъ­ез­жа­ют­ся, как вос­ко­вые ещё ко­пы­та у но­во­рож­дён­но­го те­лён­ка. И ещё страш­нее, об­мо­роч­нее, чем сла­бость, — апа­тия. Все­погло­ща­ю­щая. С вы­луп­лен­ны­ми бес­сон­ны­ми гла­за­ми не­от­вра­ти­мо по­гру­жа­ешь­ся, ухо­дишь в неё, как под мёрт­вую во­ду. То­нешь, и нет ни­ка­ко­го же­ла­ния, по­зы­ва жи­вот­но­го, схва­тить­ся хо­тя бы за воз­дух, или по­звать ко­го-то на по­мощь.

Нет, мать, по­жа­луй, и звал — не­слыш­ным и дейст­ви­тель­но ви­но­ва­тым, да­же не мла­ден­чес­ким, а уже эм­брио­наль­ным дис­кан­том.

Так я ни­ког­да не бо­лел.
Да­же ког­да пой­мал саль­мо­нел­лу.
Да­же ког­да, то­щим сол­да­том, за­по­лу­чил в по­ез­де вос­па­ле­ние лёг­ких.

И да­же ког­да в пер­вом клас­се, дейст­ви­тель­но поч­ти мла­ден­цем, по­пал под рай­он­ный «коз­лик» и об­рёл ко­ря­вую про­бо­и­ну в го­ло­ве, что — те­перь уже без­во­ло­сой на­шлёп­кою, округ­лой шлыч­кою — на­щу­пы­ва­ет­ся до сих пор.

Собст­вен­но, это и есть три слу­чая в мо­ей жиз­ни, ког­да я ока­зы­вал­ся в ла­за­ре­те или в боль­ни­це.

Сей­час со­вер­шен­но сво­бод­но и да­же поч­ти добро­воль­но мог очу­тить­ся — оч­нуть­ся? — и ещё даль­ше, глуб­же: с каж­дым днём, вер­нее с каж­дой ночью, всё ху­же и ху­же.

А я, ду­рень, всё тя­нул и тя­нул.
То­нул.
И тут яви­лась она. Мать.
И стро­го, внят­но так по­смот­ре­ла. С две­ри, как с ико­ны.
И я, под­чи­ня­ясь, за­ды­ха­ясь, ре­шил, ре­шил­ся всё же — вы­ны­ри­вать.
Мед­лен­но-мед­лен­но: поч­ти что утоп­лен­ник с ши­ро­ко ра­зи­ну­ты­ми стек­ле­не­ю­щи­ми гла­за­ми.

Мать! — она и к про­би­той мо­ей го­ло­ве тог­да, то­же в бе­лом пла­точ­ке, при­мча­лась, в рай­центр, и жад­но при­ник­ла к ней, вли­вая, че­рез за­ля­пан­ные крас­ным бин­ты, в неё, вза­мен по­те­рян­ной кро­ви, рос­ную, жи­ви­тель­ную про­хла­ду.

И я, те­перь, в Моск­ве, вы­щу­пы­вая ла­до­ня­ми сте­ны, по­ко­вы­лял к те­ле­фо­ну.

* *
— Вла­ди­мир Ива­но­вич? При­вет… Это я… Сда­юсь…
— Ну, при­вет!.. Я те­бе ещё вче­ра го­во­рил: пусть сроч­но во­ло­кут к нам. В при­ём­ном по­кое те­бя уже ждут, я за­ра­нее, за­го­дя дал ко­ман­ду.

И я стал уны­ло, об­ре­чён­но, ис­те­кая хо­лод­ным по­том, со­би­рать­ся в боль­ни­цу. Со­би­ра­лась, собст­вен­но, дочь: скла­ды­ва­ла мне, вздра­ги­вая рес­ни­ца­ми «тре­вож­ную» сум­ку, вре­мя от вре­ме­ни во­про­си­тель­но вски­ды­ва­ла на ме­ня уже рас­пус­ка­ю­щий­ся, как из­весть, к ут­ру гра­фи­то­вый, с ал­маз­ною ис­крою, прах сво­их глаз, и я по­ну­ро и со­глас­но ки­вал го­ло­вой. Впро­чем, в ка­кой-то мо­мент и сам при­нял учас­тие в сбо­рах: по­до­шёл к од­но­му из книж­ных шка­фов и стал при­ки­ды­вать, пре­воз­мо­гая ед­кий чад в го­ло­ве, что взять в боль­ни­цу? По­чи­тать — так свя­то ве­рил не то что­бы в оте­чест­вен­ную, креп­ко под­мо­чен­ную, об­скуб­лен­ную ме­ди­ци­ну, не то пря­ми­ком — во Вла­ди­ми­ра Ива­но­ви­ча, че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го да­же дру­гом не на­звать, ни­чем мне не обя­зан­но­го, ни­как мною не от­бла­го­да­рён­но­го и не об­ла­го­де­тельст­во­ван­но­го, но столь­ких уже спо­кой­но, буд­нич­но, как-то по-кресть­ян­ски, а не по-эс­ку­лап­ски ле­чив­ше­го и, что важ­нее, вы­ле­чив­ше­го из мо­их ро­ди­чей — и вот, про­сил-про­сил за дру­гих, за кров­ных, еди­нок­ров­ных, и не со­всем, ко­то­рым и сам всю жизнь был це­ли­тель­ной за­щи­тою, а оче­редь гря­ну­ла вдруг и мне са­мо­му…

Оста­но­вил­ся по­че­му-то на Ман­дельш­та­ме. Я люб­лю Ман­дельш­та­ма, не знаю ни­ко­го та­лант­ли­вее, кам­не­лом­нее: Дер­жа­вин но­вей­ших вре­мён. Вна­ча­ле по­пал­ся сдво­ен­ный том, тре­тий-чет­вёр­тый. Ме­ха­ни­чес­ки по­ли­стал стра­ни­цы. Пись­ма.

Чи­тать в боль­ни­це чу­жие, да­же Ман­дельш­та­ма, пись­ма?
Мыс­лен­но — фи­зи­чес­ки, на­ту­раль­но, не хва­та­ло сил — по­жал пле­ча­ми.
Том вто­рой: про­за и пе­ре­во­ды. Его про­за ещё ра­зи­тель­нее, сти­хий­нее, чем его сти­хи.

Взял. Опять же ав­то­ма­ти­чес­ки, без сил скольз­нув по шер­ша­вым стра­ни­цам. Ма­лень­кая, в по­ло­ви­ну мо­ей серь­ёз­ной ла­до­ни, ста­рая-ста­рая, под­кле­ен­ная скот­чем на уже об­ра­зо­вав­шем­ся лом­ком из­ги­бе фо­то­кар­точ­ка вы­па­ла, рыб­кой, маль­ком вы­скольз­ну­ла вдруг из то­ма. А ведь он — не пи­сем, не эпис­то­ля­рий.

Как же не пи­сем?

На­гнул­ся — до окон­ча­тель­но­го по­мра­че­ния в гла­зах, по­до­брал. Гос­по­ди, по­след­ний раз я ведь эту кар­точ­ку ви­дал лет пят­над­цать на­зад. На­зад. А пос­ле не раз мель­ком вспо­ми­нал о ней и да­же ис­кал её, но она как в во­ду — мёрт­вую? — ка­ну­ла. За­про­пас­ти­лась, и я с го­да­ми, хо­тя сам же ког­да-то и не­ук­лю­же под­кле­и­вал её, за­был о ней. За­спал. Как она по­па­ла — за­кла­доч­кой — в ман­дельш­та­мов­ский мно­го­том­ник?

Чу­дом?

Моя ни­коль­ская род­ня в ряс­но, ог­лу­ши­тель­но, да­же на чёр­но-бе­лом, лю­би­тель­ском — и не по­то­му ли, что на чёр­но-бе­лом и лю­би­тель­ском? — цве­ту­щем са­ду ба­буш­ки Ме­ланьи. Свадьба — да, свадьба, — же­нят стар­ше­го из её, ба­буш­ки, мно­го­чис­лен­ных сы­но­вей. Ми­ха­и­ла. Сто­ят, тес­но и по­че­му-то ещё трез­во, под цве­ту­щи­ми пе­ри­с­ты­ми об­ла­ка­ми яб­лонь и груш, и у каж­до­го и каж­дой в пет­лич­ке, или прос­то на лац­ка­не, или прос­то пря­мо на во­рот­ни­ке ве­точ­ка, гроздь, цве­ту­щее жар­п­ти­цы­но пёрыш­ко, из этих са­мых об­ла­ков вы­щи­пан­ное. Каж­дый, а не толь­ко де­ре­вян­но-чо­пор­ный, не­при­выч­ный Ми­ха­ил и его не­ве­с­та, Ан­на За­лу­ка­е­ва, вся в бе­лом, ещё бо­лее бе­лос­неж­ная, чем гру­ша, — а мо­жет, су­дя по жи­во­ту, она и есть са­мая рос­кош­ная и пло­до­нос­ная гру­ша в этом ред­кост­ном для на­ших су­хо­вей­ных и ссыль­ных мест ба­буш­ки Ме­лань­и­ном рай­ском са­ду. Каж­дый и каж­дая. Да­же ма­ма моя, она здесь всё же дво­ю­род­ная, — как же­них и не­ве­с­та. А пе­ред те­ми, кто не по­мес­тил­ся в ряд, кто си­дит, по­лу­ле­жит в но­гах у бра­чу­ю­щих­ся — тут и лю­би­мый мой дядь­ка Иван, — кра­су­ет­ся пря­мо на трав­ке жу­рав­ли­но­гор­лая, тём­но­го стек­ла, бу­тыл­ка. Не­по­ча­тая, хо­тя ста­кан­чи­ки цып­лят­ка­ми сгру­ди­лись во­круг неё. Не­по­ча­тая! — по­то­му и трез­вые все, а не толь­ко жен­щи­ны. На кар­точ­ку, сде­лан­ную ка­ким-то де­ре­вен­ским умель­цем, про­со­чи­лись и дет­ки. Бу­ду­щие, зав­траш­ние — в не­вес­ти­ном, за­мет­но сгор­бив­шем­ся, по­до­шед­шем, жи­во­те. А эти, чу­жие, вез­де­су­щие, — вот они: пя­лят­ся пря­мо в ме­ня. Я был на этой свадьбе, я её хо­ро­шо пом­ню, ма­ма ме­ня то­же бра­ла с со­бой к род­не. Су­дя по то­му, что у ху­день­кой ма­мы мо­ей то­же на­ме­тил­ся, обо­зна­чил­ся не­при­выч­ный для неё жи­вот, этот май — пять­де­сят вто­ро­го. По­то­му что имен­но в пять­де­сят вто­ром, в де­каб­ре, ро­дил­ся мой брат Ни­ко­лай.

Ста­ло быть, и не­вес­тин, Ан­ны, бу­ду­щий сы­но­чек, и да­же мой бра­тель­ник на кар­точ­ке при­сут­ст­ву­ют, обо­зна­чи­лись, а вот ме­ня, чёрт по­де­ри, как и не­заб­вен­ной ба­буш­ки мо­ей, — не­ту. Ба­буш­ки нет, ви­ди­мо по­то­му, что за­ня­та бо­лее не­от­лож­ны­ми, чем фо­то­сес­сия, хло­по­та­ми на кух­не. А вот по­че­му не­ту ме­ня, я знаю, пом­ню точ­но.

По­то­му что мне де­ре­вен­ский, толь­ко что де­мо­би­ли­зо­ван­ный из ар­мии пар­ня­га-шо­фёр, во­зив­ший в сель­со­вет же­ни­ха и не­вес­ту, раз­ре­шил по­си­деть од­но­му в ка­бин­ке его гру­зо­ви­ка. Ка­кое там фо­то­гра­фи­ро­ва­ние! — мне так ред­ко вы­па­да­ло счастье кру­тить, хо­тя бы оста­ва­ясь на мес­те, во­ро­нё­ную, лос­ня­щу­ю­ся ба­ран­ку, до­тя­ги­вать­ся сан­да­ли­ем до пе­да­лей и вды­хать вол­шеб­ную вонь таво­та бен­зи­на и на­гре­то­го чу­жи­ми зад­ни­ца­ми кож­за­ме­ни­те­ля…

Не мо­гу ото­рвать­ся от фот­ки. Под­но­шу к са­мим гла­зам — не толь­ко в го­ло­ве, но да­же в них, в гла­зах мо­их из­му­чен­ных, мал—мал про­яс­ни­лось. Бо­же мой, моя, мо­ло­дая ещё, скром­но при­ту­лив­ша­я­ся к пи­са­ной кра­са­ви­це Ли­де, сво­ей дво­ю­род­ной сест­ре, род­ной до­че­ри ма­те­ри­ной тёт­ки Ме­ланьи, ма­ма, в том са­мом пла­точ­ке до­ми­ком, в том са­мом «вы­ход­ном» по­лу­шерс­тя­ном жа­ке­те в та­лию и в той са­мой плот­ной кра­си­во уд­ли­нён­ной клет­ча­той юб­ке, в ко­то­рых и яви­лась она стро­го толь­ко что в мо­ём двер­ном про­ёме!

Пом­ню ли я все эти пят­над­цать лет доско­наль­но эту за­те­ряв­шу­ю­ся кар­точ­ку?
На­вер­ное.
Свадьбу же пом­ню в под­роб­нос­тях.
Пять­де­сят вто­рой. Мне пять лет. У нас с ма­мой впе­ре­ди де­вять со­вмест­ных лет, поч­ти веч­ность.
Сей­час мне семь­де­сят три. По­хо­же, это не я её вспом­нил. Это она за­тре­во­жи­лась.

…И толь­ко за­пах ду­хов «Бе­лая ака­ция» — вот чу­дач­ка, у нас этой «Бе­лой ака­ции» пруд пру­ди, воз­ле каж­до­го ты­на, сто­и­ло ли тра­тить­ся? — не­вес­ти­но пос­левку­сие, вку­пе с на­гре­той и ос­но­ва­тель­но-та­ки, под спа­рен­ным ве­сом мо­ло­дых, да ещё с до­вес­ком, с при­пёком, про­мя­той си­душ­кою, сме­ши­вал­ся с вол­шеб­ным тех­ни­чес­ким аро­ма­том ленд­ли­зов­ско­го «сту­де­бек­к­ра». Да, мо­ло­дых на­ших, при­по­ми­наю, про­ка­ти­ли да­же не на «га­зон­чи­ке», а аж на единст­вен­ном в Ни­ко­ле аме­ри­кан­ском «сту­де­бе­ке­ре».

За­па­хи — зву­ки же я в те ми­ну­ты изо всей мо­чи, на всю окру­гу ис­тор­гал н сам: клак­сон ведь был в пол­ном мо­ём рас­по­ря­же­нии. Как са­лют но­воб­рач­ным.

Да, сад ещё ле­бяжь­им пу­хом, из пер­воб­рач­ной, жар­ко ис­тер­зан­ной пе­ри­ны ку­рил­ся на­до все­ми на­ми, ще­кот­но про­ни­кая и ко мне в ка­би­ну.

…Ско­рая на ры­сях по­ка­ти­ла ме­ня со дво­ра. Трид­цать лет на­зад, пе­ре­ез­жая в этот дом, я ока­зал­ся здесь, по­жа­луй, са­мым мо­ло­дым из «от­вет­ст­вен­ных» квар­ти­ро­съём­щи­ков. Сей­час же, на­вер­ное, я са­мый ста­рый: тяж­кая, сор­ная вол­на вре­ме­ни и пе­ре­мен про­нес­лась сквозь кир­пич­ные со­ты до­ма и унес­ла с со­бою, за­час­тую на та­ких же дро­гах-ско­рых, всех мо­их пред­шест­вен­ни­ков: «от­вет­ст­вен­ные» сей­час со­всем дру­гие, мо­ло­дые, про­бив­ные, не ве­дав­шие пе­ту­ши­но­го клю­ва в зад­ни­це. Да и зо­вут­ся они те­перь уже не «от­вет­ст­вен­ны­ми», а со­вер­шен­но не­со­вет­ским сло­вом «хо­зя­е­ва».

И са­мой жиз­ни, в от­ли­чие от ме­ня, то­же.
Груст­но смот­рел за окош­ко ско­рой: вер­нусь ли сю­да и я?

В при­ём­ном по­кое ме­ня дейст­ви­тель­но уже жда­ли, как ждут на кух­не хо­зяй­ки под­ле­жа­щую раз­дел­ке дичь.

В са­мом де­ле раз­де­ла­ли, раз­де­ли, су­ну­ли в ком­пью­тер­ный то­мо­граф, как в тре­ни­ро­воч­ный сар­ко­фаг, изъ­яли, сколь­ко смог­ли, кро­ви, из­ме­ри­ли тем­пе­ра­ту­ру и дав­ле­ние. На дав­ле­нии спот­кну­лись, за­го­вор­щиц­ки пе­ре­гля­ну­лись, все, как юная Ва­лен­ти­на Те­реш­ко­ва, с ко­то­рой я то­же в своё вре­мя ле­тал, прав­да, не в кос­ми­чес­ком ап­па­ра­те, а прос­то в пер­вом клас­се со­вет­ско­го «Ил-62», в про­зрач­ных стек­ло­плас­ти­ко­вых ска­фан­драх и в бе­лос­неж­ных не­вес­ти­ных ком­би­не­зо­нах — ме­ня лич­но в та­кой об­ла­ча­ли ког­да-то то­же, на ро­ко­вом чет­вёр­том энер­гоб­ло­ке в Чер­но­бы­ле.

Гла­за­ми спро­сил, и мне гла­за­ми же — по­че­му-то поч­ти все здесь от­ча­ян­но, ве­сен­не го­лу­бо­гла­зы — мо­ло­дец В. И., уме­ет под­би­рать кад­ры! — от­ве­ти­ли, ука­за­ли на то­но­метр: сто во­семь­де­сят на сто де­сять!

Да­ли таб­лет­ку.
— И мож­но до­мой? — не без тай­ной на­деж­ды по­шу­тил-спро­сил, те­перь уже го­ло­сом, я.
— Что вы, у вас дву­сто­рон­нее вос­па­ле­ние лёг­ких.
— А ко­вид? — в по­лго­ло­са ре­шил­ся я на за­прет­ное сло­во.
— У нас те­перь лю­бая пнев­мо­ния идёт по ко­вид­но­му при­зна­ку, — су­хо от­ве­ти­ли мне.

И как я ни про­ти­вил­ся, ни убеж­дал, что мо­гу и на сво­их дво­их, мне ве­ле­ли пря­мо из сар­ко­фа­га пе­ре­мес­тить­ся в крес­ло-ка­тал­ку, по су­щест­ву в ин­ва­лид­ную ко­ляс­ку, и та же кос­ми­чес­кая Офе­лия — а мо­жет, са­ма Ари­ад­на? — как пре­крас­ная, цар­ских кро­вей, вре­мён Пер­вой ми­ро­вой сест­ра ми­ло­сер­дия по­вез­ла, по­влек­ла ме­ня, хво­роб­но­го и в ме­ру сму­щён­но­го, по длин­ным, стал­ке­ров­ским ко­ри­до­рам, по лиф­там… Раз­мес­ти­ли в кро­шеч­ной, мет­ров вось­ми, но от­дель­ной па­ла­те, в сте­ри­ли­зо­ван­ном ко­мо­ди­ке, поч­ти ку­ве­зе. Вновь по­ме­ри­ли дав­ле­ние и вновь по­ка­ча­ли го­ло­ва­ми:
— Вы что, так ис­пу­га­лись? Не бой­тесь, вы­жи­ва­е­мость у нас вы­со­кая…

Да я, в об­щем-то, и не бо­ял­ся. Шут с нею, со здеш­ней вы­жи­ва­е­мостью, — те­перь, пос­ле ма­те­рин­ско­го су­ро­во­го вну­ше­ния я по­ти­хо­неч­ку, ис­под­воль стал уве­ро­вать прос­то в собст­вен­ную жи­ву­честь. Мы же ни­коль­ские, бу­дем счи­тать: не пер­вая зи­ма на вол­ка.

И, на­де­юсь, чёрт возь­ми, не по­след­няя.

* *
Пер­вый день, пер­вая ночь в ста­ро­де­ви­чес­ком гла­зи­ро­ван­ном ко­мо­ди­ке с ок­ном на боль­нич­ный двор, по ко­то­ро­му за­дум­чи­во, как стал­кер­ши, в сво­их пу­га­ю­щих ан­ти­ра­ди­а­ци­он­ных ком­би­не­зо­нах и в ска­фан­драх бро­дят всё те же сест­рич­ки, ли­бо ос­то­рож­но не­ся, как мла­ден­цев-со­сун­ков, на гру­ди, ка­кие-то кол­бы-ре­тор­ты, ли­бо тол­кая пе­ред со­бой та­кие же, на ка­ком пре­бы­вал и я, да и с та­ким же со­млев­шим гру­зом, крес­ла, а то и прос­то ка­тал­ки, уже на­глу­хо за­што­рен­ные про­с­ты­ня­ми. Сиг­наль­ный про­жек­тор да­лёко­го вы­сот­но­го подъ­ём­но­го кра­на, то­же как фельд­шер-ста­жёр, пы­тал­ся об­сле­до­вать и ком­на­туш­ку, и ме­ня лич­но, пря­мо до дна. Да я и не воз­ра­жал: у ме­ня, как и у не­го, то­же бес­сон­ни­ца — и от ле­карств, в ко­то­рых, ви­ди­мо, про­рва мо­че­гон­ных, и от раз­ду­мий.
Где я мог пой­мать?
Или — где ме­ня пой­ма­ло?
Вспо­ми­на­ют­ся две кар­ти­ны.

Од­на весь­ма при­ят­ная. Не­кий мос­ков­ский те­атр бла­го­склон­но при­нял «к чит­ке» мою пье­су — для чте­ния — «Сня­тие с по­ез­да». О Ми­ха­и­ле Бул­га­ко­ве, ко­то­рый в 1939 го­ду, стре­мясь по­пра­вить своё по­ли­ти­чес­кое ре­но­ме, а за­од­но и ма­те­ри­аль­ное по­ло­же­ние, на­пи­сал пье­су о Ста­ли­не, о его мо­ло­дых ре­во­лю­ци­он­ных го­дах (в ней он, Ста­лин, про­хо­дит под зна­ко­вым име­нем Па­с­тырь). И по ко­ман­ди­ров­ке во­оду­шев­лён­но­го ре­пер­ту­ар­ной по­ли­ти­чес­кой на­ход­кой МХА­Та — при­бли­жал­ся шес­ти­де­ся­ти­лет­ний ста­лин­ский юби­лей — с груп­пой его, МХА­Та, со­труд­ни­ков и под во­ди­тельст­вом собст­вен­ной, бул­га­ков­ской, про­бив­ной же­ны Еле­ны Сер­ге­ев­ны ри­нул­ся в Ба­тум. Про­ра­бо­тать де­та­ли и ан­ту­раж по­ста­нов­ки. Но его те­ле­грам­мой, за­чи­тан­ной пе­ре­пу­ган­ной про­вод­ни­цей, уже в Сер­пу­хо­ве сня­ли с по­ез­да.

Про­вод­ни­ца про­тис­ки­ва­лась по меж­ду­на­род­но­му ва­го­ну и го­ло­си­ла:
— Бул­гах­те­ру! Кто тут бул­гах­тер? Бул­гах­те­ру те­ле­грам­ма…

Бул­га­ков, по­блед­нев, вы­су­нул­ся, ото­рвав­шись от за­столья, в дверь:
— Я — Бул­га­ков. Это на­вер­ня­ка мне…

Так и сня­ли: мха­тов­цы вы­ско­чи­ли, сли­ня­ли сра­зу, пря­мо в Сер­пу­хо­ве, а Ми­ха­ил Афа­нась­е­вич с Еле­ной Сер­ге­ев­ной из упрям­ст­ва и вред­нос­ти до­тя­ну­ли аж до Ту­лы.

Даль­ше тя­нуть бы­ло опас­но: вто­рая те­ле­грам­ма вва­ли­лась бы уже не в же­лез­но­до­рож­ной уни­фор­ме, а в са­по­гах и в си­них по­го­нах.

…И ме­ня по­зва­ли в те­атр, на не­боль­шой, ка­мер­ный про­гон чу­жой пье­сы, поч­ти на меж­ду­со­бой­чик. Пос­ле удач­но­го про­го­на — те­ат­раль­ное «чае­пи­тие», на ко­то­рых, как я по­ни­маю, «чай» не бу­та­фор­ский, а впол­не се­бе со­ро­ка­гра­дус­ный. Ди­рек­три­са те­ат­ра — из тех, кто бы­ка на хо­ду оста­но­вит, при­чём од­ни­ми толь­ко афиш­ны­ми, ши­ро­ко­фор­мат­ны­ми, яв­но из ак­трис, гла­за­ми, — зна­ко­мясь, озор­но об­ро­ни­ла:
— Ну что, как там у Ев­ге­ния Лео­но­ва: «по пять­де­сят грам­мов — и в шко­лу не пой­дём»?

Ну, кто же на мо­ём мес­те по­смел бы от­ка­зать­ся — тут и оста­нав­ли­вать не на­до, тем бо­лее что я-то, в от­ли­чие от Ев­ге­ния Лео­но­ва, в ве­чер­ней шко­ле ра­бо­чей мо­ло­дёжи дейст­ви­тель­но учил­ся. И мо­ло­дёжь во­круг ме­ня там бы­ла уже в го­дах, ку­да бо­лее зре­лая, чем я, во всех во­про­сах — кро­ме, собст­вен­но, учеб­ных, тут я, вче­раш­ний обык­но­вен­ный, не­ве­чер­ний школь­ник, им всем по­мо­гал. А сре­ди них по­па­да­лись и та­кие, как мой со­сед по пар­те с неж­ной фа­ми­ли­ей Плак­син, но уже тем не ме­нее с ла­гер­ным, не­пи­о­нер­ским, опы­том. Так вот у нас, и у ме­ня с их опе­кун­ской по­да­чи, бы­то­ва­ло дру­гое пра­ви­ло:
— По пять­де­сят — и в шко­лу!

С ма­те­ма­ти­кой, кро­ме зар­плат­ной, у них то­же ту­го­ва­то: бу­тыл­ка на тро­их — ка­кие ж тут пять­де­сят? Как ми­ни­мум — по сто пять­де­сят!..

Да, вспом­нил: в во­ин­ском ла­за­ре­те, где я был единст­вен­ным «серь­ёз­ным» па­ци­ен­том, ко мне по но­чам за­хо­дил наш ба­таль­он­ный во­ен­врач, мо­ло­дой, поч­ти что мо­их, сол­дат­ских, лет, и при­но­сил пу­зы­рёк не с на­ша­тыр­ным, а обык­но­вен­ным, ме­ди­цин­ским спир­том:
— За здо­ровье!

Не­уже­ли в те­ат­ре, в хра­ме ис­кус­ст­ва?

За сто­ли­ка­ми сто­я­ли тес­но, мест­ная при­ма, с ми­лос­ти­во­го по­пус­ти­тельст­ва при­мы вче­раш­ней, ди­рек­три­сы, цар­ст­вен­но по­да­ва­ла муж­чи­нам ру­ку для по­це­лу­ев. А я уже мыс­лен­но счаст­ли­во при­ме­рял на неё, бе­ло­ку­рую, цы­ган­ский, ведь­мин па­рик Еле­ны Сер­ге­ев­ны.
Не­уже­ли там?

Зна­чит, где-то, вти­ру­шею, шил­ся меж­ду на­ми, руч­ки-щёч­ки це­ло­вал, стол по-со­бачьи об­ли­зы­вал и ге­рой-лю­бов­ник со зло­ве­щей ко­ро­ною на пле­ши­вой го­ло­вён­ке.

Или?

Мне пред­ло­жи­ли кис­ло­род­ную мас­ку. Моя па­ла­та впри­тык при­мы­ка­ла к сест­рин­ско­му пос­ту. Тре­вож­ный зво­нок тре­щал-за­ли­вал­ся там бес­пре­рыв­но: ко­му-то пло­хо.
В ин­тер­на­те в спаль­не у ме­ня бы­ло шест­над­цать кро­ва­тей.
В ар­мии — сто двад­цать.
В ин­тер­нат­ской спаль­не по но­чам кто-то не­ред­ко пла­кал — прост­ранст­во во­круг, да­же воз­ле бес­печ­ных хра­пу­нов, — сра­зу элек­три­зо­ва­лось: мать при­сни­лась.

В ка­зар­ме же то здесь, то там взрыв­ча­то хо­хо­та­ли, неж­но ла­пая плос­кую ват­ную, со­вер­шен­но без­гру­дую по­душ­ку: тут уже с до­ща­то­го — ка­зар­ма щи­то­вая — по­тол­ка влаж­но спус­ка­лись дру­гие сны.

Здесь же, в боль­нич­ном кор­пу­се, да­же в мою от­дель­ную ко­мор­ку из ко­ри­до­ра, из-за каж­дой, по­хо­жей, две­ри со­вер­шен­но сво­бод­но про­ни­ка­ли, из­ли­ва­лись тя­жёлое муж­ское свис­тя­щее ды­ха­ние и сто­ны. Кто-то один, од­ним и тем же стран­но вы­со­ким го­ло­сом вскри­ки­вал:
— Сю­да!
Ви­ди­мо, не на­де­ял­ся уже на зво­нок.

В свои семь­де­сят три я здесь, по­хо­же, из «мо­ло­дых». Как и в ве­чер­ней шко­ле ра­бо­чей, очень ноч­ной мо­ло­дёжи. Сест­рич­ки, за­ме­тил, ра­ду­ют­ся, если на­род, пус­кай и с па­ро­воз­ным свис­том, ды­шит. Ра­ду­ют­ся, пря­мо как пра­ви­тельст­во. Они здесь на во­ен­ном по­ло­же­нии. Да­же по дво­ру, Офе­лии-Ари­ад­ны, под бес­сон­ным про­жек­то­ром, бре­дут и глу­хой ночью: то опять же с крес­лом-ка­тал­кой, а то и прос­то с ка­тал­кой. Не­воль­но впе­ри­вал­ся в ок­но: что там, над по­кла­жею, про­с­ты­ня или, не при­ве­ди Гос­подь, уже бре­зен­то­вый, про­ре­зи­нен­ный по­лог?
Вра­чи и мед­сёст­ры, как узнаю я поз­же, да­же но­чу­ют где-то здесь, в кор­пу­се. Как сер­жан­ты и млад­шие офи­це­ры — на ка­зар­мен­ном по­ло­же­нии.
Да, где-то здесь. Но вот из их-то спаль­ни ни зву­ка: боль­шинст­во из них уже пе­ре­бо­ле­ли.

* *
Объ­яви­ли, что на сле­ду­ю­щий день бу­дут вли­вать до­нор­скую плаз­му от лю­дей, пе­ре­бо­лев­ших ко­ро­на­ви­ру­сом, то есть — с ан­ти­те­ла­ми. Я по­ёжил­ся уже при од­ном сло­ве «плаз­ма» — дох­ну­ло чем-то аст­раль­ным. С че­го бы та­кая пу­га­ю­щая честь?
— У ме­ня, что, со­всем пло­хо?
— Да нет, — за­ве­ду­ю­щая от­де­ле­ни­ем, — мы прак­ти­чес­ки всем вли­ва­ем. Бла­го, воз­мож­ность у нас для это­го есть…

Рос­том не­ве­лич­ка, как хо­ро­шо, юве­лир­но об­то­чен­ная си­нич­ка, — не­со­мнен­но ле­та­ю­щей, лёт­ной де­ла­ет её и не­ве­со­мый ска­фан­др, за ко­то­рым ожив­лён­но жи­вут чу­дес­ные гла­за стар­шек­лас­сни­цы. Ро­дом из при­мор­ско­го юж­но­го го­род­ка. Поз­же, ког­да по­зна­ко­мим­ся по­ко­ро­че, упо­мя­нет, что сей­час, из Моск­вы, на рас­сто­я­нии, ле­чит мно­го­чис­лен­ных сво­их зем­ля­ков: кон­суль­ти­ру­ет, под­ска­зы­ва­ет — в том чис­ле да­же по но­чам, те­ле­фон у неё сей­час за­шка­ли­ва­ет, — та­мош­ним вра­чам, с го­ло­вой оку­нув­шим­ся в пу­чи­ну пан­де­мии.
— Толь­ко у них там ле­карств та­ких, как у нас в Моск­ве, не­ту. При­хо­дит­ся на хо­ду им­про­ви­зи­ро­вать, — по­груст­не­ли за плек­си­гла­сом гла­за вче­раш­ней вы­пуск­ни­цы при­мор­ско­го си­не­о­ко­го го­род­ка.
Зо­вут её Еле­на с чем-то, но «с чем-то» как-то не от­ло­жи­лось, вви­ду мла­дос­ти её при­мор­ских лет.

Ле­ча­щий врач при­мер­но та­ких же год­ков, но по­ро­ды, при­ро­ды уже дру­гой: сдер­жан­на, рос­том по­вы­ше — си­нич­ки лю­бят ще­бе­тать сквозь то­по­ли­ный тре­вож­ный ре­чи­та­тив­ный ше­лест. Ок­са­на — то­же сле­ду­ет за­пом­нить.
Ком­би­не­зо­ны у них, ока­зы­ва­ет­ся, раз­ли­ча­ют­ся от­тен­ком, ви­ди­мо, как по­го­ны, зна­ки от­ли­чия: у за­ве­ду­ю­щей бли­же всё к той же, мор­ской, вол­не.

…Плаз­му при­во­зят из ка­ко­го-то об­ще­го цент­ра, ско­рее все­го из Скли­фа. До­ста­ви­ли уже позд­но ночью, в треть­ем ча­су, са­мая для ме­ня волчья по­ра. Под­ве­си­ли на ни­ке­ли­ро­ван­ные стой­ки для ка­пель­ниц. Поч­ти что грел­ка. Ян­тар­но­го, по­лу­дра­го­цен­но­го цве­та — у мо­ло­дых, из мо­ло­дых бра­ли? Хо­ро­шо бы из мо­ло­дых — ста­ри­ков­ской у ме­ня и у са­мо­го вдо­воль. Шесть че­ло­век, го­во­рят, по­тре­бо­ва­лось, что­бы на­це­дить эту мяг­кую по­су­ди­ну — слу­жив­шим со мною в ар­мии «за­па­ден­цем» в та­ких пе­ре­сы­ла­ли с ро­ди­ны све­коль­ную са­мо­гон­ку, и мне пе­ре­па­да­ло, уго­ща­ли но­ча­ми в ка­зар­ме.

Вспом­ни­лось, что мой то­ва­рищ, Ва­ле­ра Зай­цев, лет на двад­цать мо­ло­же ме­ня — я ещё креп­ко дру­жил с его по­кой­ным от­цом и, увы, хо­ро­нил его, — мо­гу­чий, грудь ко­ле­сом, кровь с мо­ло­ком, пе­ре­бо­лел «ко­ро­ной», пе­ре­му­чил­ся и пос­ле, не­дав­но, то­же ре­шил по­жерт­во­вать свои бла­гоп­ри­об­ре­тён­ные (бла­го?) ан­ти­те­ла.

Кровь с мо­ло­ком… Хо­ро­шо бы Ва­ле­ри­ной кро­вуш­ки бо­га­тыр­ской пе­ре­па­ло…

Плаз­ма яви­лась как буд­то бы и не из Скли­фа во­все, а пря­ми­ком из Ал­маз­но­го фон­да. С тор­жест­вен­ной вы­со­ко­род­ной сви­той: и мед­сест­ра, и ле­ча­щая, и за­ве­ду­ю­щая, и да­же про­фес­сор, то­же про­фес­сор­ша, — то­же та­кая же мо­ло­день­кая, то­нень­кая, яс­но­гла­зая, что да­же на пи­о­нер­во­жа­тую сре­ди сво­их под­чи­нён­ных «стар­шек­лас­сниц» не смот­рит­ся, «не вы­гля­да­ет», как го­во­рят в мо­ей не­заб­вен­ной Ни­ко­ле. Под ло­жеч­кой всерь­ёз за­свер­би­ло при этом серь­ёз­ном яв­ле­нии дол­гож­дан­но­го «Гра­аля» и его окру­же­ния. Что пе­ре­льёт­ся, с ка­ки­ми там на­следст­вен­ны­ми и про­чи­ми отя­го­ще­ни­я­ми? Ка­кой на­цио­наль­нос­ти? Да бог с нею, с на­цио­наль­ностью — у ме­ня их и сей­час да­ле­ко не од­на. Бла­го­да­ре­ние об­щей ци­ви­ли­за­ци­он­ной от­ста­лос­ти: хоть за пол мож­но по­ка быть спо­кой­ным, его вро­де не так, не вли­ва­ни­ем, а впол­не се­бе скаль­пе­лем ме­ня­ют.

Про­фес­сор вни­ма­тель­но-вни­ма­тель­но вгля­де­лась в ме­ня и за­ста­ви­ла сно­ва по­ме­рить дав­ле­ние.
Сто де­вя­нос­то пять…
— Да что же вы так раз­вол­но­ва­лись? — за­ще­бе­та­ли хо­ром.
Да я вро­де и не вол­но­вал­ся.
Во вся­ком слу­чае за пол.
Да­ли кро­шеч­ную яр­кую, уже кро­ва­во­го цве­та, таб­лет­ку, ве­ле­ли под язык.
Про­фес­сор­ша уви­да­ла на мо­ём сто­ли­ке ря­дом с Ман­дельш­та­мом До­вла­то­ва:
— Пра­виль­но. Ду­хо­подъ­ём­ный то­ва­рищ…

Ну да. О мо­ём лю­би­мом Ман­дельш­та­ме та­ко­го не ска­жешь.
Сто шесть­де­сят.
— Мож­но при­сту­пать, — ти­хо ско­ман­до­ва­ла пи­о­нер­во­жа­тая.

Они бди­тель­но про­бы­ли воз­ле ме­ня все эти час-пол­то­ра, по­ка в ме­ня ме­то­дич­но ка­па­ла чу­жая жизнь. И всё на­пе­ре­бой спра­ши­ва­ли: не гу­дит ли, не ло­мит ли у ме­ня в вис­ках, не рас­ка­лы­ва­ет­ся ли го­ло­ва, не чувст­вую ли удушья? И за­гля­ды­ва­ли в ли­цо: не пун­цо­вею ли? Нет ал­лер­гии, от­тор­же­ния? Дур­ных не­ма — чтоб от­тор­гать­ся, от­ка­зы­вать­ся от жиз­ни, пус­кай хоть и на­по­ло­ви­ну чу­жой…

Эх, узнать бы ка­ким-то чу­дом, ко­му же я бу­ду обя­зан? На­де­юсь, ещё в этой жиз­ни.

Всё вро­де бы про­шло бла­го­по­луч­но. Не по­крас­нел, го­ло­ва в от­пу­щен­ную ме­ру со­о­бра­жа­ет. Ни­ка­ких су­до­рог, отёков Квин­ке…

На­чальст­во, об­лег­чён­но вздох­нув и друж­но по­же­лав мне спо­кой­ной но­чи — в чет­вёр­том ча­су ут­ра, — вы­порх­ну­ло за дверь, ви­ди­мо, в свою «спаль­ню». Оста­лась од­на уж со­всем мо­ло­день­кая сест­рич­ка, по­хо­же, уз­беч­ка, уга­ды­вал я, на­до­ум­лен­ный и на­вост­рён­ный в во­про­сах ин­тер­на­ци­о­на­лиз­ма толь­ко что вли­тым. Она за­вер­ши­ла де­ло с дра­го­цен­ной ка­пель­ни­цей и то­же ти­хо по­про­ща­лась.

Я был рад: мне на­до бы­ло сроч­но ле­теть, на­сколь­ко мог я тог­да ле­тать, не­ле­та­ю­щий, не­лёт­ный, в туа­лет: мо­че­вой пу­зырь тре­бо­вал, очень на­сто­я­тель­но во­пил и пи­щал…

* *
Вли­ли. Это вдо­ба­вок к тем двум-трём «обык­но­вен­ным» ка­пель­ни­цам, ко­то­рые про­пи­са­ны мне каж­дый день. Сам к се­бе при­слу­ши­ва­юсь, так и не со­мкнув­ши глаз. Из бе­ре­гов вро­де не вы­хо­жу, не раз­ли­ва­юсь.

Встал в по­ло­ви­не шес­то­го. Для се­бя ре­шил, что бу­ду под­ни­мать­ся здесь по ут­рам имен­но в это вре­мя, чтоб ни­ко­го не бул­га­чить, — по­ти­хонь­ку по­брить­ся, при­нять душ. Брить­ся по­ста­но­вил каж­дый день, как-ни­как поч­ти в жен­ском ме­ди­цин­ском цар­ст­ве.

Ка­ко­го же бы­ло моё удив­ле­ние, ког­да имен­но в по­ло­ви­не шес­то­го ко мне вплы­ла мед­сест­ра с ле­кар­ст­ва­ми и про­чи­ми при­бам­ба­са­ми. Ока­зы­ва­ет­ся, я тут ни­ко­го не удив­лял — ра­бо­чий день здесь на­чи­на­ет­ся спо­за­ра­нок: ка­зар­мен­ное по­ло­же­ние, от «спаль­ни» до ра­бо­ты не­сколь­ко ша­гов. У ме­ня у са­мо­го так об­сто­я­ло, ког­да ра­бо­тал собст­вен­ным кор­рес­пон­ден­тов «Ком­со­мол­ки» по Вол­го­град­ской, Аст­ра­хан­ской об­лас­тям и Кал­мы­кии. Кор­пункт «дис­ло­ци­ро­вал­ся» пря­мо в квар­ти­ре, спус­тил бо­сые но­ги с кро­ва­ти — и ты уже на служ­бе.

…По­зво­ни­ла од­на из до­че­рей, По­ли­на:
— Па­па, Рос­по­треб­над­зор при­знал твой тест от­ри­ца­тель­ным…
— ?.. — опе­шил я.
— Да, — про­дол­жи­ла дочь. — Част­ная кли­ни­ка, при­ез­жав­шая к те­бе до­мой и брав­шая ана­лиз, по­счи­та­ла его со­мни­тель­ным, по­сла­ла в Рос­по­треб­над­зор. А от­ту­да се­год­ня при­шёл вер­дикт: от­ри­ца­тель­но…

Ра­до­вать­ся? Да­вать тре­па­ка? Так уже вли­то. И не толь­ко плаз­ма шес­те­рых мо­их без­вест­ных до­но­ров, но и ещё бог зна­ет сколь­ко все­го раз­но­го.

Кар­ти­на вто­рая: под хо­лод­ным лив­нем тас­кал на да­че вёд­ра­ми во­ду из же­лез­ных бо­чек под кры­шей, под во­до­сто­ка­ми. Про­мок до нит­ки, а пе­ре­оде­вать­ся бы­ло лень. Про­дрог, по­том и в до­ме дол­го не мог со­греть­ся. Там и под­хва­тил? Прав­да, не ко­вид, к счастью, а вос­па­ле­ние лёг­ких?

Хрен редь­ки не сла­ще.

…Ок­са­на от­нес­лась к мо­е­му не­тер­пе­ли­во­му со­об­ще­нию сни­схо­ди­тель­но:
— У нас своя, собст­вен­ная служ­ба. А во­об­ще, мы боль­ше ори­ен­ти­ру­ем­ся на кровь и на ком­пью­тер­ную то­мо­гра­фию, а в лёг­ких у вас всё-та­ки два оча­га. Так что де­лай­те вы­во­ды са­ми…

Ну да, бо­чек бы­ло да­же не две, а че­ты­ре.

Я и сде­лал вы­во­ды: не ра­до­вать­ся, не пля­сать. Пы­та­юсь.

…Что ж, стал вста­вать не в пол­шес­то­го, а в пять. Не без не­ко­то­ро­го тще­сла­вия за­ме­тил, что сест­ри­цам, да и вра­чам, им­по­ни­ро­ва­ло, что к их при­хо­ду я в ме­ру сил если и не огу­рец, но уже оби­хо­жен.

Пас­тер­нак, да­же лёжа в по­сте­ли, бу­ду­чи к ней, уже как тро­фей са­мой смер­ти, при­то­ро­чен, брил­ся до по­след­не­го.

«Собст­вен­ная служ­ба», к сло­ву, за не­де­лю, что про­ле­жал в боль­ни­це, ещё триж­ды бра­ла у ме­ня маз­ки и из гор­та­ни, и из но­са — про­це­ду­ра не из при­ят­ных, — и все ана­ли­зы так­же ока­за­лись от­ри­ца­тель­ны­ми.

Так бы­ло, чёрт по­де­ри, или не бы­ло?

По­ка ле­жал я здесь, в «крас­ной зо­не», «на сво­бо­де» из жиз­ни ушли ещё двое мо­их дру­зей. Жур­на­ли­с­ты. Стас Сер­ге­ев и Же­ня Па­нов. Же­ня в по­след­ние го­ды всё за­бот­ли­во ле­чил, во­зил в са­на­то­рии свою же­ну, бес­по­ко­ил­ся о ней, а на­до же — судь­ба смух­ле­ва­ла, ушёл вне оче­ре­ди…

Ещё од­на нер­в­ная бес­сон­ная ночь на­ка­ну­не кон­троль­но­го КТ.

Ко­ро­тая вре­мя, пе­ре­чи­ты­вал «Пу­те­шест­вие в Ар­ме­нию» Ман­дельш­та­ма. Од­ним гла­зом в кни­гу, дру­гим — в ай­пад: ка­кие там но­вос­ти с Кав­ка­за?

Сам я то­же ро­дом от­ту­да, толь­ко с Се­вер­но­го, из Бу­дён­нов­ска, он же в про­ш­лом Свя­той Крест, Ка­ра­баг­лы, древ­ний Мад­жар. Го­ро­док, ко­то­рый ког­да-то, ещё в кон­це во­сем­над­ца­то­го ве­ка, впер­вые при­ютил оче­ред­ных ар­мян­ских бе­жен­цев, да при­ве­ча­ет их и сей­час: ар­мян и нын­че здесь поч­ти столь­ко же, сколь­ко и рус­ских.

С пер­вых ча­сов Спи­так­ско­го страш­но­го зем­ле­тря­се­ния, в де­каб­ре 1988 го­да, вмес­те с Ни­ко­ла­ем Ива­но­ви­чем Рыж­ко­вым я при­зем­лил­ся в эпи­центр ар­мян­ской тра­ге­дии…

В Ба­ку у ме­ня то­же друзья. Са­мый близ­кий, Ариф Ман­суров, стро­и­тель ми­лостью Божь­ей, дав­но ле­жит уже на клад­би­ще. В ян­ва­ре, те­перь уже де­вя­нос­то­го, в ночь вво­да вой­ск в Ба­ку я оста­вал­ся од­ним из «от­вет­ст­вен­ных» де­жур­ных ЦК пар­тии. Пе­ре­сту­пив все мыс­ли­мые и не­мыс­ли­мые ин­струк­ции, по­зво­нил ту­да, Ари­фу, и ска­зал:
— В эту ночь не вы­хо­ди на ули­цу. И ни­ко­го из до­ма не вы­пус­кай!

На­до бы­ло знать ки­пу­че­го Ари­фа — так он ме­ня и по­слу­шал­ся!

Вы­ско­чил, ми­тин­го­вал, без­ум­ст­во­вал, бо­юсь, прав­да, что пла­мя из уст его бы­ло всё же по­сла­бее пла­ме­ни, что всег­да жи­ло, во­ро­ча­лось в его ог­ром­ных, с неф­тя­ным смур­ным от­ли­вом, юж­ных гла­зах. Нет, его не тро­ну­ли, в не­го не стре­ля­ли — он умер вско­ре сам.

От раз­ры­ва серд­ца.

…Но­вос­ти в ай­па­де од­на гор­ше дру­гой. Вой­на. Так, че­го добро­го, и вновь до мо­е­го мно­гост­ра­даль­но­го Бу­дён­нов­ска до­тя­нет­ся. Но­вые бе­жен­цы вот-вот ока­жут­ся и в Моск­ве.

Пре­крас­ны, с тя­жёлым, под­зем­ным, маг­ма­ти­чес­ким ари­фо­вым ог­нём, ман­дельш­та­мов­ские эк­зер­си­сы об Ар­ме­нии и ар­мя­нах: судь­ба по­да­ри­ла ге­нию это счаст­ли­вое, сол­неч­ное пу­те­шест­вие пе­ред кан­даль­ным во­я­жом на Даль­ний — те­перь уже Даль­ний, а не Ближ­ний — Вос­ток, к брат­ской без­род­ной мо­ги­ле.

«…в биб­лио­те­ку во­шёл по­жи­лой че­ло­век с дес­по­ти­чес­ки­ми ма­не­ра­ми и ве­ли­ча­вой осан­кой.

Его Про­ме­те­е­ва го­ло­ва из­лу­ча­ла дым­ча­тый, пе­пель­но-си­ний свет, как силь­ней­шая квар­це­вая лам­па… Чёр­но-го­лу­бые, взби­тые, с вы­хвалью, пря­ди жёст­ких во­лос име­ли в се­бе не­что от ко­реш­ко­вой си­лы за­кол­до­ван­но­го птичь­е­го пе­ра.

Ши­ро­кий рот чер­но­книж­ни­ка не улы­бал­ся, твёр­до пом­ня, что сло­во — это ра­бо­та. Го­ло­ва то­ва­ри­ща Ова­несь­я­на об­ла­да­ла спо­соб­ностью уда­лять­ся от со­бе­сед­ни­ка, как гор­ная вер­ши­на, слу­чай­но на­по­ми­на­ю­щая фор­му го­ло­вы. Но си­няя квар­це­вая хмурь его очей сто­и­ла улыб­ки…

Мне уда­лось на­блю­дать слу­же­ние об­ла­ков Ара­ра­ту.

Тут бы­ло нис­хо­дя­щее и вос­хо­дя­щее дви­же­ние сли­вок, ког­да они вва­ли­ва­ют­ся в ста­кан ру­мя­но­го чая и рас­хо­дят­ся в нём ку­че­вы­ми клуб­ня­ми.

А впро­чем, не­бо зем­ли ара­рат­ской до­став­ля­ет ма­ло ра­дос­ти Са­ва­о­фу: оно вы­ду­ма­но си­ни­цей в ду­хе древ­ней­ше­го ате­из­ма».

Да он, Осип Эмиль­е­вич Ман­дельш­там, собст­вен­но, то­же осо­бо не раз­де­ля­ет, во вся­ком слу­чае, в си­ле сло­ва и кра­сок, ар­мян и азер­байд­жан­цев, хрис­ти­ан и му­суль­ман, у ко­то­рых да­же кух­ня, по сви­де­тельст­ву это­го, по­хо­же, веч­но го­лод­но­го, гур­ма­на так схо­жа. Не раз­де­ля­ет:

«Пер­сид­ская ми­ни­а­тю­ра ко­сит ис­пу­ган­ным гра­ци­оз­ным мин­да­ле­вид­ным оком.

Без­греш­ная и чувст­вен­ная, она луч­ше все­го убеж­да­ет в том, что жизнь — дра­го­цен­ный не­отъ­ем­ле­мый дар.

Люб­лю му­суль­ман­ские эма­ли и ка­меи.

Про­дол­жая моё срав­не­ние, я ска­жу: го­ря­чее кон­ское око кра­са­ви­цы ко­со и ми­лос­ти­во нис­хо­дит к чи­та­те­лю. Об­го­ре­лые ко­че­рыж­ки ру­ко­пи­сей по­хру­с­ты­ва­ют, как су­хум­ский та­бак.

Сколь­ко кро­ви про­ли­то из-за этих не­до­трог! Как на­слаж­да­лись ими за­во­е­ва­те­ли!..»

Да, прав Осип Эмиль­е­вич.

Жизнь — дра­го­цен­ный не­отъ­ем­ле­мый дар… Ко­то­рый так не­ис­то­во в эти дни от­ни­ма­ют друг у дру­га два из­веч­ных со­се­да-на­ро­да… В са­мом на­ча­ле этой вой­ны от­ту­да, с Кав­ка­за, мне при­шло пред­ло­же­ние на­пи­сать своё мне­ние о ней, о слу­чив­шем­ся. На­пи­сал. Ото­слал. Но ни та сто­ро­на, ни дру­гая не на­пе­ча­та­ли.
Не устро­и­ло.

…На кон­троль­ное КТ нас вы­зва­ли дво­их, ме­ня и ещё од­но­го па­ци­ен­та, то­же в го­дах. Его по­вез­ли в крес­ле-ка­тал­ке, в ка­ко­вом не­сколь­ко дней на­зад рас­се­кал и я, я же от крес­ла от­ка­зал­ся, и на сей раз мне по­зво­ли­ли, до­ве­ри­ли то­пать на свои дво­их.

Опять сар­ко­фаг. Опять ре­пе­ти­ция. То­го и гля­ди, про­зву­чит об­рат­ный от­счёт: «де­сять, де­вять… один… ноль… Пуск!» От­лёт.

Нет. Вы­лет, по­хо­же, на сей раз от­кла­ды­ва­ет­ся. Опять си­жу над Оси­пом Эмиль­е­ви­чем, хо­тя гла­за уже смот­рят ку­да-то, и сквозь стра­ни­цы, да­же сквозь них, вы­смат­ри­ва­ют здесь же, в сдво­ен­ном, треть­ем-чет­вёр­том то­ме, неж­но за­пря­тан­ную, как то же за­вет­ное, зо­ло­тое, то же чёр­но-бе­лое ман­дельш­та­мов­ское сло­во, фо­то­кар­точ­ку. Пла­то­чек до­ми­ком и ве­точ­ка, гроздь цве­ту­щей май­ской яб­ло­ни в пет­ли­це вы­ход­но­го жа­ке­ти­ка.

И тут, то­же как из кни­ги, из две­ри по­яв­ля­ет­ся, вы­скаль­зы­ва­ет — или вскаль­зы­ва­ет? — си­нич­ка. За­ве­ду­ю­щая. Вска­ки­ваю, по­то­му что да­же че­рез ска­фан­др, в яс­ных-яс­ных, уга­ды­ваю: вы­лет дейст­ви­тель­но от­кла­ды­ва­ет­ся!
— Вы­би­рай­те: мо­гу вы­пи­сать зав­тра, в суб­бо­ту, а мо­гу в по­не­дель­ник.

Ко­неч­но, зав­тра, а ещё луч­ше бы, во­об­ще, се­год­ня — сию ми­ну­ту.
— Я по­ня­ла, до по­не­дель­ни­ка ждать не хо­ти­те.

Со­глас­но и ярост­но ки­ваю го­ло­вой.
— Бла­го­да­ри­те свой ор­га­низм. Он очень хо­ро­шо от­клик­нул­ся на ле­че­ние. На на­ше ле­че­ние, — всё-та­ки сде­ла­ла ак­цент на мес­то­име­нии. — Ор­га­низм у вас ещё справ­ный…

Так и ска­за­ла: не ис­прав­ный, а поч­ти по-на­шен­ски, по-ни­коль­ски: справ­ный.

В этот мо­мент и вы­скольз­ну­ла, то­же как вы­порх­ну­ла, лёгонь­кая, с поч­ти ис­тлев­ши­ми от вре­ме­ни по­лу­проз­рач­ны­ми кры­лыш­ка­ми, моя за­вет­ная кар­точ­ка. Охран­ная гра­мот­ка: бе­лый кресть­ян­ский пла­то­чек, жа­кет и но­вая, ед­ва ли не в пер­вый раз на­дёван­ная клет­ча­тая, уд­ли­нён­ная, как ска­за­ли бы сей­час мои до­че­ри — «ка­ран­да­шом», юб­ка.

Те­перь я её уже не по­те­ряю.

Ни­ког­да.

Впро­чем, пус­кай так и жи­вёт се­бе в Ман­дельш­та­ме. Это и то­же впол­не до­стой­ная, сти­хий­ная про­за. Жи­вёт пись­ме­цом, па­ро­лем. До по­ры, до вре­ме­ни.

18 ок­тяб­ря — 9 но­яб­ря 2020 го­да

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област