Отдел прозы

Станислав Гольдфарб

Капитан и Ледокол

Продолжение. Начало в № 15, 16

Судь­бу не вы­би­ра­ют ни лю­ди, ни ко­раб­ли

Строч­ки мол­ча­нов­ско­го сти­хотво­ре­ния «Трид­цать один» за­ста­ви­ли Ле­до­кол со­дрог­нуть­ся. Он пря­мо за­дро­жал всем кор­пу­сом. От­ку­да бы­ло ко­ман­де знать, от­че­го вдруг ко­рабль не­сколь­ко раз слов­но бы оста­но­вил­ся на пол­ном хо­ду. Стар­пом и стар­мех бро­си­лись в трюм, за­тем в ма­шин­ное, но ни­че­го осо­бен­но­го не об­на­ру­жи­ли — всё ра­бо­та­ло в штат­ном ре­жи­ме. Прав­да, ко­че­га­ры за­ме­ти­ли, что дав­ле­ние на­ча­ло рас­ти, и сра­зу ста­ли сбра­сы­вать его от гре­ха по­даль­ше. Стар­пом, бу­ду­чи ря­дом с ру­ле­вым у штур­ва­ла, по­чувст­во­вал, что ко­рабль стал как-то тя­же­ло «на­ез­жать» на вол­ну. Все спи­са­ли на её осо­бен­нос­ти.

А на са­мом де­ле на всю сталь Ле­до­ко­ла на­хлы­ну­ли вос­по­ми­на­ния…

Да и хо­ро­шо, что всё спи­са­ли на при­род­ный фак­тор. О но­о­сфе­ре тог­да уже рас­суж­да­ли, но уста­но­вить её связь с Ле­до­ко­лом бы­ло бы не­воз­мож­но, а тем бо­лее по­нять, что это бы­ли все­го лишь по­э­зия и лич­ные пе­ре­жи­ва­ния ко­раб­ля.

В па­мя­ти его всплы­ла дру­гая страш­ная кар­тин­ка — унич­то­жен­ный кор­пус бра­та, па­ро­ма-ле­до­ко­ла «Бай­кал». Ме­си­во из ме­тал­ла, об­го­ре­лая, по­чер­нев­шая от ко­по­ти па­лу­ба, упав­шие тру­бы… Ни­что, со­вер­шен­но ни­что не на­по­ми­на­ло в этой гру­де по­ко­рёжен­но­го ре­зуль­та­та че­ло­ве­чес­ко­го тру­да ве­ли­ча­во­го мор­ско­го кра­сав­ца, тру­дя­гу.

Он и в во­ен­ных дейст­ви­ях-то учас­тия тол­ком не при­ни­мал. Паль­ба, как рас­ска­зы­ва­ли оче­вид­цы, на­ча­лась не­ожи­дан­но, брат в это вре­мя крей­си­ро­вал не­да­ле­ко от Мы­со­вой. Пер­вый же сна­ряд, вы­пу­щен­ный бе­лы­ми, до­стал па­ром-ле­до­кол, дру­гой стал при­чи­ной по­жа­ра. Бе­лые яв­но при­стре­ля­лись — сна­ря­ды сы­па­лись куч­но. И ког­да один из них уго­дил в се­ре­ди­ну кор­пу­са, про­бив де­ре­вян­ную над­строй­ку, ста­ло яс­но — это ко­нец.

Вспых­ну­ла смаз­ка, по­лых­ну­ли го­рю­чее и уголь. Ту­шить по­жар пы­та­лись с «Кру­го­бай­каль­ца», да ку­да там! Струя во­ды по­жар­но­го на­со­са да­же не до­сти­га­ла кор­пу­са «Бай­ка­ла». Всё бы­ло кон­че­но.

Бед­ный бра­тец, та­кая не­спра­вед­ли­вость!.. Судь­бу, ко­неч­но, не вы­би­ра­ют ни лю­ди, ни ко­раб­ли, но всё-та­ки. Столь­ко вре­ме­ни бы­ло за­тра­че­но на его по­яв­ле­ние, что­бы в од­но мгно­ве­ние унич­то­жить…

Ка­жет­ся, в ок­тяб­ре ме­ня от­пра­ви­ли за кор­пу­сом «Бай­ка­ла». Я при­вёл об­го­рев­шую гру­ду ме­тал­ла — всё, что оста­лось от па­ро­ма-ле­до­ко­ла, — в порт, за­вёл в вил­ку, от­ку­да он все эти го­ды ухо­дил в ле­до­вые марш­ру­ты. Брат так и сто­ял здесь до ле­та 1920 го­да. По­том его ута­щи­ли в Тан­хой, по­том вновь на стан­цию Бай­кал. Ни­кто не хо­тел вос­ста­нав­ли­вать ко­рабль. Кот­лы сня­ли и раз­да­ли за­во­дам. В воз­рас­те чуть боль­ше двад­ца­ти де­вя­ти лет по ле­до­коль­но­му ис­чис­ле­нию мой брат, пер­вый рос­сий­ский па­ром-ле­до­кол «Бай­кал» был раз­ре­зан на ме­талл. Я остал­ся один.

Ах, бра­тец, знал бы ты, как слож­но од­но­му. Го­во­рят, что оди­но­чест­во то­же бы­ва­ет пре­крас­но. Не знаю, ка­са­ет­ся ли это ле­до­ко­лов… Их и так слиш­ком ма­ло. Это ведь толь­ко на вид мы сталь­ные и нер­вы у нас сталь­ные. А ведь по­рой и сталь не вы­дер­жи­ва­ет на­пря­же­ния.

Мы хо­ди­ли в рей­сы в лю­бую по­го­ду, тог­да ещё ни­кто не при­ду­мал тер­мин «все­по­год­ный», но, по су­ти, мы бы­ли пи­о­не­ра­ми. Нас за­гру­жа­ли, как лю­бят го­во­рить лю­ди, «вы­ше кры­ши», мы не прос­та­ива­ли ни дня на­ви­га­ции, а ко­ман­да ра­бо­та­ла, что на­зы­ва­ет­ся, на из­нос.

По­рой ус­тав­ший и вы­мо­тан­ный эки­паж до­пус­кал ошиб­ки. На Бай­ка­ле зи­мой не­ред­ко стал­ки­ва­ешь­ся с гал­лю­ци­на­ци­я­ми, иг­ра льда и све­та по­рож­да­ет кар­тин­ки, ко­то­рых в ре­аль­нос­ти нет. Вот, ка­жет­ся, это снеж­ный ком, а на са­мом де­ле — ле­дя­ной то­рос; ви­дишь по кур­су вда­ле­ке Ха­мар-Да­бан, и вдруг он на­чи­на­ет рас­ти на гла­зах, и бе­рег при­бли­жа­ет­ся быст­ро-быст­ро… Ил­лю­зия! Кра­си­вое сло­во!

Мне ни­как не­льзя быть близ­ко к бе­ре­гу, ведь сесть на мель про­ще прос­то­го. И тог­да при­хо­дит боль­шая бе­да: снять с бан­ки та­кой тя­жёлый ко­рабль, как я, чрез­вы­чай­но слож­но — для это­го нуж­но мно­го ме­ха­низ­мов, мно­го лю­дей и мно­го вре­ме­ни, а это всё всег­да в де­фи­ци­те.

В 1906 го­ду, ког­да Кру­го­бай­каль­скую же­лез­ную до­ро­гу в ос­нов­ном за­кон­чи­ли, моя каж­дод­нев­ная по­мощь ока­за­лась из­лиш­ней. Ду­ма­ли за­гру­зить ме­ня се­вер­ным за­во­зом, но здеш­ние па­ро­хо­дов­ла­дель­цы ста­ли пи­сать пись­ма ца­рю! Они бо­я­лись ра­зо­рить­ся, так как твёр­до уве­ро­ва­ли, что ле­до­кол «Ан­га­ра» один смо­жет сде­лать то, что рань­ше де­ла­ли все ко­раб­ли на Бай­ка­ле. В ито­ге поч­ти всю на­ви­га­цию 1907 го­да я так и прос­то­ял в до­ке. Как это по-на­ше­му, что­бы це­лый ле­до­кол сто­ял на при­ко­ле. Да хоть бы разо­бра­ли по вин­ти­ку и от­пра­ви­ли в ка­кие-ни­будь се­вер­ные ши­ро­ты, где я бы кро­шил лёд и про­кла­ды­вал пу­ти дру­гим су­дам. Но нет же, ка­кие-то на­чаль­ни­ки не при­ду­ма­ли ни­че­го луч­ше, как со­кра­тить мой эки­паж! Мой эки­паж! Толь­ко спус­тя де­сять лет я сно­ва от­пра­вил­ся в рейс до Ниж­не­ан­гар­ска. Ле­до­кол — это вам не пе­ре­воз­чик поч­ты или чая! И хо­тя по рож­де­нию я «Ар­м­ст­ронг», но за­кал­кой и ду­шой си­би­ряк! Я — Ле­до­кол Рус­ско­го Фло­та, и брат мой то­же. Толь­ко че­рез де­сять лет, по­ду­мать толь­ко — че­рез де­сять лет, я сно­ва от­пра­вил­ся в рейс! А ког­да ста­ли на­би­рать ко­ман­ду, впо­ру бы­ло за­пла­кать — от­ку­да взять ле­до­коль­щи­ков? Еле-еле со­бра­ли со всей стра­ны…

Гла­ва 7

КА­ПИ­ТАН

Пре­врат­нос­ти судь­бы


Не знаю от­че­го, но нет-нет и я за­ду­мы­ва­юсь о пре­врат­нос­тях судь­бы. Вот, ска­жем, «моя ис­то­рия и Ле­до­ко­ла». Мог­ла бы она сло­жить­ся ина­че? Пред­по­ло­жим, не бы­ло бы в Граж­дан­скую здесь ни че­хов, ни вен­гров-ин­тер­на­ци­о­на­лис­тов, ни аме­ри­кан­цев с япон­ца­ми, ко­то­рые по­сто­ян­но в ход мо­ей ис­то­рии вме­ши­ва­лись, под­прав­ля­ли её, ко­рёжи­ли. А по­том во­пи­ли: «Рос­сия не при­слу­ши­ва­ет­ся к ми­ро­во­му со­об­щест­ву!.." Слу­шать-то мы го­то­вы день и ночь, если нам че­го добро­го шеп­чут. Но со­об­щест­во как-то всё но­ро­ви­ло нас при­жать, при­стру­нить, пе­ре­де­лать на свой лад.

Кто ви­но­ват, что в на­шу тай­гу ино­стран­ные ба­таль­о­ны при­вез­ли? Не­уже­ли ни­кто не по­ни­мал, что за всё при­дёт­ся пла­тить? Я вот ду­маю, что зо­ло­той за­пас, ко­то­рый «по­те­ря­ли» в Граж­дан­скую, на са­мом де­ле ни­ку­да не те­рял­ся, а ушёл на во­ен­ные за­куп­ки, на зар­пла­ты чи­нов­ни­ков Кол­ча­ка, на под­ку­пы на вы­бо­рах, ко­то­рые в те го­ды в Си­би­ри ве­ре­ни­цей шли…

А как мы вое­ва­ли на Бай­ка­ле? С од­ной сто­ро­ны че­хи па­ли­ли, им с па­лу­бы ле­до­ко­ла вен­гры-ин­тер­на­ци­о­на­ли­с­ты отве­ча­ли… А все вос­тор­га­лись: на­ши братья, на­ши сест­ры, ин­тер­на­ци­о­нал! И вот я ду­маю, в чу­жих кра­ях им ку­да как лег­че и ве­се­лее бы­ло по сто­ро­нам по­стре­ли­вать — не своё ведь, не род­ное, не жал­ко.

Си­де­ли бы по до­мам, свои ого­ро­ды па­ха­ли! Гля­дишь, в чу­жую ис­то­рию не вля­па­лись бы, не по­уби­ва­лись, не по­ка­ле­чи­лись бы. А так — вся жизнь сплош­ной ка­вар­дак. Сда­ёт­ся, наш ин­тер­на­ци­о­нал толь­ко креп­че стал бы, если лю­бить друг дру­га на рас­сто­я­нии. Так нет, по­пёр­лись на край све­та со сво­и­ми со­ве­та­ми. Че­го они здесь не ви­да­ли, и за­чем Си­би­ри бы­ло на них гла­зеть?!

Да что там Си­бирь! Те же че­хи не в Граж­дан­скую ведь впер­вые в Рос­сии объ­яви­лись! В ав­гус­те 1912 го­да на Се­нат­скую пло­щадь сто­ли­цы вы­шли двес­ти пять­де­сят уче­ниц из две­над­ца­ти гим­на­зий и школ, на всех бы­ли оди­на­ко­вые платья с бе­лы­ми пе­ред­ни­ка­ми и вя­за­ные бе­лые ша­поч­ки, в ру­ках трёх­цвет­ные ко­кар­ды.

Не­слож­ные физ­куль­тур­ные уп­раж­не­ния де­мон­ст­ри­ро­ва­лись для го­су­да­ря им­пе­ра­то­ра Ни­ко­лая II — бы­ли это так на­зы­ва­е­мые со­коль­ские уп­раж­не­ния. Со­коль­ская гим­нас­ти­ка пос­ле не­сколь­ких лет не­при­я­тия ста­ла ак­тив­но внед­рять­ся в рос­сий­ские шко­лы и ар­мию. Со­коль­ское дви­же­ние бы­ло со­зда­но че­хом Ми­ро­с­ла­вом Тыр­шем.

Ох, как стран­но и слож­но по­рой ис­то­рия пет­ля­ет, а её зиг­за­ги и «до», и «пос­ле» так труд­но под­да­ют­ся осмыс­ле­нию.

Со­коль­ская гим­нас­ти­ка ста­ла од­ним из следст­вий ло­зун­га, ко­то­рый вы­дви­нул премь­ер-ми­нистр П. А. Сто­лы­пин: «Ре­во­лю­ции от­пор, стра­не ре­фор­мы». С 1907 го­да со­коль­ское дви­же­ние, или, как его крат­ко на­зы­ва­ли, со­кольст­во, ста­ло пре­под­но­сить­ся в прес­се не как ис­кон­но чеш­ская физ­куль­тур­ная сис­те­ма и, как счи­та­лось, ан­ти­ав­стрий­ская, а как од­но из дви­же­ний в про­ти­во­вес мно­го­ли­ко­му ре­во­лю­ци­он­но­му дви­же­нию. Сто­лы­пин при­нял чеш­ское со­кольст­во, по­том его сын, и по­нес­лось по всей рос­сий­ской им­пе­рии.

К на­ча­лу вой­ны в Рос­сии дейст­во­ва­ло поч­ти че­ты­ре­с­та учеб­ных за­ве­де­ний с со­коль­ской про­грам­мой.

Пет­ра Ар­кадье­ви­ча по­нять мож­но: пан­сла­визм со­коль­ско­го дви­же­ния ему при­шёл­ся по ду­ше. Всё, что мож­но бы­ло про­ти­во­пос­та­вить ре­во­лю­ции и ре­во­лю­ци­о­не­рам, в осо­бен­нос­ти тер­ро­рис­там, при­ни­ма­лось в пра­вя­щей эли­те од­но­знач­но. Те­перь — ис­то­рии вре­мён ре­во­лю­ции 1917 го­да. Че­хи так или ина­че ока­за­лись при­част­ны к ис­чез­но­ве­нию зо­ло­та Кол­ча­ка — рос­сий­ско­го зо­ло­то­го за­па­са. Же­лез­но­до­рож­ный путь, по ко­то­ро­му по­езд с зо­ло­том вы­ехал из Ом­ска в Ир­кут­ск, кон­тро­ли­ро­ва­ли имен­но они. По­езд ад­ми­ра­ла был за­дер­жан в Ниж­не­удин­ске че­ха­ми по ре­ше­нию во­ен­ных пред­ста­ви­те­лей Ан­глии, США, Фран­ции, Япо­нии и Че­хо­с­ло­вац­ко­го кор­пу­са. И имен­но че­хи сда­ли Кол­ча­ка и пред­се­да­те­ля Со­ве­та ми­нист­ров Пе­пе­ля­е­ва По­лит­цент­ру, в ко­то­рый во­шли пред­ста­ви­те­ли не­сколь­ких пар­тий, в том чис­ле и боль­ше­вист­ской. С лёг­кой ру­ки бе­ло­че­хов зо­ло­той за­пас Рос­сии стал пред­ме­том тор­гов, за­го­во­ров, аван­тюр. Аме­ри­кан­цы, узнав о зо­ло­тых ва­го­нах, раз­ви­ли бе­ше­ную де­я­тель­ность. Гос­сек­ре­тарь США Лан­синг пи­сал аме­ри­кан­ско­му кон­су­лу Джен­кин­су: «Ва­шинг­тон, 3 сен­тяб­ря 1919 г. <…> От­но­си­тель­но зо­ло­та, на­хо­дя­ще­го­ся под кон­тро­лем Кол­ча­ка, Гос­де­пар­та­мент хо­тел бы по­лу­чить от Вас ин­фор­ма­цию, во-пер­вых, со­гла­сит­ся ли Кол­чак при опре­де­лён­ных об­сто­я­тельст­вах на то, что­бы пе­ре­вез­ти зо­ло­то и по­мес­тить его в зда­нии аме­ри­кан­ской мис­сии в Пе­ки­не или в ка­ком-ли­бо дру­гом мес­те при усло­вии, что пра­ви­тельст­во США, ру­ча­ясь сво­ей честью и ре­пу­та­ци­ей, даст га­ран­тию, что зо­ло­то в це­лос­ти и со­хран­нос­ти бу­дет воз­вра­ще­но то­му пра­ви­тельст­ву, ко­то­рое ока­жет­ся пре­ем­ни­ком Ом­ско­го и ко­то­рое со­здаст в бу­ду­щем ста­биль­ную по­ли­ти­чес­кую сис­те­му на всей тер­ри­то­рии Рос­сии. Мес­то­на­хож­де­ние это­го зо­ло­та яв­ля­ет­ся ис­точ­ни­ком серь­ёз­ной оза­бо­чен­нос­ти пра­ви­тельст­ва США, так как оно по­ла­га­ет, что с зо­ло­том свя­за­на воз­мож­ность вли­ять на раз­ви­тие со­бы­тий в Рос­сии, и, при­няв на се­бя от­вет­ст­вен­ность за судь­бу зо­ло­та, пра­ви­тельст­во США ока­жет бес­ко­рыст­ную по­мощь рус­ско­му на­ро­ду».

Мяг­ко сте­ли­ли со­юз­ни­ки из США, и это все по­ни­ма­ли. Кол­чак зо­ло­то от­да­вать не хо­тел по мно­гим при­чи­нам. Уж не по­это­му ли че­хи так спо­кой­но сда­ли его? Треть­е­го ян­ва­ря 1920 го­да они взя­ли зо­ло­той эше­лон под свою охра­ну.

Я хо­ро­шо пом­ню, что тво­ри­ли кол­ча­ков­цы и бе­ло­че­хи в Си­би­ри. В во­сем­над­ца­том мне ис­пол­ни­лось двад­цать три. Я по­сту­пил на служ­бу на ле­до­кол «Ан­га­ра». Кол­ча­ков­цы всё-та­ки свои, до­мо­ро­щен­ные, а ино­стран­цы?

Че­хи бы­ли силь­ны чис­лом. Их страх пе­ред кай­зе­ром, не­ми­ну­е­мым во­ен­ным три­бу­на­лом за­став­лял дер­жать­ся друг за дру­га. Кол­чак ду­мал, что он при­о­брёл хо­ро­ших сол­дат, но на са­мом де­ле лишь уве­ли­чил чис­ло си­би­ря­ков, не­на­ви­дя­щих его за бес­ко­неч­ные по­бо­ры и рек­ви­зи­ции, в том чис­ле со сто­ро­ны че­хов.

Как толь­ко брал­ся на­се­лён­ный пункт, бе­ло­че­хи устрем­ля­лись к ка­зён­ным скла­дам и вы­чи­ща­ли их до по­след­не­го. Всё укра­ден­ное они счи­та­ли во­ен­ной до­бы­чей.

Рас­ска­зы­ва­ли, что их скла­ды-ва­го­ны, ко­то­рые они «та­щи­ли» за со­бой по ме­ре дви­же­ния на вос­ток, прос­то ло­ми­лись от со­дер­жи­мо­го. Там бы­ли обувь и об­мун­ди­ро­ва­ние, сук­но и про­до­вольст­вие, ме­ди­ка­мен­ты. Всё, что по­па­да­ло под ру­ку — от ло­ша­дей и под­ков до ма­шин, — объ­яв­ля­лось ими собст­вен­ностью. Да­же учеб­ная ла­бо­ра­то­рия Пер­м­ско­го уни­вер­си­те­та бы­ла рек­ви­зи­ро­ва­на имен­но че­ха­ми! Ну за­чем им учеб­ная ла­бо­ра­то­рия в ты­ся­чах вёрст от ро­ди­ны?!

На­граб­лен­ное зна­чи­тель­но пре­вы­си­ло кон­три­бу­цию, ко­то­рую в своё вре­мя на­ло­жи­ла Прус­сия на Фран­цию. Ты­ся­чи и ты­ся­чи ва­го­нов, за­би­тых са­мым раз­но­об­раз­ным добром, рас­тя­ну­лись по все­му Транс­си­бу. И это они, бе­ло­че­хи, вмес­те с кол­ча­ков­ца­ми рас­стре­ля­ли па­ром-ле­до­кол «Бай­кал». По­гиб пер­ве­нец рос­сий­ско­го ле­до­коль­но­го фло­та в без­ум­ном и не­рав­ном бою.

«Чеш­ское» аука­лось ещё дол­го и не толь­ко в Си­би­ри. Жил в Моск­ве зна­ме­ни­тый ака­де­мик Н. Н. Лу­зин. Ма­те­ма­ти­ка знал весь мир. Од­наж­ды июнь­ским днём он при­сут­ст­во­вал на вы­пуск­ных эк­за­ме­нах в од­ной из школ сто­ли­цы. А пос­ле ака­де­мик в га­зе­те «Из­вес­тия» опуб­ли­ко­вал за­мет­ку, в ко­то­рой удив­лял­ся от­лич­ным зна­ни­ям школь­ни­ков. Сле­дом в га­зе­те «Прав­да» по­яви­лась статья Эр­не­с­та Коль­ма­на, чеш­ско­го ин­тер­на­ци­о­на­лис­та, ко­то­рый ока­зал­ся в Рос­сии в пе­ри­од Пер­вой ми­ро­вой вой­ны. И этот са­мый ин­тер­на­ци­о­на­лист об­ви­нил ве­ли­ко­го ма­те­ма­ти­ка в фор­ма­лиз­ме, за­ту­шё­вы­ва­нии слож­ной об­ста­нов­ки, вос­хва­ле­нии дейст­ву­ю­щей об­ра­зо­ва­тель­ной сис­те­мы. И за­кру­ти­лось ко­ле­со унич­то­же­ния… Пол­ным хо­дом шла под­го­тов­ка к рас­пра­ве с учё­ным. К счастью, всё за­вер­ши­лось про­цес­са­ми в на­уч­ной сре­де, «вос­пи­та­ни­ем» Лу­зи­на. Но Рос­сия чуть бы­ло не по­те­ря­ла ве­ли­ко­го учёно­го бла­го­да­ря че­ху-ин­тер­на­ци­о­на­лис­ту.

Ка­пи­тан силь­но рас­сер­дил­ся на брать­ев-сла­вян и со­юз­ни­ков. То поль­ская шлях­та Моск­ву сжи­га­ла и по­мо­га­ла сму­те в го­су­дар­ст­ве, то са­мо­зван­цев имен­но от брать­ев-сла­вян поль­ских за­сы­ла­ли. То бол­га­ры, за сво­бо­ду ко­то­рых в сра­же­ни­ях с тур­ка­ми рус­ские мо­лод­цы кла­ли го­ло­вы, ока­за­лись в ста­не вра­гов, а спус­тя вре­мя они под­дер­жат гер­ман­ско­го Адоль­фа (об этом Ка­пи­та­ну ещё пред­сто­ит узнать). А тут ещё чеш­ские сол­да­ты ока­за­лись в са­мом эпи­цент­ре пре­да­тельств. Так и сла­бе­ла Рос­сий­ская дер­жа­ва со сво­ей ши­ро­кой ду­шой, ста­ра­ясь по­мо­гать всем, кро­ме се­бя са­мой. Ну, а по­лу­чи­ла то, что со­всем не хо­те­ла.

ЛЕ­ДО­КОЛ

По­еха­ли!


Каж­дый раз, ког­да я иду вдоль Кру­го­бай­каль­ской же­лез­ной до­ро­ги, обя­за­тель­но по­даю сиг­нал при­вет­ст­вия «Зо­ло­той пряж­ке Транс­си­ба», как лю­бил го­во­рить Ка­пи­тан. По­че­му он на­зы­вал её так, по­нят­но. Имен­но здесь, на стан­ции Ма­ри­туй, долж­но бы­ло слу­чить­ся со­еди­не­ние участ­ков же­лез­ной до­ро­ги, и тог­да Рос­сия по­лу­ча­ла не­пре­рыв­ный путь от Моск­вы до Вла­ди­вос­то­ка.

Стро­и­ли днём и ночью, а на­ча­ли не­за­дол­го до мо­е­го рож­де­ния. Все по­ни­ма­ли: слу­чись вой­на с Япо­ни­ей, без этой до­ро­ги дви­же­ние гру­зов за­труд­ни­тель­но. Каж­дый метр Кру­го­бай­кал­ки «от­ли­вал­ся» зо­ло­том. Ка­пи­тан как-то об­ро­нил, что сто­и­мость здеш­ней вер­сты об­хо­дит­ся каз­не в 219 777 руб­лей, а та же вер­ста Ека­те­рин­бур­го-Че­ля­бин­ская «вы­тя­ги­ва­ла» все­го на 29 046 цел­ко­вых! В семь с по­ло­ви­ной раз до­ро­же! Все­го же на «Зо­ло­тую пряж­ку» по­тра­ти­ли поч­ти 63 мил­ли­о­на руб­лей! Но срав­нить Кру­го­бай­каль­ский от­ре­зок Транс­си­ба на са­мом де­ле не с чем! Здесь на 244 вер­сты при­шлось 19 тон­не­лей, мно­жест­во под­пор­ных сте­нок на це­мен­те, 189 мос­тов, 10 ка­мен­ных труб и мно­го че­го дру­го­го.

Как она кра­си­ва и ос­но­ва­тель­на! Стро­и­те­ли раз­ре­за­ли ска­лы, кру­тые мы­сы, пе­ре­се­ка­ли ре­ки Кул­туш­ную, Снеж­ную, Пе­ре­ём­ную. Пра­виль­ные ар­ки тон­не­лей бы­ли вид­ны из­да­ле­ка. Я обя­за­тель­но да­вал де­сять про­тяж­ных гуд­ков — по чис­лу стан­ций, ко­то­рые по­стро­и­ли на Кру­го­бай­каль­ской. Вы толь­ко вслу­шай­тесь в их кра­си­вые и звуч­ные име­на: Ба­ран­чик, Пе­лен­ки­на, Кру­тая Гу­ба, Кул­тук, Уту­лик, Му­ри­но, Тан­хой, Пе­ре­ём­ная, Ми­ши­ха, Мы­со­вая.

Идёшь вдоль до­ро­ги, стро­и­те­ли обя­за­тель­но под­ни­мут­ся на на­сыпь или на створ тон­не­ля, что­бы по­ма­хать мне: дес­кать, в добрый путь, «Ан­га­ра»!

Люд на стро­и­тельст­ве был раз­ный: ссыль­но­ка­тор­ж­ные, ко­то­рым ко­си­ли сро­ки за хо­ро­шее по­ве­де­ние и ра­бо­ту, бо­ро­да­тые здо­ро­вые му­жи­ки из при­бай­каль­ских сёл и де­ре­вень, в фор­мен­ной одеж­де ин­же­не­ры, ино­стран­цы — италь­ян­цы и ал­бан­цы, зна­ме­ни­тые сво­им уме­ни­ем стро­ить тон­не­ли, вы­кла­ды­вать их осо­бым об­ра­зом…

Я всег­да гор­дил­ся тем, что все они об­ра­ща­ют на ме­ня вни­ма­ние, и удив­лял­ся их сме­лос­ти, ведь стро­и­ли прак­ти­чес­ки в не­при­ступ­ной мест­нос­ти. Об­ры­вы на­ви­са­ли над во­дой, вет­ры сду­ва­ли по­рой ту­да лю­дей и ин­ст­ру­мен­ты, зем­ле­тря­се­ния, ле­до­ста­вы…

Ка­пи­тан ска­зал — это уни­каль­ное ин­же­нер­ное со­ору­же­ние! Та­кой до­ро­ги в ми­ре не най­дёшь!

А по­ка Кру­го­бай­каль­ская стро­и­лась, гру­зы и лю­ди пе­ре­во­зи­лись на вос­точ­ный бе­рег Бай­ка­ла на ло­ша­дях, на ле­до­ко­лах и по ле­дя­ной же­лез­ной до­ро­ге, ко­то­рую князь Хил­ков, ми­нистр пу­тей со­об­ще­ния Рос­сий­ской им­пе­рии, при­ду­мал уло­жить пря­мо по льду Бай­ка­ла. Этот князь ра­бо­тал, как я, без ус­та­ли и без от­ды­ха: каж­дый день из тех, что он на­хо­дил­ся на Бай­ка­ле, на но­гах с са­мо­го ут­ра — ру­ко­во­дил от­прав­кой вой­ск гу­жом, сле­дил за их вы­сад­кой из ва­го­нов и по­груз­кой на под­во­ды, ну, а уж ког­да ле­дя­ная до­ро­га за­ра­бо­та­ла, то и ту­да по­спе­вал.

Он всё вре­мя что-то за­пи­сы­вал в блок­но­ти­ке, за­се­кал вре­мя, ко­то­рое ухо­дит на пе­ре­ме­ще­ние лю­дей и ма­те­ри­аль­ной час­ти, ос­мат­ри­вал пунк­ты раз­да­чи го­ря­чей пи­щи и са­мо­лич­но на­ве­ды­вал­ся в ба­ра­ки-теп­луш­ки, ко­то­рые по­ста­ви­ли на по­ло­ви­не пу­ти «стан­ция Бай­кал — стан­ция Тан­хой» и в Мы­со­вой, что­бы от­ку­шать с ниж­ни­ми чи­на­ми — про­ве­рял ка­чест­во пи­щи.

Хил­ков страш­но сер­дил­ся, ког­да ему до­кла­ды­ва­ли, что мест­ные, ко­то­рые тор­го­ва­ли про­дук­та­ми с лот­ков у стан­ций, взвин­ти­ли це­ны: бы­ва­ли слу­чаи, ког­да за фунт бе­ло­го хле­ба бра­ли по де­сять ко­пе­ек!

На 17 фев­ра­ля 1904 го­да на­зна­чи­ли пус­тить по «Ле­дян­ке» пер­вые же­лез­но­до­рож­ные ва­го­ны. Седь­мо­го фев­ра­ля ре­ши­ли опро­бо­вать путь в «не­тор­жест­вен­ной об­ста­нов­ке». Опро­бо­ва­ли и оста­лись до­воль­ны. Ещё бы! Сам ми­нистр пу­тей со­об­ще­ния Рос­сии сел за управ­ле­ние па­ро­во­зом! На­сто­я­щим ми­нист­ром был этот зна­ток же­лез­но­до­рож­но­го де­ла князь Хил­ков!

Сем­над­ца­то­го фев­ра­ля 1904 го­да «ле­дя­ная» же­лез­но­до­рож­ная вет­ка бы­ла го­то­ва к на­ча­лу ра­бо­ты. У стан­ции Бай­кал чер­не­ла длин­ная нит­ка из шест­над­ца­ти ва­го­нов для от­прав­ки на вос­точ­ный бе­рег. У по­след­не­го ва­го­на со­ору­ди­ли по­мост для бо­го­слу­же­ния.

В де­вять ча­сов ут­ра, ког­да солн­це впол­не уже осве­ти­ло бай­каль­ский лёд, при­бы­ли ми­нистр пу­тей со­об­ще­ния князь Хил­ков с суп­ру­гой, ду­хо­венст­во Лист­вен­нич­но­го с хо­ра­ми пев­чих и на­чаль­ник За­бай­каль­ской же­лез­ной до­ро­ги с ру­ко­во­ди­те­ля­ми раз­лич­ных служб.

От­слу­жи­ли мо­ле­бен. Кня­ги­ня Хил­ко­ва пе­ре­ре­за­ла ат­лас­ную лен­точ­ку, и пер­вый ва­гон с при­пря­жён­ны­ми к не­му че­тырь­мя ло­шадьми дви­нул­ся по рель­сам. Вслед за ним по­тя­ну­лись осталь­ные ва­го­ны. Же­лая лич­но про­сле­дить, как они дой­дут до Тан­хоя, ми­нистр и вер­ная его спут­ни­ца дви­га­лись па­рал­лель­но на трой­ке в прос­той ко­ше­ве.

А по­том, ког­да всё за­кон­чи­лось бла­го­по­луч­но и Хил­ко­вы вер­ну­лись на стан­цию Бай­кал, в спец­ва­го­не-ка­би­не­те со­сто­я­лась встре­ча ми­нист­ра пу­тей со­об­ще­ния Рос­сии кня­зя Хил­ко­ва и че­рем­хов­ско­го ин­же­не­ра-изо­бре­та­те­ля, удач­ли­во­го пред­при­ни­ма­те­ля Мар­ке­ви­ча. Он вы­сту­пал от име­ни то­ва­ри­щест­ва Че­рем­хов­ских ка­мен­но­уголь­ных ко­пей и пред­ла­гал устро­ить за свой счёт при­спо­соб­ле­ния для по­груз­ки уг­ля не­по­средст­вен­но в тен­де­ры па­ро­во­зов, что бы­ло чрез­вы­чай­но важ­но для уско­ре­ния дви­же­ния по ле­дя­ной же­лез­ной до­ро­ге.

Ми­нистр по хо­ду бе­се­ды под­зы­вал к се­бе то­го или дру­го­го же­лез­но­до­рож­но­го чи­на и спра­ши­вал его мне­ние.

Под ко­нец к сто­лу при­гла­си­ли мо­ло­до­го ин­же­не­ра Днеп­ров­ско­го, ко­то­рый лов­ко управ­лял чу­до-ма­шин­кой с руч­кой — ариф­мо­мет­ром Од­не­ра, и тот по прось­бе кня­зя что-то счи­тал на нём. В кон­це кон­цов Хил­ков вы­яс­нил всё и со­гла­сил­ся на нов­шест­ва, ко­то­рые Мар­ке­ви­чу и его ком­па­нии пред­сто­я­ло внед­рить на Транс­си­бе. Все ус­та­ли и вздох­ну­ли с об­лег­че­ни­ем, ког­да раз­го­во­ры-пе­ре­го­во­ры за­вер­ши­лись. Мож­но ужи­нать.

Бай­каль­ская ле­дя­ная же­лез­но­до­рож­ная ма­гист­раль на­ча­ла по­сто­ян­ную ра­бо­ту.

Гла­ва 8

КА­ПИ­ТАН

Про­чи­тан­ный Иса­ак


…Чай­ник с во­дой на бур­жуй­ке вски­па­ет быст­ро и ки­пит как-то по-осо­бен­но­му шум­но. Боль­шие пу­зы­ри пы­та­ют­ся со­рвать крыш­ку…

Ка­пи­тан ча­ёв­ни­чать лю­бил, и, зная эту его сла­бость, зна­ко­мые снаб­жа­ли его раз­ны­ми сор­та­ми за­вар­ки. Кто от­ку­да ехал — при­во­зил мест­ную. Осо­бен­но ува­жал Ка­пи­тан пли­точ­ный мон­голь­ский чай. Вы­гля­дел он не­обыч­но — эта­кий кир­пич, от ко­то­ро­го по ме­ре на­доб­нос­ти от­ка­лы­вал­ся ку­со­чек для вар­ки. Имен­но вар­ки. Ка­пи­тан шу­тил, что на Ле­до­ко­ле всё долж­но ко­лоть­ся. Мон­голь­ский чай ва­рил­ся с мо­ло­ком и щед­ро сдаб­ри­вал­ся со­лью. На­пи­ток вся­ко-раз­но на лю­би­те­ля или, точ­нее, для це­ни­те­ля. Но то, что имен­но этот чай до­бав­лял, при­чём ощу­ти­мо, бодрос­ти — у Ка­пи­та­на не вы­зы­ва­ло со­мне­ний.

В ка­пи­тан­ской ка­ю­те над сто­лом бы­ла не­боль­шая книж­ная пол­ка. На чте­ние вре­ме­ни, если чест­но, не оста­ва­лось. Если же оно всё-та­ки об­ра­зо­вы­ва­лось, то пре­да­тель­ски хо­те­лось спать. Сон всег­да вы­иг­ры­вал со­стя­за­ние с куль­тур­ным до­су­гом. Пос­ле вах­ты, «на­гло­тав­шись» за день све­же­го воз­ду­ха, Ка­пи­тан за­сы­пал мо­мен­таль­но. Не­да­ром он лю­бил при­го­ва­ри­вать, что ему до­ста­точ­но уви­деть по­душ­ку…

Иног­да всё-та­ки уда­ва­лось от­крыть книж­ку, но, про­бе­жав стра­ни­цу-дру­гую, он чувст­во­вал, что, опять же, сон бе­рёт своё, и силь­но не со­про­тив­лял­ся. А вот сей­час вре­ме­ни бы­ло сколь­ко угод­но. На пол­ке сто­я­ло не­сколь­ко кни­жек — те, что по слу­чаю по­ку­пал в Ир­кут­ске. Сти­хи Утки­на, про­за Гольд­бер­га, Фёдор Куд­ряв­цев с ис­то­ри­ей про вос­ста­ние ка­за­ков…

О пер­вом он не слы­шал точ­но, к Гольд­бер­гу да­же при­хо­дил на твор­чес­кий ве­чер в клуб реч­ни­ков. Пи­са­тель чи­тал свои рас­ска­зы, отве­чал на во­про­сы. Гольд­берг этот по­ка­зал­ся Ка­пи­та­ну жи­вым и бы­ва­лым че­ло­ве­ком. С за­лом дер­жал­ся впол­не де­мо­кра­ти­чес­ки, не ум­ни­чал, мо­жет быть, чу­точ­ку флир­то­вал, но все в за­ле чувст­во­ва­ли, что это не па­ниб­рат­ст­во, не за­иг­ры­ва­ние, и что, если «гра­ни­ца» бу­дет кем-то гру­бо на­ру­ше­на, без про­мед­ле­ния по­сле­ду­ет от­вет по всем стать­ям. В об­щем, этот са­мый Гольд­берг по­ка­зал­ся Ка­пи­та­ну сим­па­тич­ным, от­кро­вен­ным и вни­ма­тель­ным. За­лу это нра­ви­лось, и Ка­пи­та­ну то­же.

Ка­пи­тан не знал, что Гольд­берг был по­ли­ти­чес­ким ссыль­ным, мно­го раз арес­то­вы­вал­ся то цар­ским су­дом, то кол­ча­ков­ской контр­раз­вед­кой, а од­наж­ды и во­об­ще ока­зал­ся на во­ло­сок от ги­бе­ли.

Ка­пи­тан от­крыл оглав­ле­ние. Глаз упёр­ся в на­зва­ние «Гроб под­пол­ков­ни­ка Не­до­че­то­ва». По­че­му-то ре­шил, что с та­кой фа­ми­ли­ей мо­жет быть толь­ко бе­лый офи­цер.
— Ну, по­гля­дим, чем этот крас­ным не уго­дил, — со­всем уж без­злоб­но по­ду­мал Ка­пи­тан. — Да­вай, Иса­ак Гри­горь­е­вич, жги гла­го­лом.

Ка­пи­тан взял ка­ран­даш. Без ка­ран­да­ша он во­об­ще не чи­тал ни­че­го, да­же по­вест­ку со­бра­ния. А тут кни­га поч­ти зна­ко­мо­го ав­то­ра. Ка­ран­да­ши­ком он чёр­кал всё, что ему нра­ви­лось или, на­обо­рот, не нра­ви­лось. А то ещё де­лал на по­лях за­мет­ки, ну прям, как боль­шие на­чаль­ни­ки или учё­ные.

«От­ряд рас­тя­ги­вал­ся вер­сты на пол­то­ры. Скри­пе­ли роз­валь­ни, на ко­то­рых на­спех был на­ва­лен во­ен­ный скарб, тя­же­ло груз­ли в раз­жёван­ном, по­бу­рев­шем сне­гу ко­шев­ки, где уку­тан­ные оде­я­ла­ми, в до­хах, озяб­шие мол­ча и хму­ро си­де­ли офи­це­ры. По­зва­ни­ва­ли пу­ле­мёты на са­нях, ле­ни­во и не­хо­тя во­ло­чи­лись два ору­дия (остат­ки ба­та­реи).

…На оста­нов­ках, в де­рев­нях, де­ре­вен­ские ули­цы за­гро­мож­да­лись во­за­ми, в из­бах ста­но­ви­лось душ­но, как в ба­не, над кры­ша­ми клу­би­лись гу­с­тые ды­мы. А кресть­я­не, сжи­ма­ясь и при­сми­рев, опас­ли­во по­гля­ды­ва­ли на гос­тей, ко­то­рые ве­ли се­бя хо­зя­е­ва­ми: власт­но, с окри­ка­ми, не тер­пя воз­ра­же­ний.

В де­рев­нях съеда­ли всех кур, сви­ней, би­ли ско­ти­ну, разо­ря­ли за­ро­ды се­на, вы­гре­ба­ли хлеб. А пе­ред ухо­дом сго­ня­ли кресть­ян­ских ло­ша­дей и, от­би­рая луч­ших, силь­ных, остав­ля­ли му­жи­кам сво­их за­мо­рен­ных, со впав­ши­ми бо­ка­ми, обез­но­жен­ных, уми­ра­ю­щих…»

Ка­пи­тан под­черк­нул эти аб­за­цы и на­пи­сал на по­лях: «Так и бы­ло. Это так и бы­ло». И по­ду­мал: «А ещё по­ро­ли всех в де­рев­нях. Сплош­ня­ком. Луп­це­ва­ли не­щад­но, слов­но эти де­ре­вен­ские по­вин­ны во всех бе­дах Рос­сии и в их от­ступ­ле­нии… Кто пос­ле это­го бу­дет за кол­ча­ков­цев вы­сту­пать? Де­рев­ня ува­же­ния к се­бе не чувст­во­ва­ла и не по­ни­ма­ла, от­че­го это с ней „так“?! За­чем бы­ло тер­зать кор­миль­цев во имя ка­кой-то не­ве­до­мой сво­бо­ды и чье­го-то ве­ли­чия?»

«В ка­жу­щем­ся бес­по­ряд­ке, ви­сев­шем над от­ря­дом, бы­ло не­что ор­га­ни­зу­ю­щее, ско­вы­ва­ю­щее всех еди­ной во­лей, про­ла­гав­шее ка­кую-то не­про­хо­ди­мую грань в этом ха­о­се. Бы­ли на­чаль­ни­ки (на ко­то­рых из­да­ли по­гля­ды­ва­ли злоб­но и на­сто­ро­жен­но). Был штаб, ко­то­рый вы­ра­ба­ты­вал не­вы­пол­ни­мые пла­ны, ко­то­рый что-то об­суж­дал, что-то ре­шал. Бы­ли на­чаль­ни­ки от­дель­ных час­тей, друг дру­га не­на­ви­дев­шие, один дру­го­му не до­ве­ряв­шие. Бы­ли ста­рые кад­ро­вые офи­це­ры, ки­чив­ши­е­ся сво­ей во­ен­ной на­укой и кас­той; бы­ли толь­ко что про­из­ве­дён­ные в офи­це­ры, уже на­хва­тав­шие чи­нов, ба­хва­лив­ши­е­ся лич­ной отва­гой и дер­зостью; бы­ли при­ви­ле­ги­ро­ван­ные кон­ные час­ти („гу­са­ры смер­ти“, „истре­би­те­ли“), на­бив­шие ру­ку на ка­ра­тель­ных на­бе­гах; бы­ли мо­би­ли­зо­ван­ные, пло­хо обу­чен­ные пе­хо­тин­цы; од­ни ще­го­ля­ли хо­ро­шим ору­жи­ем и бы­ли снаб­же­ны всем, дру­гие во­лок­ли на се­бе вин­тов­ки ста­ро­го об­раз­ца, тя­жёлые и не­на­дёж­ные, и бы­ли пло­хо оде­ты, и у них бы­ло ма­ло пат­ро­нов».

Ка­пи­тан под­черк­нул этот аб­зац и на­пи­сал: «Все чем-то за­ня­ты, все что-то обе­ща­ют бес­ко­неч­но. И всё в этой бес­ко­неч­нос­ти то­нет. И все это по­ни­ма­ют и уже ни­ко­му не ве­рят».

«Вы­став­ля­лись ка­ра­у­лы не толь­ко к во­ен­ным сна­ря­дам. На креп­ких роз­валь­нях (в по­хо­де они рас­по­ла­га­лись сра­зу же за шта­бом) креп­ко уло­же­ны зе­лё­ные ящи­ки. Пять ак­ку­рат­ных, проч­но сби­тых, за­мкну­тых, опе­ча­тан­ных ящи­ков. К этим роз­валь­ням ста­ви­ли уси­лен­ный ка­ра­ул. И на­зы­ва­лось то, что так тща­тель­но охра­ня­лось, — „ар­хив“. До­ку­мен­ты от­ря­да…»

Ка­пи­тан чер­тых­нул­ся.
— Ду­ра­ки, а ведь об­ра­зо­ван­ные лю­ди. Ну кто бы по­ве­рил, что так охра­ня­ют бу­маж­ки в тай­ге. Зо­ло­то! Ско­рее все­го, оно! Мо­жет, из то­го са­мо­го зо­ло­то­го по­ез­да Кол­ча­ка? Как пить дать от­ту­да! — Ка­пи­тан на ми­ну­ту за­был, что пе­ред ним ли­те­ра­тур­ное про­из­ве­де­ние, а не от­чёт ка­зен­но­го каз­на­чея. — Хо­ро­шая за­трав­ка. Оста­лось до­ждать­ся, ког­да о зо­ло­те узна­ет пе­хо­та, и нач­нёт­ся!

«Но, ког­да умер, не­дол­го про­хво­рав, под­пол­ков­ник Не­до­че­тов, те­ло его не оста­ви­ли в бли­жай­шей де­рев­не, а по­вез­ли с со­бой в даль­ний по­ход». (Ре­мар­ка Ка­пи­та­на: «Та­кое мог­ло быть».)
«— Ге­ор­гий Ива­но­вич, вы са­ми до­пра­ши­ва­ли ча­со­вых?
— Сам, гос­по­дин пол­ков­ник!
— Ну-с?
— Сна­ча­ла от­пи­ра­лись: „Знать ни­че­го не зна­ем!“, а ког­да я при­на­жал, один раз­ню­нил­ся: „Прос­ти­те! На день­ги по­за­рил­ся!.." Я спра­ши­ваю: „От­ку­да узна­ли, что день­ги в ящи­ках?““ Ре­бя­та, го­во­рит, бол­та­ли. „Ка­кие ре­бя­та?“ — „Да, по­чи­тай, весь обоз!“»

Ка­пи­тан да­же при­встал: «Ну вот, что я го­во­рил. Что­бы ку­чу де­нег вез­ти, да чтоб о том ни­кто не знал! Эх вы, ва­ши бла­го­ро­дия! Мо­ло­дец, пи­са­тель, прав­ди­во со­чи­ня­ет, ве­рю по­ка что».

«Ка­кие ме­ры, по-ва­ше­му, по­мог­ли бы? — за­тя­нув­шись и оку­тав се­бя ды­мом, спро­сил пол­ков­ник.
— Ка­кие?.. Нуж­но, по-мо­е­му, день­ги из ящи­ков пе­ре­ло­жить в дру­гое мес­то.
— Ну, а там, в дру­гом мес­те, не раз­ню­ха­ют раз­ве?.. Нет. Это не план.
— Я, собст­вен­но го­во­ря, пол­ков­ник, уже со­ста­вил план… Я толь­ко бо­юсь, что вы из пред­рас­суд­ка от­ка­же­тесь от не­го…

…Ви­ди­те ли… С на­ми сле­ду­ет при по­чёт­ном ка­рау­ле те­ло под­пол­ков­ни­ка Не­до­че­то­ва… В усло­ви­ях вой­ны во­об­ще не по­ла­га­ет­ся пус­кать­ся в та­кие сен­ти­мен­таль­нос­ти, но вдо­ва под­пол­ков­ни­ка на­сто­я­ла. И мы при­нуж­де­ны бы­ли взять труп с со­бою… Мёрт­вым, собст­вен­но го­во­ря, всё рав­но, где гнить. А гроб мес­то на­дёж­ное…»

Ка­пи­тан сде­лал по­мет­ку: «Ай да вы­дум­щик, сма­хи­ва­ет на анек­дот, но ведь та­кое мог­ло быть, а мо­жет, и бы­ло. Ве­рю!»
«…Вы ду­ма­е­те, она о чём-ни­будь по­до­зре­ва­ет? — встре­во­жил­ся пол­ков­ник.
— Нет… но во­об­ще, ба­рынь­ка хло­пот­ли­вая… За­даст ещё она нам бес­по­койст­ва.
— Что же де­лать?

Адъ­ютант усмех­нул­ся:
— На­до до­де­лы­вать де­ло до кон­ца.
— Как?
— Не ме­ша­ло бы зав­тра по­рань­ше пе­ред вы­ступ­ле­ни­ем па­ни­хи­ду по бо­яри­ну Не­до­че­то­ву со­ору­дить…»

Под этим от­рыв­ком Ка­пи­тан по­ста­вил сра­зу не­сколь­ко вос­кли­ца­тель­ных зна­ков и на­пи­сал: «Ни­че­го свя­то­го! А ве­ра, гос­по­да офи­це­ры! Па­мять! Ус­тав!»

По­ка шло чте­ние, Ка­пи­тан всё вре­мя ло­вил се­бя на мыс­ли, что трёх­сот­лет­ний дом Ро­ма­но­вых, са­ма ди­нас­тия, мо­нар­хия, да и во­об­ще всё-всё-всё — от во­до­кач­ки до гос­бан­ка — рух­ну­ло, как кар­точ­ный до­мик. Быст­ро-быст­ро. Раз — и не­ту. По­че­му? Три­ста лет стро­и­ли, це­мен­ти­ро­ва­ли, укреп­ля­ли, кля­лись, ве­ри­ли. И вот раз — и всё! И сей­час, пос­ле про­чте­ния рас­ска­за, ему ка­за­лось, что во всём ви­но­ва­ты жад­ность и не­лю­бовь друг к дру­гу! Грыз­ли, под­ка­лы­ва­ли, оби­жа­ли друг дру­га, ме­ря­лись, чем при­дёт­ся. Но боль­ше все­го оби­жа­ли не­вни­ма­тель­ностью. Мно­го ли че­ло­ве­ку на­до для хо­ро­ше­го дня? Да ска­жи ты ему, что он хо­ро­ший, что у не­го свет­лая го­ло­ва — он же го­ры свер­нет. Но нет, учат все всех уму-ра­зу­му. Да учат-то каж­дый во что го­разд, го­ло­ва кру­гом, нет единст­ва! От­ку­да ж еди­не­ние слу­чит­ся? Вот и рух­ну­ло всё в од­но­часье.

«Ду­ра­ки вы, ва­ши бла­го­ро­дия! — опять же в серд­цах по­ду­мал Ка­пи­тан. — Та­кую дер­жа­ву про­сра­ли, всё ме­ря­лись, у ко­го шаш­ка ост­рее да конь быст­рее. Ни­кто не же­лал по сто­ро­нам смот­реть».

От­че­го-то по­ду­мал о сво­ём ле­до­ко­ле и о тех за­лож­ни­ках, ко­то­рые про­шли по его па­лу­бе в по­след­ний путь. «Вот за­чем их так-то. Пусть вра­ги, за­го­вор­щи­ки, но не изу­ве­ры, а их ду­би­ной по баш­ке и в Бай­кал. А по­том кри­чал ведь на­чаль­ник па­ла­чам „Спа­си­бо за служ­бу!“ А даль­ше-то ло­ги­ка прос­тая вы­стро­и­лась — те, кто Кол­ча­ка без су­да и следст­вия в Ан­га­ру спус­ти­ли, при­по­ми­на­ли, по­ди, сво­их то­ва­ри­щей уби­ен­ных и тех ты­сяч и ты­сяч, ко­то­рые бы­ли по­стре­ля­ны, по­ро­ты, пы­та­ны. В дол­гу ни­кто не хо­тел остать­ся, все воз­да­ли друг дру­гу сто­ри­цей!»

…Сле­дом при­шла мысль, что мог бы и не си­деть сей­час на ме­ли, ка­бы не го­ня­ли их с Ле­до­ко­лом в не­по­ло­жен­ное вре­мя. Ну так ведь Ле­до­кол не мо­ре­ход­ка ка­кая под па­ру­сом, а боль­шой мор­ской ко­рабль. Мож­но бы­ло груз гу­жом свез­ти. В этот раз его не­мно­го со­бра­лось. До­ро­ги?! Ах, до­ро­ги, пыль да ту­ман. Так сде­лай­те, на­ко­нец, эти чёр­то­вы до­ро­ги, как у дру­гих… Где-то ведь мо­гут!

Ле­до­кол вдруг «по­ше­ве­лил­ся». Не удер­жал­ся, дёр­нул­ся, за­скри­пел в сво­ём трю­мо­вом нут­ре.

Ка­пи­тан при­слу­шал­ся. Всё ти­хо.
— Смот­ри-ка, по­чувст­во­вал, что я его по­ми­наю. Чай, не же­лез­ный, сталь­ной! Тон­кая на­ту­ра.

Ка­пи­тан вер­нул­ся к чте­нию. Сю­жет его за­хва­тил, и он уже с не­тер­пе­ни­ем хо­тел узнать, чем за­кон­чит­ся ис­то­рия под­пол­ков­ни­ка Не­до­че­то­ва.

«…Пос­ле па­ни­хи­ды, ког­да чет­ве­ро сол­дат взя­лись за гроб, вы­шла за­мин­ка. Гроб ока­зал­ся не под си­лу тя­жёлым. Адъ­ютант злоб­но сверк­нул гла­за­ми, шаг­нул к гро­бу и взял­ся по­мочь, вслед за ним ухва­тил­ся за гроб ещё один офи­цер, ис­пу­ган­но и мно­го­зна­чи­тель­но взгля­нув­ший на адъ­ютан­та».

Ка­пи­тан разо­злил­ся не на шут­ку. Гос­по­ди, ну ни­че­го тол­ком не мо­гут сде­лать — ни украсть, ни по­ка­ра­у­лить. На ме­ло­чах го­рят, долж­ны бы­ли до­га­дать­ся, что зо­ло­тиш­ко тя­жёлое…

Осо­бен­но разо­зли­ло Ка­пи­та­на, ког­да во вре­мя ба­наль­ной пьян­ки адъ­ютант рас­крыл «сек­рет» жри­це люб­ви, ко­то­рая бы­ла в от­сту­па­ю­щем от­ря­де.

День­ги кто-то дол­жен был охра­нять. И это пра­во долж­но бы­ло стать при­чи­ной но­во­го кон­флик­та. Под­спуд­но Ка­пи­тан ожи­дал та­кое раз­ви­тие сю­же­та и, ког­да он до­шёл до гла­вы «Вол­ки гры­зут­ся», чуть бы­ло не вос­клик­нул: «Я так и ду­мал!»

«…Ва­ши лю­ди ма­ло­на­дёж­ны! — наг­ло по­блёс­ки­вая цы­ган­ски­ми гла­за­ми (и серь­га по-цы­ган­ски в ле­вом ухе свер­ка­ла у не­го!) — На них в та­ком де­ле ни­как по­ло­жить­ся не­льзя! А мои — будь­те по­кой­ны!..
— У нас есть офи­цер­ский от­ряд! — су­хо от­ве­тил пол­ков­ник. — Это са­мая на­дёж­ная часть!
— Я не спо­рю — на­дёж­ная. Ну, пусть охра­ня­ют до­ку­мен­ты… зе­лё­ные ящи­ки! — по­шу­тил Ага­фо­нов.
— Я про­шу без на­сме­шек! — на­хму­рил­ся пол­ков­ник. — Из­воль­те пом­нить, что здесь есть вы­ше вас чи­ном.
— Я ко­ман­дир са­мос­то­я­тель­ной час­ти! — вы­пря­мил­ся хо­рун­жий. — Я сам се­бе стар­ший… У ме­ня один на­чаль­ник — ата­ман Се­мёнов!
— Ва­ша са­мос­то­я­тель­ная часть толь­ко и уме­ет, что пьянст­во­вать и де­бо­ши­рить, — всту­пил­ся кто-то из офи­це­ров. — Вы сна­ча­ла уй­ми­те сво­их лю­дей…
— Мои лю­ди ещё по­ка­жут се­бя! Да де­ло ли в этом. Я ещё раз пов­то­ряю: ка­ра­ул у гро­ба дол­жен пе­рей­ти ко мне! А то ваш от­ряд, ко­то­рый пол­ка­ми де­зер­ти­ру­ет, раз­ню­ха­ет, в чём де­ло, и про­щай де­неж­ки!..»

Ка­пи­тан на­пи­сал на по­лях: «Бар­дак и по­зор. Веч­но всё вы­яс­ня­ют, у ко­го саб­ля длин­нее. Яс­но и так. Са­мая длин­ная у Кол­ча­ка, по­том у Се­мёно­ва… Вот так они и про­фу­ка­ли бе­лое дви­же­ние, всё вы­яс­няя „что“ да „у ко­го“ бо­лее… Гольд­берг — хо­ро­ший пи­са­тель».

«Пи­ли с подъ­ёмом, с трес­ком. Кон­чил­ся уто­ми­тель­ный (да и опас­ный) по­ход. Худ­шее оста­лось по­за­ди. Пи­ли за бу­ду­щие по­бе­ды, за свер­же­ние на­силь­ни­ков, за­хва­тив­ших власть. Пи­ли за свя­тую Русь, за по­ря­док. Пи­ли за жен­щин (на­сто­я­щих, не за этих вот!). Пи­ли шум­но, ве­се­ло, угар­но».

Ка­пи­тан не­одоб­ри­тель­но хлоп­нул по кни­ге. Ну точ­но, всё про­пи­ли. Это на­до ж та­кую им­пе­рию угро­бить! И под­тверж­де­ние то­му на­шёл че­рез па­ру стра­ниц, где пи­са­тель Гольд­берг рас­ска­зал о стае крас­ных пар­ти­зан, ко­то­рая ночью «ска­ти­лась с хреб­та, вре­за­лась в спя­щий бе­лый от­ряд, от­кром­са­ла от не­го добрую по­ло­ви­ну (а в по­ло­ви­не-то этой кра­силь­ни­ков­цы, истре­би­те­ли, гроб), как смя­ла хвост от­ря­да (из тех, не­на­дёж­ных), как обо­жгла вне­зап­ностью, ог­нём, яростью, как за­хва­ти­ла до­бы­чу!»

Ка­пи­тан до­чи­тал рас­сказ Иса­а­ка Гольд­бер­га «Гроб под­пол­ков­ни­ка Не­до­че­то­ва», за­крыл кни­гу и дол­го смот­рел на об­лож­ку.
— Хо­ро­ший рас­сказ, всё так и бы­ло! Обе­щаю ва­шу кни­гу, то­ва­рищ Гольд­берг, про­чи­тать всю до по­след­ней стра­нич­ки.

ЛЕ­ДО­КОЛ

Он и Она


Моё со­сто­я­ние и сам факт то­го, что я сел на мель, мож­но опи­сать так: «по­пал в пе­ре­дря­гу». Ко­че­гар Петр лю­бил при­го­ва­ри­вать пос­ле каж­дой пор­ции уг­ля, за­бро­шен­ной в топ­ку кот­ла: «Я по­пал». Что­бы как-то от­ли­чать­ся от Пет­ра, я до­ба­вил кра­си­вое сло­во «пе­ре­дря­га». Так обыч­но вос­кли­цал с до­бав­ле­ни­ем «так-пе­ре­так» дру­гой ко­че­гар — Фо­мич. Фо­мич счи­тал ко­че­гар­ку мо­им серд­цем. Это был хо­ро­ший му­жик, лю­бив­ший по­ря­док во всём. Он да­же к зе­ле­но­ва­той бу­тыл­ке, в ко­то­рой плес­ка­лась мерз­кая на за­пах жид­кость, при­кла­ды­вал­ся по собст­вен­но­му рас­пи­са­нию. Да, та, что пил Фо­мич, от­ли­ча­лась от той, ко­то­рая пе­ре­па­да­ла мне, ког­да ме­ха­ник Кузь­мин (в эки­па­же его на­рек­ли «Док­тор Бор­мен­таль» за его уме­ние ле­чить шес­те­рён­ки и ры­ча­ги) брал спе­ци­аль­ную тря­пи­цу и, смо­чив её чис­тей­шим, как он за­яв­лял, де­на­ту­ра­том, на­чи­нал про­ти­рать осо­бо важ­ные де­та­ли кон­так­тов и ме­ха­низ­мов.

Я чест­но пы­тал­ся по­нять, что зна­чит «пе­ре­дря­га» в мо­ём слу­чае. Гля­дя на по­ве­де­ние Фо­ми­ча пос­ле его «сви­да­ния» с зе­лё­ной бу­тыл­кой, я серь­ёз­но ду­мал, что пе­ре­дря­га очень по­хо­дит на блуж­да­ние в ту­ма­не, ког­да не вид­но ни­че­го, ну ни­че­го — ни во­ды, ни бе­ре­гов, ни ост­ро­вер­шин­ных Са­ян­ских от­ро­гов и да­же не­ба. И так же, как Фо­мич, идёшь мед­лен­но, гром­ко сиг­на­лишь о сво­ём при­сут­ст­вии… Но тог­да я не знал, что зна­чит си­деть на ме­ли с про­би­тым дном по по­яс в во­де. Те­перь я стал луч­ше по­ни­мать смысл это­го звуч­но­го вос­кли­ца­ния.

Че­ло­ве­чес­ки­ми пе­ре­дря­га­ми ме­ня дав­но не уди­вишь. Ви­дал я их, ког­да ра­бо­тал в па­ре со стар­шим бра­том «Бай­ка­лом», и по­том, пос­ле его ги­бе­ли, ког­да оси­ро­тел и стал та­щить ле­до­коль­ную лям­ку в оди­ноч­ку.

Нын­че точ­но пе­ре­дря­га серь­ёз­ная! Ка­пи­тан ждёт на­ка­за­ния, а я жду, ког­да ме­ня ста­щат с бан­ки, за­ла­та­ют и от­пра­вят в но­вый рейс.

Обыч­но мне не­ког­да рас­суж­дать. Но сей­час за­мер без ра­бо­ты и за­нять­ся боль­ше не­чем. Толь­ко раз­мыш­лять и вспо­ми­нать. Как го­во­рит­ся, вы­бор не­боль­шой, но со­дер­жа­тель­ный.

Я знаю, ка­пи­тан то­же не спит, воз­мож­но, со мной за ком­па­нию. Это он, ко­неч­но, зря, я всё-та­ки сталь­ной, а у не­го нер­вы не же­лез­ные. У ма­шин бы­ва­ет ус­та­лость ме­тал­ла, а у лю­дей? Ка­пи­тан лет трид­цать, а мо­жет, и боль­ше, на во­де жи­вет. От­сы­рел, по­ди. Шут­ка, имею пра­во по­шу­тить. Ду­рац­кая? Ну прос­ти­те, как умею, а мо­жет, вы шу­ток не по­ни­ма­е­те?

Ин­те­рес­но, он пом­нит, как его карь­е­ра на­чи­на­лась? Я лич­но о се­бе пом­ню всё до по­след­ней за­клё­поч­ки!

…На мою сбор­ку на­ро­ду со­бра­лось чуть мень­ше, чем ког­да стро­и­ли бра­та, но всё рав­но при­лич­но. Двес­ти де­вя­нос­то душ еже­днев­но шли к ста­пе­лю, где ещё не­дав­но кра­со­вал­ся па­ром-ле­до­кол «Бай­кал», в мас­тер­ские, в скла­ды…

Ког­да «Бай­кал» уве­ли на рейд, на его мес­то встал я. Мас­те­ра то­ро­пи­лись. Ме­ня, поч­ти как ре­бён­ка, вы­на­ши­ва­ли, го­дик с хвос­ти­ком ушёл. Двад­цать пя­то­го июля 1900 го­да под фан­фа­ры со ста­пе­ля я ушёл в мо­ре.

Пом­ню, все во­круг свис­те­ли, кри­ча­ли «Ура!», ап­ло­ди­ро­ва­ли, что-то вы­кри­ки­ва­ли. Ор­кестр гре­мел мар­ша­ми. Я чувст­во­вал се­бя бодро и уве­рен­но! А пе­ред тем, как по­ехал на спе­ци­аль­ных сан­ках в во­ду, лю­ди го­во­ри­ли, го­во­ри­ли, го­во­ри­ли… Про Бай­кал, про ца­ря и оте­чест­во, про ге­не­ра­ла, про го­род­ско­го го­ло­ву… На­чаль­ник края дол­го рас­суж­дал, да­же сле­зу пус­тил. Так дол­го го­во­ри­ли, что под солн­цем па­лу­ба да­же рас­ка­ли­лась. Пом­ню, ба­рыш­ни в бе­лых плать­ях, зон­ти­ки от солн­ца, их вет­ром сду­ва­ло… Ре­бят­ня бе­га­ет, ве­се­лит­ся. Празд­ник!

Ка­пи­та­ну тог­да сколь­ко лет бы­ло? Да не­мно­го, без­усый юно­ша — юн­га, по-на­ше­му. Он то­же на вер­фи ра­бо­тал, в ме­ха­ни­чес­ком, но меч­тал бо­роз­дить мо­ря. Я его сра­зу при­ме­тил: не­спеш­ный, рас­су­ди­тель­ный. Во все ме­ло­чи вни­кал. Бы­ва­ло, по­дой­дёт к кор­пу­су, по­гла­дит, ла­до­ни при­сло­нит и за­мрёт, слов­но слу­ша­ет моё сталь­ное серд­це. Ког­да ме­ня на во­ду спус­ка­ли, за­ме­тил его в тол­пе. Он смот­рел на ме­ня с та­ким обо­жа­ни­ем, что не­воль­но по­ду­мал: хо­ро­ший бы из не­го ка­пи­тан вы­шел! Во взгля­де на ко­рабль та­кая ис­крен­няя неж­ность!

…Мне ка­жет­ся, я по­сим­па­тич­нее бра­та «Бай­ка­ла» по­лу­чил­ся. Он ог­ром­ный, ши­ро­кий, мед­ли­тель­ный. Он тру­дя­га, тол­кач. Ему от ро­ду на­пи­са­но бы­ло по­ез­да во­зить. А я бой­кий, изящ­ный… Ему в по­мощь при­дан, на мне пас­са­жи­ры, ба­гаж. Мо­же­те са­ми убе­дить­ся, как я хо­рош! На всех фо­то вы­гля­жу прос­то изу­ми­тель­но.

Вы смот­ри­те, смот­ри­те… Вы­нуж­ден­ная оста­нов­ка. За­дер­жи­те взгляд и оце­ни­те над­строй­ку. Хо­ро­ша, не­че­го ска­зать. Всё стро­го, изыс­кан­но! Сде­ла­ли её со­всем не­боль­шой, тру­бы чуть ско­ше­ны на­зад. А бор­та ин­же­не­ры «за­ва­ли­ли» слег­ка во­внутрь. Ду­маю, что­бы мень­ше с то­ро­са­ми со­при­ка­сать­ся. Та­кой стиль ви­зу­аль­но при­да­вал мне стре­ми­тель­ность. И смот­ре­лось это стиль­но!

Пос­ле бра­ти­ка «Бай­ка­ла» я был са­мым боль­шим ко­раб­лем на мо­ре. Опре­де­ли­ли мне от рож­де­ния дли­ны 61 метр, ши­ри­ны 10,7 мет­ра. А вы­со­та бор­тов 7,6 мет­ра. Так что был рос­та хо­ро­ше­го, оса­ни­с­тый и креп­кий в по­ясе. Осад­ка кор­мой при пол­ной за­груз­ке 4,7 мет­ра. И если в ме­ня за­гру­жа­ли 230 тонн че­рем­хов­ско­го уг­ля, и если ра­бо­та­ли все ог­нет­руб­ные кот­лы, то я мог бо­роз­дить мо­ре боль­ше ста ча­сов!

Мне нра­ви­лось всё, что де­ла­ли со мной лю­ди. Они по­мо­га­ли мне ощу­щать си­лу и по­лез­ность, ко­неч­но. И да­же в пор­ту, ког­да ме­ха­низ­мы от­ды­ха­ли, а кот­лы не тре­бо­ва­ли уг­ля, я всё рав­но чувст­во­вал, как кра­сив и мо­гуч мой кор­пус, ре­жу­щий и кро­ша­щий лёд, что­бы дру­гие ко­раб­ли, что­бы пас­са­жи­ры мог­ли пу­те­шест­во­вать с ком­фор­том.

А сей­час си­жу на ме­ли, как по­след­ний до­по­топ­ный па­ро­хо­дик, как обыч­ная мо­ре­ход­ка, сам с со­бой вот раз­го­ва­ри­ваю. Хо­тя оди­но­чест­во — де­ло по­лез­ное. Да и не так уж оди­нок я — ка­пи­тан со мной, в сво­ей ка­пи­тан­ской ка­ю­те. Кста­ти, в мо­их ка­ю­тах пер­во­го и вто­ро­го клас­са мог­ли раз­мес­тить­ся шесть­де­сят че­ло­век, а в кор­мо­вой час­ти в ка­ю­тах треть­е­го клас­са мог­ли пу­те­шест­во­вать ещё сто.

Ког­да брат «Бай­кал» при­ни­мал же­лез­но­до­рож­ный со­став и ухо­дил на про­ти­во­по­лож­ный бе­рег к Мы­со­вой, в мои ка­ю­ты за­хо­ди­ли пас­са­жи­ры. Если на Бай­ка­ле ста­но­ви­лось вет­ре­но и про­хлад­но, а то и во­все хо­лод­но, лю­ди устра­ива­лись в тёп­лых по­ме­ще­ни­ях. Не­сколь­ко ча­сов пу­ти быст­ро про­ле­та­ли в раз­го­во­рах за чаем, чте­ни­ем га­зет, иг­рой в шах­ма­ты или за дру­ги­ми на­столь­ны­ми иг­ра­ми.

…Эту па­роч­ку я при­ме­тил сра­зу, ещё до то­го, как они всту­пи­ли на па­лу­бу и шли по пир­су. Бо­же, как же она бы­ла хо­ро­ша! Не­вы­со­ко­го рос­та, пыш­ные свет­лые во­ло­сы об­рам­ля­ли ори­ги­наль­ное ли­чи­ко с ог­ром­ны­ми, чуть рас­ко­сы­ми гла­за­ми ка­ко­го-то яш­мо­во­го от­тен­ка. Во­ло­сы па­да­ли на пле­чи, от бри­за по­сто­ян­но раз­ле­та­лись, и сно­ва и сно­ва бес­по­ря­доч­но па­да­ли на пле­чи, на лоб, ли­цо, и ей при­хо­ди­лось по­прав­лять их, от­ки­ды­вая то вле­во, то впра­во. Она бы­ла в ла­зо­ре­вом платье из ши­фо­на, и оно то­же под на­по­ром вет­ра «гу­ля­ло», при­да­вая её строй­ной фи­гур­ке не­ве­со­мость. Ка­за­лось, с оче­ред­ным по­ры­вом вет­ра она вспорх­нёт и уле­тит. И сно­ва её гла­за мин­да­ле­вид­ные… они си­я­ли, го­ре­ли, из­лу­ча­ли теп­ло и, ко­неч­но, лю­бовь…

Ну как бы­ло не влю­бить­ся в неё с пер­во­го взгля­да? Я ис­пы­тал что-то по­хо­жее, ког­да уви­дел и по­чувст­во­вал при­кос­но­ве­ние На­сти. Во вре­мя мо­ей сбор­ки де­вуш­ка На­стя ра­бо­та­ла с ар­телью кле­паль­щи­ков. Те уг­рю­мо утю­жи­ли мои бор­та сталь­ны­ми клёп­ка­ми, вго­няя в отвер­стия эти ме­тал­ли­чес­кие за­но­зы, и плю­щи­ли их спе­ци­аль­ны­ми мо­лот­ка­ми. Ни­че­го, кро­ме бо­ли, они мне не при­но­си­ли. Но я по­ни­мал — ина­че не­льзя, и тер­пел. А На­стя про­ве­ря­ла их ра­бо­ту сво­и­ми лас­ко­вы­ми ру­ка­ми. Она гла­ди­ла каж­дую за­клёп­ку, слов­но бы жа­ле­ла ме­ня пос­ле этих без­душ­ных кле­паль­щи­ков, при­кла­ды­ва­ла уш­ко к бор­ту и слу­ша­ла звук мо­лот­ка. Она слов­но за­го­ва­ри­ва­ла мои сталь­ные нер­вы, уго­ва­ри­ва­ла по­тер­петь и не сер­дить­ся…

Но воз­вра­ща­юсь к той, ко­то­рую мо­ло­дой че­ло­век на­зы­вал Оль­гой. Вы бы толь­ко ви­де­ли её по­ход­ку, гра­ци­оз­ную, без­мя­теж­ную и в то­же вре­мя твёр­дую.

Она шла кра­си­во, чуть по­ка­чи­ва­ясь, с пря­мой спин­кой, по­лу­сог­ну­тым ло­кот­ком ру­ки, в ко­то­рой был зон­тик от солн­ца. Ве­тер рас­ка­чи­вал его, пы­тал­ся вы­гнуть в об­рат­ную сто­ро­ну, но она кру­ти­ла им, ста­ра­ясь удер­жать, и мож­но бы­ло лиш­ний раз убе­дить­ся, как пре­крас­но из­ва­я­ла её при­ро­да. Я тог­да по­ду­мал, что ве­тер спе­ци­аль­но но­ро­вит вы­рвать зон­тик — да он прос­то за­иг­ры­ва­ет с ней! При по­ход­ке она слег­ка вы­во­ра­чи­ва­ла ма­лень­кие ту­фель­ки, слов­но мно­го вре­ме­ни про­во­ди­ла у ба­лет­но­го стан­ка. И эта по­ход­ка, эти гра­ци­оз­ные дви­же­ния её го­лов­ки, рук-крыль­ев не мог­ли не при­тя­ги­вать взгля­дов. И те гла­за, ко­то­рые бы­ли без жен­ско­го при­смот­ра на ко­раб­ле, от­кро­вен­но пя­ли­лись на неё в бла­женст­ве пол­ной при­ят­нос­ти и не­вин­нос­ти, ко­то­рую не­сли все её дви­же­ния.

При­знаю, я то­же не мог сдер­жать­ся от уми­ле­ния и удо­вольст­вия смот­реть на неё и ед­ва не по­те­рял кон­троль, на­тя­нув якор­ные це­пи. Они ста­ли, как стру­ны, ис­пу­ган­ный стар­пом бро­сил­ся в руб­ку вы­яс­нять, кто дал ко­ман­ду под­ни­мать яко­ря. Я во­вре­мя опом­нил­ся, и в ито­ге стар­пом ре­шил, что, ско­рее все­го, иг­ра­ют под­вод­ные те­че­ния Бай­ка­ла.

Лю­ди на­зы­ва­ют это пре­врат­ностью судь­бы. Ну кто мог по­ду­мать и пред­ста­вить, что юно­ша и де­вуш­ка встре­тят­ся сле­ду­ю­щий раз че­рез мно­го-мно­го лет при со­вер­шен­но тра­ги­чес­ких об­сто­я­тельст­вах. Я к то­му вре­ме­ни уже ис­пы­таю бай­каль­ский лёд сво­им сталь­ным ве­сом, а сам Бай­кал бу­дет по­сто­ян­но ис­пы­ты­вать ме­ня вет­ра­ми, на­жи­ма­ми, ле­до­ста­ва­ми, в об­щем, всей сво­ей гроз­ной бай­каль­ской сти­хи­ей.

И я то­же встре­чусь с этим юно­шей че­рез мно­го-мно­го лет. Ког­да он взой­дёт на ка­пи­тан­ский мос­тик, я сра­зу же вспом­ню о де­вуш­ке, ко­то­рая бы­ла с ним…

…Каж­дый раз он об­ра­щал­ся к ней по-раз­но­му: Олеч­ка, Олюш­ка, Олю­ня! Ей это нра­ви­лось, она улы­ба­лась, бра­ла его за ру­ку и при­жи­ма­лась к ней ли­цом.

…До вы­хо­да из стрел­ки был це­лый час. Они ещё по­сто­я­ли на па­лу­бе, лю­бу­ясь Бай­ка­лом, и уда­ли­лись в ка­ю­ту. Что про­изо­шло меж ни­ми, не знаю, а толь­ко уже пе­ред са­мым от­хо­дом ко­раб­ля от пир­са она вы­ско­чи­ла из ка­ю­ты вся в сле­зах и опро­метью ки­ну­лась на бе­рег.

Я ни­чем не мог ей по­мочь, да­же по­пы­тать­ся уте­шить не мог. Если бы она оста­лась в ка­ю­те, на­вер­ное, я спел бы ей ко­ра­бель­ную ко­лы­бель­ную или уба­ю­кал мяг­ким шу­мом мо­их ма­шин. Единст­вен­ное, что я успел, — дать про­щаль­ный свис­ток, про­тяж­ный и на­по­ми­на­ю­щий глу­хое эхо в го­рах.

Её спут­ник не вы­хо­дил из ка­ю­ты до са­мой Мы­со­вой. А ког­да я во­шёл в ро­гат­ку, он до­ждал­ся, ког­да ко­рабль по­ки­нет по­след­ний пас­са­жир, и так же ско­ро скрыл­ся в ва­го­не транс­си­бир­ско­го экс­прес­са, ко­то­рый от­прав­лял­ся на вос­ток.

…Про­шло не­сколь­ко лет. На­ча­лась рус­ско-япон­ская вой­на. В ян­вар­скую зи­му 1904 го­да лёд на Бай­ка­ле был та­кой тол­с­тый, что мы с бра­том вы­хо­ди­ли в каж­дый рейс с боль­шой тре­во­гой и опа­се­ни­ем. Ле­до­вые по­ля про­хо­ди­ли с тру­дом. На нас ло­жи­лась сверх­важ­ная мис­сия, и лю­бая ава­рия ста­ви­ла под угро­зу успех всей во­ен­ной кам­па­нии. Не удив­ляй­тесь, имен­но здесь, на уз­ком участ­ке за ты­ся­чи вёрст от ли­нии фрон­та, во мно­гом опре­де­ля­лась судь­ба всех во­ен­ных дейст­вий рус­ской ар­мии, снаб­же­ние ко­то­рой шло по Транс­си­бир­ской ма­гист­ра­ли еже­днев­но. Кру­го­бай­каль­скую же­лез­ную до­ро­гу с её мно­жест­вом тон­не­лей, эс­та­кад, за­щит­ных сте­нок, мос­та­ми и стан­ци­я­ми, как ни то­ро­пи­лись, но к на­ча­лу во­ен­ных дейст­вий до­стро­ить не успе­ли. Пе­ре­пра­ва ар­мей­ских со­ста­вов пол­ностью лег­ла на нас с бра­том. И вот ка­кой па­ра­докс — мы ду­ма­ли о том, что­бы лёд был как мож­но тонь­ше и тог­да его бы­ло лег­че про­хо­дить, а ког­да пус­ти­ли ле­дя­ную же­лез­ную до­ро­гу по льду Бай­ка­ла, лю­ди каж­дый день мо­ли­ли о креп­ком льде!

Мы с бра­том ле­до­ко­ли­ли без оста­нов­ки, но на­ших сил не хва­та­ло. Даль­не­вос­точ­ная вой­на тре­бо­ва­ла всё боль­ше и боль­ше лю­дей, пу­шек, сна­ря­дов, под­вод­ных ло­док… Два ле­до­ко­ла не мог­ли удов­летво­рить все по­треб­нос­ти вой­ны. И вот тог­да князь Хил­ков, ми­нистр пу­тей со­об­ще­ния, ре­шил по­ло­жить же­лез­но­до­рож­ные рель­сы пря­мо на бай­каль­ский лёд и та­ким об­ра­зом ми­но­вать не­до­ст­ро­ен­ный кру­го­бай­каль­ский учас­ток Транс­си­ба. Вско­ре на Бай­ка­ле пря­мо на льду воз­ник це­лый го­ро­док с хо­зяйст­вен­ны­ми и бы­то­вы­ми стро­е­ни­я­ми, гос­пи­та­лем и гос­ти­ни­ца­ми, рес­то­ра­на­ми, пунк­та­ми ожи­да­ния и то­му по­доб­ным.

Ле­до­ко­лы, па­ро­во­зы-тан­ки, ло­ша­ди — всё, что мог­ло та­щить, тол­кать, дви­гать со­ста­вы с людь­ми и тех­ни­кой, бы­ло за­дейст­во­ва­но в ин­те­ре­сах по­бе­ды.

Те­перь на Бай­ка­ле шум и гам сто­ял круг­лые сут­ки. Тут же на льду со­ору­ди­ли теп­лые па­виль­о­ны, где пас­са­жи­ры и во­ин­ские ко­ман­ды мог­ли до­жи­дать­ся сме­ны ло­ша­дей и вновь про­дол­жать путь. Ва­го­нов и ло­ша­дей не хва­та­ло, и ка­кое-то вре­мя ра­не­ных раз­ме­ща­ли в этих стран­ных пе­ре­ва­лоч­ных гос­пи­та­лях на льду. По­том их уво­зи­ли в Ир­кут­ск.

Труд­но бы­ло при­вык­нуть к бай­каль­ско­му но­ро­ву: то тре­щал лёд, то он стре­лял ка­ким-то глу­хим, ут­роб­ным зву­ком, на­во­дил страх про­мо­и­на­ми, по­лынь­я­ми там, где ещё вче­ра бы­ла твёр­дая по­верх­ность.

Са­ни­та­ры и сёст­ры ми­ло­сер­дия ра­бо­та­ли здесь так же, как и в обыч­ном гос­пи­та­ле, де­лая всё воз­мож­ное для сво­их па­ци­ен­тов. Обыч­но к ве­че­ру за смен­ной бри­га­дой при­хо­дил спе­ци­аль­ный эки­паж, за­пря­жён­ный трой­кой ло­ша­дей, при­во­зил ноч­ную сме­ну, а днев­ную уво­зил на стан­цию Бай­кал или в Лист­вен­нич­ное на от­дых.

…Эту пар­тию ра­не­ных до­ве­лось вез­ти мне. Обыч­но, что­бы не те­рять вре­мя на слож­ный за­ход в вил­ку, мы не до­хо­ди­ли до ко­неч­ной стан­ции не­сколь­ко вёрст — ра­не­ных и граж­дан­ских пря­мо на льду пе­ре­са­жи­ва­ли в по­воз­ки, те­ле­ги, ко­ше­вы, эки­па­жи и до­став­ля­ли гу­жом.

Но в этот раз за­пур­жи­ло, и, хо­тя ве­тер был не­силь­ный, пе­ре­но­сить ра­не­ных, в осо­бен­нос­ти тя­жёлых, в са­ни­тар­ные по­воз­ки по­счи­та­ли де­лом опас­ным — по­зём­ка за­ме­та­ла ле­до­вую до­ро­гу, да и ви­ди­мость ста­ла пло­хой. Ре­ши­ли до­ста­вить лю­дей до стан­ции на ле­до­ко­лах.

Мы шли, не ви­дя бе­ре­гов, ос­то­рож­но, час­то да­вая гуд­ки, пре­дуп­реж­дая ям­щи­ков. Ког­да мы ока­за­лись ря­дом с ле­до­вым го­род­ком, на по­мощь ра­не­ным при­сла­ли сес­тёр ми­ло­сер­дия.

В од­ном из ра­не­ных я сра­зу при­знал спут­ни­ка Оль­ги, мо­е­го бу­ду­ще­го Ка­пи­та­на. Он ле­жал без со­зна­ния в той са­мой ка­ю­те, где меж­ду ни­ми что-то про­изо­шло, и она в сле­зах убе­жа­ла от не­го. Су­дя по раз­го­во­рам са­ни­та­ров, юно­ша слу­жил на во­ен­ном ко­раб­ле и был кон­ту­жен в бою с япон­ца­ми.

Вос­по­ми­на­ния на­хлы­ну­ли на ме­ня, но вре­ме­ни пре­дать­ся им не бы­ло со­вер­шен­но. Нуж­но бы­ло ду­мать о за­хо­де в вил­ку в та­кое не­настье.

А по­том в од­ной из сес­тёр ми­ло­сер­дия я узнал её — Оль­гу! Она силь­но из­ме­ни­лась, ока­зы­ва­ет­ся, вой­на ме­ня­ет всех, да­же тех, кто за ты­ся­чи ки­ло­мет­ров от фрон­та. Я узнал её слёзы. Уди­ви­тель­но, но ока­за­лось, слёзы не ме­ня­ют­ся во вре­ме­ни.

Не знаю, как бы опи­сал эту встре­чу че­ло­век. Но ког­да я уви­дел её у из­го­ловья ра­не­но­го Ка­пи­та­на, я за­пла­кал. Я слы­шал, как ме­ха­ни­ки за­би­ли тре­во­гу — они за­ме­ти­ли, что мас­ло ста­ло про­са­чи­вать­ся на от­дель­ных ме­ха­низ­мах.

…Они встре­ти­лись сно­ва, и не слу­чи­лось объ­я­тий и объ­яс­не­ний. Не бы­ло слёз ра­дос­ти пос­ле дол­гой раз­лу­ки и по­це­лу­ев. Бы­ли толь­ко слёзы. Она си­де­ла ря­дом, гла­ди­ла его ру­ку и прос­то пла­ка­ла.

Пе­ри­о­ди­чес­ки ухо­ди­ла к дру­гим ра­не­ным, де­ла­ла свою ра­бо­ту и сно­ва воз­вра­ща­лась к не­му, но уже не пла­ка­ла — лю­дям во­круг поч­ти ни­ког­да не нуж­ны чу­жие слёзы, а уж слёзы го­ря или вос­по­ми­на­ний во­об­ще не нуж­ны. Сво­их за жизнь хва­та­ет…

Ду­маю, она узна­ла ка­ю­ту, ко­то­рую по­ки­ну­ла ког­да-то в рас­стро­ен­ных чувст­вах и в ко­то­рой сей­час на­хо­дил­ся Ка­пи­тан. Ну, ко­неч­но же, это бы­ла та са­мая ка­ю­та, в ко­то­рую они во­шли вмес­те мно­го лет на­зад. Эти не­ис­по­ве­ди­мые пу­ти, не­пред­ска­зу­е­мые встре­чи и ещё бо­лее не­ожи­дан­ные пе­ре­ры­вы в от­но­ше­ни­ях для че­го-то нуж­ны. У лю­дей всё слож­но, ка­жет­ся, они да­же ста­ра­ют­ся вна­ча­ле за­гнать се­бя в за­пад­ню, что­бы по­том не­имо­вер­ны­ми уси­ли­я­ми вы­рвать­ся из неё.

…В ка­кой-то мо­мент она успо­ко­и­лась: то ли ми­но­ва­ла угро­за жиз­ни Ка­пи­та­на, то ли не бы­ло боль­ше эмо­ци­о­наль­ных сил, но Оль­га ста­ла боль­ше по­хо­дить на сест­ру ми­ло­сер­дия по от­но­ше­нию к Ка­пи­та­ну, ко­то­рый по-преж­не­му оста­вал­ся без со­зна­ния. За вре­мя, что она бы­ла с ним, он стал ров­нее ды­шать, ли­цо по­ро­зо­ве­ло и, ка­жет­ся, да­же раз­гла­ди­лось.

При­шёл врач, быст­ро осмот­рел па­ци­ен­та. Бро­сил: «Этот бу­дет жить — ото­гре­ли». Оль­га вы­дох­ну­ла и ушла смот­реть за дру­ги­ми ра­не­ны­ми и по­мо­гать дру­гим сест­рам ми­ло­сер­дия.

Вер­ну­лась к Ка­пи­та­ну спус­тя не­сколь­ко ча­сов. До­ста­ла кон­верт, из­ряд­но по­мя­тый — бы­ло вид­но, что он «пу­те­шест­во­вал» вмес­те с ав­то­ром дав­но. До­ста­ла та­кой же из­ряд­но по­мя­тый лист бу­ма­ги, сло­жен­ный в не­сколь­ко раз, — пись­мо, — и ста­ла пи­сать, чи­тая вслух на­пи­сан­ное.

«До­ро­гой мой Ми­тя! Пи­шу и чи­таю од­нов­ре­мен­но это пись­мо вслух, сам ты его сей­час про­чи­тать не мо­жешь. И по­го­во­рить нам не удаст­ся, ты по­ка не при­шёл в со­зна­ние, а я на служ­бе, и в лю­бой мо­мент ме­ня мо­гут от­пра­вить встре­чать или про­во­жать па­ци­ен­тов. Я уви­де­ла те­бя пос­ле кон­ту­зии на том са­мом ле­до­ко­ле, в той са­мой ка­ю­те, где мы встре­ти­лись и рас­ста­лись мно­го лет на­зад. Всё ра­зом на­хлы­ну­ло: вос­по­ми­на­ния о на­ших счаст­ли­вых днях, о том, как ты спас ме­ня, о на­шей раз­мол­в­ке и рас­ста­ва­нии, и боль уви­деть те­бя ра­не­ным, ра­дость от слов вра­ча, бро­сив­ше­го „это­го ‘ото­гре­ли’“.

…Я час­то в мыс­лях в том ле­те и том, дру­гом, Бай­ка­ле — сол­неч­ном, свет­лом, ра­дост­ном. Сей­час зи­ма, он ско­ван льдом, ме­тель, во­круг ни­че­го не ви­дать. Это труд­но пред­ста­вить: мы где-то по­сре­ди мо­ря, под на­ми безд­на, а мы на ко­раб­ли­ке, ко­то­рый мед­лен­но дви­га­ет­ся, ло­мая льды…

Сей­час я ока­за­лась ря­дом с то­бой со­вер­шен­но слу­чай­но. На­ча­лась вой­на. Как сест­ра ми­ло­сер­дия вна­ча­ле ра­бо­та­ла в ир­кут­ском ла­за­ре­те, по­том в ле­до­вом пе­ре­ва­лоч­ном гос­пи­та­ле — Ле­до­го­се, как мы его тут зо­вём меж со­бой.

Ког­да мы рас­ста­лись пос­ле на­шей ссо­ры, мне ка­за­лось, что уже ни­че­го хо­ро­ше­го со мной не про­изой­дёт. Но те­перь, на­смот­рев­шись на ра­не­ных, на­слу­шав­шись их ис­то­рий (сре­ди них мно­го чу­дес­ных рас­ска­зов из до­во­ен­ной по­ры), по­ня­ла: есть дру­гая жизнь, где лю­ди прос­то жи­вут, прос­то встре­ча­ют каж­дый день, со­би­ра­ют­ся на празд­ни­ки, хо­дят в гос­ти, стро­ят пла­ны, впол­не осу­щест­ви­мые и не тре­бу­ю­щие сверху­си­лий. Я по­ня­ла: не все со­зда­ны для ге­ройст­ва и по­дви­га, для то­го, что­бы быть всё вре­мя впе­ре­ди. Мно­гие прос­то хо­тят нег­ром­кой спо­кой­ной жиз­ни, сво­е­го, нег­ром­ко­го, уют­но­го, ося­за­емо­го счастья… Не всем быть ге­ро­я­ми, вы­да­ю­щи­ми­ся де­я­те­ля­ми. Но всем нуж­но ра­до­вать­ся каж­до­му дню и ка­ким-то пус­тя­кам, ко­то­рые для ко­го-то и смыс­ла-то не име­ют, а для ко­го-то — важ­ный штри­шок на се­год­няш­ний или зав­траш­ний день. Зна­ешь, Ми­тя, я по­ня­ла, что счастье — это осо­бый дар… По­то­му и го­во­рят, что его мно­го не бы­ва­ет.

Я тог­да про­си­ла, умо­ля­ла те­бя по­вре­ме­нить с отъ­ез­дом на вос­ток, где те­бя жда­ла но­вая ра­бо­та. Те­перь по­ни­маю, с мо­ей сто­ро­ны это бы­ло про­яв­ле­ни­ем эго­из­ма, но тог­да мне ка­за­лось — ты при­мешь мою прось­бу и оста­нешь­ся со мной. Мне нуж­на бы­ла твоя под­держ­ка. Я не мог­ла при­ехать вслед за то­бой. Силь­но бо­ле­ла ма­ма, лю­бой пе­ре­езд для неё был бы гу­би­те­лен. К то­му же я счи­та­ла, что это слож­но с ма­те­ри­аль­ной сто­ро­ны. От­ку­да бы­ло взять столь­ко де­нег на обуст­ройст­во на но­вом мес­те? Но я не ви­ню те­бя — те­бе ка­за­лось, что ты пре­одо­ле­ешь лю­бые труд­нос­ти. Ты жил лю­бовью, а я пы­та­лась со­вмес­тить её со здра­вым смыс­лом. Ни­че­го не по­лу­чи­лось. Ни с чем её не­льзя со­вмес­тить, толь­ко с ней са­мой.

И по­том, ты меч­тал стать ка­пи­та­ном, а без учёбы взой­ти на ка­пи­тан­ский мос­тик не­воз­мож­но.

Так и не сло­жи­лась на­ша пре­крас­ная ис­то­рия.

Про­шло мно­го вре­ме­ни. Я ни­че­го не зна­ла о те­бе, хо­тя де­ла­ла не­сколь­ко без­ус­пеш­ных по­пы­ток. Но, мо­жет быть, это и к луч­ше­му? В па­мя­ти ты „тот“, а в ре­аль­нос­ти, воз­мож­но, ты уже дру­гой, с ины­ми ин­те­ре­са­ми, ис­то­ри­ей.

Ког­да на­ча­лась вой­на, я устро­и­лась ра­бо­тать сест­рой ми­ло­сер­дия в Ле­до­гос — гос­пи­таль, ко­то­рый, как я уже пи­са­ла, по­ста­ви­ли пря­мо на льду. Днём мы ра­бо­та­ли, а к ве­че­ру уез­жа­ли на стан­цию Бай­кал на мы­се Ба­ран­чик, что­бы ут­ром за­сту­пить на но­вую сме­ну. И здесь я уви­де­ла наш Ле­до­кол. Он сто­ял у при­ча­ла, в вил­ке. Ме­ня прос­то маг­ни­том по­тя­ну­ло к не­му, и я ре­ши­ла при пер­вой же воз­мож­нос­ти по­пасть на ко­рабль, най­ти ту на­шу ка­ю­ту, ку­да мы под­ня­лись та­ки­ми счаст­ли­вы­ми…

Я хо­те­ла сра­зу же на­пи­сать пись­мо и оста­вить его в на­шей ка­ю­те. Ду­ма­ла, пусть бы оно ле­жа­ло се­бе там, где мы бы­ли в по­след­ний раз вмес­те… И если слу­чит­ся ко­му-то его най­ти и про­чи­тать, пусть он или она узна­ет, что я лю­би­ла те­бя, до­ро­гой Ми­тя, про­дол­жаю лю­бить и жи­ву вос­по­ми­на­ни­я­ми. Судь­бе бы­ло угод­но на­пи­сать на­шу ис­то­рию по-сво­е­му…

А по­лу­чи­лось, что пи­шу толь­ко сей­час, най­дя те­бя здесь, на Ле­до­ко­ле, са­мым не­ве­ро­ят­ным об­ра­зом. И вот при­во­жу свой план в дейст­вие. Как пре­крас­но ска­зал наш за­ме­ча­тель­ный врач, что мы те­бя „ото­гре­ли“! Сла­ва бо­гу, ты бу­дешь жить. Я бо­юсь но­вой встре­чи с то­бой, я не знаю, что про­изо­шло за эти го­ды в тво­ей жиз­ни. Воз­мож­но, ты уже не сво­бо­ден и свя­зан уза­ми бра­ка… Прос­ти. Мо­жет быть, ты ни­ког­да не узна­ешь ни обо мне, ни об этом пись­ме, ни о на­шей слу­чай­ной встре­че на на­шем Ле­до­ко­ле.
Твоя Оль­га».

Она вни­ма­тель­но осмот­ре­ла ка­ю­ту, пы­та­ясь най­ти мес­то, где мож­но бы­ло бы оста­вить пись­мо. Ря­дом с ку­шет­кой сто­ял пись­мен­ный стол. Вы­движ­ной ящик был пуст. Она по­ло­жи­ла ту­да кон­верт, а сверху ак­ку­рат­но за­кры­ла его сво­ей ко­сын­кой сест­ры ми­ло­сер­дия. Это всё, что бы­ло у неё с со­бой.

Ви­дя и слы­ша всё это, Ле­до­кол ед­ва не пла­кал. Его спа­са­ло то, что он был сталь­ным, а зна­чит силь­ным. Ка­кие же всё-та­ки стран­ные эти лю­ди! Най­ти лю­би­мо­го и скрыть­ся, что­бы та­ким об­ра­зом не по­ме­шать ему!
 

 Про­дол­же­ние сле­ду­ет

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru