Отдел прозы

Игорь Черницкий

Приближение Марса

Продолжение. Начало в № 11–17

Гла­ва XIII

 На пе­ре­пра­ве празд­ных лю­дей нет, все за­ня­ты де­лом. Я ста­нов­люсь ре­гу­ли­ро­вать дви­же­ние в са­мом уз­ком мес­те на схо­дах. Ва­ра­ков по­шёл даль­ше, в ко­нец пе­ре­пра­вы.

Со­всем стем­не­ло. Ре­гу­ли­рую дви­же­ние и пе­ре­даю по це­пи рас­по­ря­же­ния стро­ив­ших пе­ре­пра­ву. И так всю ночь. Ста­но­вит­ся хо­лод­но, одо­ле­ва­ет ди­кая ус­та­лость, да­же при­сесть не­где: кру­гом во­да. На­шёл се­бе за­мес­ти­те­ля, а сам по­шёл вдоль пе­ре­пра­вы. До­шёл до ост­ров­ка, где сплош­ной мас­сой ле­жа­ли ра­не­ные. Сре­ди них на­шёл мес­то и при­сел. Но­гу одо­ле­ва­ет жгу­чая боль. В по­лу­дрёме до­си­дел до рас­све­та. Под­нял­ся и да­вай раз­ми­нать за­тёк­шие но­ги.

Не­ожи­дан­но в не­бе по­явил­ся вра­жес­кий са­мо­лёт. Под­бе­жал Ва­ра­ков и го­во­рит, что пе­ре­пра­ву до про­ти­во­по­лож­но­го бе­ре­га сде­лать не успе­ем, что это во­об­ще не­воз­мож­но, что это кру­жит не­мец­кий са­мо­лёт-раз­вед­чик, и те­перь на­до ждать об­стре­ла пе­ре­пра­вы. Ре­ши­ли с ним, что от бом­бёж­ки луч­ше пря­тать­ся на бе­ре­гу, а там, до­ждав­шись но­чи, ухо­дить ма­лой груп­пой в об­ход бо­ло­та. Путь дер­жать в Пе­ре­яс­лав­ский рай­он и там ор­га­ни­зо­вать пар­ти­зан­ский от­ряд.

Вы­шли с пе­ре­пра­вы — с на­ми ещё один сер­жант — на бе­рег и ре­ши­ли быст­ро пе­ре­ку­сить. В ма­ши­не, бро­шен­ной на­ми, оста­ва­лось не­мно­го са­ла, су­ха­ри, са­хар и мар­га­рин. А тут так ве­се­ло вы­гля­ну­ло сол­ныш­ко, что мы не удер­жа­лись от же­ла­ния по­су­шить пор­тян­ки. Толь­ко те­перь я уви­дел, что про­изо­шло с мо­ей но­гой: сплош­ной кро­во­под­тёк в сус­та­ве и боль­шая опу­холь, но, сла­ва бо­гу, от­кры­той ра­ны нет.

Не успе­ли мы упра­вить­ся с зав­тра­ком, как за­пи­ща­ли ми­ны. Ста­ли они сы­пать­ся во­круг нас, как из меш­ка, прос­то страш­ным гра­дом. За­би­ра­ем­ся мы с Ва­ра­ко­вым в окоп. А он ужас­но мал, ле­жим фак­ти­чес­ки один на дру­гом. Ва­ра­ков вни­зу, я — сверху. Ми­ны рвут­ся так близ­ко, что нас бук­валь­но за­сы­па­ет зем­лёй. С пе­ре­пра­вы слыш­ны кри­ки, сто­ны… Ва­ра­ков бла­го­да­рит Бо­га, что во­вре­мя ушли с неё.

Пос­ле де­ся­ти-пят­над­ца­ти­ми­нут­но­го сплош­но­го ог­ня не­мец стал бить толь­ко по пе­ре­пра­ве. С бе­ре­га пе­ре­нёс огонь впе­рёд и чуть ле­вее от нас. Вы­лез­ли с Ва­ра­ко­вым из окоп­чи­ка, ви­дим: обо­ро­на на­ша в бес­по­ряд­ке бе­жит к бо­ло­ту и вброд пря­мо че­рез не­го. Всё бо­ло­то пест­рит про­би­ра­ю­щи­ми­ся по не­му людь­ми. По­слы­ша­лись не­мец­кие ав­то­ма­ты: из се­ла стро­чат по бе­гу­щей обо­ро­не. Нам де­вать­ся не­ку­да. Ре­ши­ли бе­ре­гом, укры­ва­ясь за буг­ром, про­брать­ся на опуш­ку ле­са и даль­ше по на­прав­ле­нию к Ба­ры­шев­ке.

Вот бу­гор, при­кры­вав­ший нас, за­кон­чил­ся, и мы вы­бе­жа­ли на ров­ную пло­щадь. Пу­ли свис­тят со всех сто­рон. То и де­ло бой­цы обо­ро­ны, бе­гу­щие к пе­ре­пра­ве, па­да­ют, сра­жён­ные не­мец­ки­ми ав­то­мат­чи­ка­ми. А впе­ре­ди вид­но, как в па­ни­ке по­сре­ди бо­ло­та про­дви­га­ю­щих­ся враз­брод крас­но­ар­мей­цев пы­та­ют­ся со­брать ко­ман­ди­ры. Но у са­мо­го бе­ре­га уже по­яви­лись нем­цы и уж да­же в во­ду во­шли, и за­би­ра­ют в плен тех, кто по бо­ло­ту вы­хо­дит пря­мо на них.

Мы воз­вра­ща­ем­ся на­зад. Про­бе­жав ка­кое-то рас­сто­я­ние, хо­тим пра­вой сто­ро­ной обо­гнуть бо­ло­то, най­ти иное мес­то для пе­ре­пра­вы вброд. Но и тут с пра­вой сто­ро­ны бе­жит нам на­встре­чу обо­ро­на, пре­сле­ду­е­мая нем­ца­ми. У нас нет те­перь ино­го вы­хо­да, как лезть пря­мо в бо­ло­то.

По при­ме­ру дру­гих бой­цов по­шли на­пря­мик че­рез бо­ло­то. Дви­га­ем­ся мет­ров три­ста по ста­рой ка­на­ве сре­ди кус­тар­ни­ка по ко­ле­но в во­де. За на­ми дви­ну­лись и бой­цы обо­ро­ны. Об­ра­зо­вал­ся це­лый хвост.

Сно­ва гус­то за­тре­ща­ли-за­свис­те­ли пу­ли над го­ло­вой. Огля­ды­ва­юсь на­зад и ви­жу: бой­цы один за дру­гим, взмах­нув ру­ка­ми, па­да­ют в во­ду. Нем­цы с бе­ре­га бьют по жи­вым ми­ше­ням из пу­ле­мётов. Для них мы от­кры­ты, как на ла­до­ни. Ста­ра­ем­ся до­брать­ся до ка­мы­шей впе­ре­ди и уй­ти в сто­ро­ну.

Вот и до­бра­лись до этих са­мых ка­мы­шей. За­бра­лись в них, во­да по по­яс, а мес­та­ми и по грудь. Вста­ли, чтоб хоть чуть дух пе­ре­вес­ти. Ва­ра­ков вы­бил­ся из сил, по­блед­нел. За­ды­ха­ет­ся и сер­жант. Даль­ше они ид­ти от­ка­зы­ва­ют­ся. Ва­ра­ков го­во­рит, что если сей­час даль­ше ид­ти бо­ло­том — за­мёрз­нем и про­па­дём. Его уже дейст­ви­тель­но от хо­ло­да сво­дит су­до­ро­га. «Бу­ду ждать ве­че­ра, — за­яв­ля­ет он. — Или пой­ду бо­ло­том в об­ход се­ла, а там… бу­дет вид­но».

Опять по­сы­па­лись ми­ны. Нас со всех сто­рон об­да­ют стол­бы во­ды и гря­зи. От взры­вов ко­лы­шет­ся зыб­кая поч­ва бо­ло­та. Ре­шаю ид­ти один че­рез бо­ло­то. Оно ме­ня не пу­га­ет: есть кое-ка­кой опыт пе­ре­дви­же­ния по бо­ло­там. Вот толь­ко впе­ре­ди до­воль­но глу­бо­кая ре­ка, а плыть в об­мун­ди­ро­ва­нии с вин­тов­кой и вещ­меш­ком у ме­ня не хва­тит сил — это яс­но. К счастью, встре­чаю впе­ре­ди и сбо­ку во­ди­те­лей ав­то­ма­шин, иду­щих по бо­ло­ту с дву­мя на­ду­ты­ми ко­лёс­ны­ми ка­ме­ра­ми. До­го­няю их и про­шу по­мочь пе­ре­брать­ся че­рез реч­ку. Мне бро­си­ли ка­ме­ру, но плыть не­воз­мож­но: по мел­ко­во­дью, по те­че­нию в бес­по­ряд­ке и па­ни­ке сплош­ным по­то­ком идут лю­ди и ло­ша­ди. При этом, на­ты­ка­ясь и ба­рах­та­ясь, то­пят один дру­го­го.

И всё же при по­мо­щи это­го на­ду­то­го кру­га мне уда­ёт­ся, улу­чив мо­мент, ког­да про­шли ло­ша­ди, пе­ре­брать­ся на тот бе­рег. Те­перь по­нят­но, что я не уто­ну на глу­би­не, но хва­тит ли сил одо­леть бо­ло­то. Его — добрых два с по­ло­ви­ной ки­ло­мет­ра впе­ре­ди на дру­гой сто­ро­не ре­ки. А по­гру­жать­ся при­хо­дит­ся по грудь. И ми­ны во­круг рвут­ся бес­пре­рыв­но. Не­ко­то­рые, шлёпа­ясь в во­ду, не взры­ва­ют­ся. Я окон­ча­тель­но обес­си­лел и прос­то за­ды­ха­юсь. Со­о­бра­жаю, что, па­ни­куя и то­ро­пясь, де­лаю мно­го лиш­них, бес­по­лез­ных дви­же­ний. При этом быст­рее ни­сколь­ко не про­дви­га­юсь, а толь­ко те­ряю си­лы и сби­ваю ды­ха­ние. При­го­ди­лись за­ня­тия спор­том в мир­ное вре­мя. Ста­ра­юсь де­лать рас­чёт­ли­вые дви­же­ния ру­ка­ми и но­га­ми, ды­шать ре­же и глуб­же, смот­реть впе­рёд и, глав­ное, не те­рять си­лу во­ли.

Ка­мы­ши мес­та­ми пре­ры­ва­ют­ся, и нам, мне и всем, кто идёт ря­дом, от­кры­тые участ­ки при­хо­дит­ся пе­ре­плы­вать. Нем­цы бьют из пу­ле­мёта. Пу­ли то с пра­вой, то с ле­вой сто­ро­ны це­поч­ка­ми шлёпа­ют по во­де. Бой­цы, пре­льщён­ные от­кры­ты­ми сре­ди ка­мы­шей участ­ка­ми во­ды, по­рос­ши­ми мел­ки­ми во­до­рос­ля­ми, где, воз­мож­но, и впрямь лег­че пе­ре­дви­гать­ся, ста­но­вят­ся бо­лее уяз­ви­мы­ми и, сра­жён­ные пу­ля­ми, про­ва­ли­ва­ют­ся в пу­чи­ну. Ка­мы­ши бо­лее на­дёж­ны для мас­ки­ров­ки. Про­дви­гать­ся по ним очень тя­же­ло, страш­но они пу­та­ют дви­же­ние, но за­то под ни­ми бо­лее твёр­дое дно, и это зна­чи­тель­но ком­пен­си­ру­ет всё осталь­ное. По­это­му я из ка­мы­шей ста­ра­юсь не вы­хо­дить.

Впе­ре­ди и сза­ди идут сплош­ным по­то­ком лю­ди. Вы­бив­ши­е­ся из сил про­сят по­мо­щи. На тро­пин­ках, уже про­де­лан­ных впе­ре­ди иду­щи­ми, уби­тые, вне­зап­но сра­жён­ные, пре­граж­да­ют путь. Во­круг уби­тых и ра­нен­ных бой­цов во­да окра­ши­ва­ет­ся в ро­зо­вый цвет. От взры­вов мин мно­го глу­шё­ной ры­бы. По­про­бо­вал под­нять од­ну щу­ку. Про­та­щил не­сколь­ко мет­ров по во­де, на­ив­но рас­счи­ты­вая сва­рить её по вы­хо­де из бо­ло­та в ле­су. Но тут же бро­сил, и сам уди­вил­ся сво­ей за­тее: не до то­го, са­мо­му бы це­лёхонь­ким вы­брать­ся.

Впе­ре­ди — ост­ро­вок с зе­лё­ны­ми гу­с­ты­ми де­ревь­я­ми. Дер­жу ту­да на­прав­ле­ние, на­ме­ре­ва­ясь хоть чуть-чуть от­дох­нуть. Но толь­ко лишь до­стиг это­го вож­де­лен­но­го ост­ров­ка и по­чувст­во­вал твёр­дую поч­ву, но­ги под­ко­си­лись, и я упал. В во­де-то лег­че бы­ло дер­жать­ся.

Тут на ост­ро­вок и во­круг не­го ста­ли ло­жить­ся ми­ны. Нем­цы с бе­ре­га уви­де­ли, что со всех сто­рон к спа­си­тель­но­му ост­ров­ку устре­ми­лись лю­ди. Гиб­нут лю­ди от пуль, мин и прос­то то­нут, уже вы­бив­шись из сил. До бе­ре­га рас­сто­я­ние всё со­кра­ща­ет­ся, но одо­ле­ва­ет не­имо­вер­ная ус­та­лость, ко­че­не­ют от хо­лод­ной во­ды ру­ки и но­ги и от­ка­зы­ва­ют­ся по­ви­но­вать­ся. Де­лаю всё воз­мож­ное, что­бы об­лег­чить про­дви­же­ние. По­лы ши­не­ли за­ка­тал и за­ткнул за хлястик. Ста­ло не­мно­го лег­че. Сбо­ку, чуть впе­ре­ди рва­ну­ла ми­на. Из-под ру­ка­ва ши­не­ли по­ле­те­ли ку­соч­ки ма­те­рии, но ру­ка це­ла.

На­ко­нец во­да ста­ла по ко­ле­но, боль­ше гря­зи. Ну и чёрт с ней! Мож­но при­сесть пря­мо в грязь и хоть чуть-чуть пе­ре­дох­нуть.

На бе­рег уже вы­брал­ся полз­ком. Не­сколь­ко ми­нут ле­жал — от­ды­хал. За­тем осо­знал, что нуж­но по­ско­рее со­греть­ся, кое-как под­нял­ся и, опи­ра­ясь о де­ревья, по­шёл в лес. Ходь­бой на­чи­наю со­гре­вать­ся, уско­ряю шаг и вы­хо­жу на пес­ча­ный бу­гор в сос­но­вые по­сад­ки. Здесь ре­шил от­жать одеж­ду и хоть чу­точ­ку об­сох­нуть.

Под­хо­жу к не­боль­шой груп­пе раз­дев­ших­ся до­го­ла ре­бят. Ока­зы­ва­ет­ся, это во­ди­те­ли, ко­то­рые мне бро­си­ли спа­си­тель­ную ав­то­мо­биль­ную ка­ме­ру во вре­мя пе­ре­пра­вы че­рез реч­ку.

Ко­ман­ди­ры со­би­ра­ют всех, ко­му уда­лось пе­ре­пра­вить­ся че­рез бо­ло­то, что­бы ор­га­ни­зо­ван­но дви­гать­ся на Бе­ре­зань. Хо­чет­ся от­дох­нуть и про­су­шить­ся, но бо­юсь от­стать от дру­гих. Иду на мес­то сбо­ра, обо­зна­чен­ное ко­ман­ди­ра­ми.



К сво­им юным вос­пи­тан­ни­кам, ал­чу­щим про­тис­нуть­ся в та­инст­вен­ный и ве­ли­чест­вен­ный мир жи­во­пи­си, ва­я­ния и зод­чест­ва, Юрий Ки­рил­ло­вич те­перь за­яв­лял­ся на са­мом ис­хо­де дня. Во­рвёт­ся вих­рем в мас­тер­скую, про­бе­жит по ла­би­рин­ту рас­став­лен­ных моль­бер­тов, бег­ло гля­нув на роб­кие ри­сун­ки, по­жу­рит ко­го-то, а ко­го и по­хва­лит, но ко­рот­ко, осо­бо не вда­ва­ясь в мо­ти­ви­ров­ки сво­их оце­нок, и тут же устре­мит­ся к сво­е­му лю­би­мо­му вне­до­рож­ни­ку с ам­би­ци­оз­ным име­нем Лин­кольн На­ви­га­тор. Уче­ни­ков его, бу­ду­щих аби­ту­ри­ен­тов, пред ко­то­ры­ми, точ­но ми­ра­жи в пу­с­ты­не, ма­я­чи­ли Су­ри­ков­ский, Стро­га­нов­ка, пи­тер­ская ака­де­мия и дру­гие ле­ги­тим­ные вра­та в цар­ст­во зла­то­куд­ро­го Фе­ба, это об­сто­я­тельст­во не­слы­хан­но огор­ча­ло. За что, дес­кать, день­ги пла­тим? Не­ко­то­рые по­воз­му­ща­лись-по­воз­му­ща­лись втихую, да и ушли, бро­си­ли за­ня­тия. А, собст­вен­но, ни­кто ни­ко­го и не удер­жи­вал. Раз­ве что тем, кто остал­ся, ста­рос­та Сте­пан объ­яс­нил, что Юрий Ки­рил­ло­вич раз­ры­ва­ет­ся меж­ду мас­тер­ской и сво­им до­маш­ним ра­бо­чим ка­би­не­том, что его це­ли­ком по­гло­ти­ла сроч­ная ли­те­ра­тур­ная ра­бо­та. Да, по­жа­луй, это и без Сте­па­но­вых объ­яс­не­ний бы­ло за­мет­но: Юрий Ки­рил­ло­вич каж­дый раз по­яв­ля­ет­ся ка­кой-то от­ре­шён­ный, буд­то из дру­го­го, толь­ко ему ве­до­мо­го, ми­ра, буд­то если не с не­бес, то с очень вы­со­ко­го эта­жа спус­тил­ся: смот­рит на всех и на всё, а в гла­зах со­всем дру­гая, толь­ко им уви­ден­ная кар­ти­на от­ра­жа­ет­ся. А что за ра­бо­та-то ли­те­ра­тур­ная, спра­ши­ва­ли ре­бя­та Стё­пу. А про это знать не знаю, по­жи­мал тот пле­ча­ми.

Об этом знал Ки­рилл. Толь­ко с ним Про­се­кин, чуть сму­ща­ясь, как-то по­де­лил­ся, что пи­шет сце­на­рий. Пи­шет его по вос­по­ми­на­ни­ям де­да Се­рёж­ки Куз­не­цо­ва, дру­га дет­ст­ва сво­е­го. И вос­по­ми­на­ния эти, пи­са­ные ког­да-то дав­но де­дом-фрон­то­ви­ком убо­ри­с­тым по­чер­ком на по­жел­тев­ших ариф­ме­ти­чес­ких лис­точ­ках, вос­по­ми­на­ния эти, по­те­рян­ные, за­бы­тые в Ки­е­ве, Юрий Ки­рил­ло­вич сам те­перь вос­ста­нав­ли­ва­ет в собст­вен­ной па­мя­ти. Да-да, вот так вот: вос­по­ми­на­ния о вос­по­ми­на­ни­ях. И об­сто­я­тельст­во это уже са­мо по се­бе вы­гля­дит так не­серь­ёз­но, не го­во­ря уж о том, что он во­об­ще-то ни­ког­да да­же не пы­тал­ся пи­сать и, ско­рее все­го, ли­те­ра­тор из не­го ни­ку­дыш­ный. Но уже ни­че­го не по­де­ла­ешь, от­сту­пать не­ку­да. Те­перь кто, если не он? И мо­жет быть, при про­чте­нии пер­вых сво­их стра­ниц, по­кри­вив­шись, от­бро­сил бы это де­ло, мо­жет быть, и не стал бы так упря­мо но­чи на­про­лёт тру­дить­ся, да толь­ко Ки­рилл, единст­вен­ный, ко­му от­крыл­ся, ска­зал: пи­сать не­пре­мен­но, вспо­ми­нать и пи­сать. И не ду­мать там, по­лу­чит­ся — не по­лу­чит­ся, смо­гу — не смо­гу, по­нра­вит­ся ко­му или нет: судьи — на не­бе. Ра­бо­тать! А там… Бог не вы­даст — свинья не съест. Ра­бо­тать от серд­ца, как они с Юр­кой сей­час над рас­пя­ти­ем Юры Смир­но­ва ра­бо­та­ют.

Да и то прав­да: сам Ки­рилл те­перь за­гру­жен был все двад­цать пять ча­сов в сут­ки. Юр­ке по­зи­ро­вал не­уто­ми­мо, кру­то вы­гнув об­на­жён­ную грудь, вздёр­нув под­бо­ро­док и ши­ро­ко, буд­то в по­лёте, рас­ки­нув ру­ки. Ра­бо­та­ли как очу­ме­лые и в уроч­ное и в не­уроч­ное вре­мя днём, а еже­ли и его не хва­та­ло — впро­чем, ко­му из на­сто­я­щих ху­дож­ни­ков его, вре­ме­ни-то, хва­та­ет, — то тру­ди­лись и бес­сон­ны­ми но­ча­ми. И ка­за­лось, как раз по но­чам в окош­ко мас­тер­ской к ним ан­ге­лы за­гля­ды­ва­ли. Во вся­ком слу­чае, в пе­ре­ры­ве так вы­ска­зал­ся Юр­ка и, под­бив мо­лот­ком за­ли­тые ста­рой крас­кой за­щёл­ки, рас­пах­нул боль­шое ок­но.
— Пусть, — ска­зал, — не стес­ня­ют­ся, за­ле­та­ют.
— Мо­тыль­ки? — спро­сил Ки­рилл.
— Это не мо­тыль­ки, это ан­ге­лы, — впол­не обы­ден­но, как са­мо со­бой ра­зу­ме­ю­ще­е­ся, объ­яс­нил Юра. — Не ви­дишь, что ли, ка­кие у них крылья боль­шие.

Ки­рилл, буд­то в от­вет, на­пряг все мыш­цы сво­е­го мо­ло­до­го рас­пя­то­го те­ла.
Он и сам по­рой удив­лял­ся, как ему на всё хва­та­ет сил. Ведь ещё по­зи­ро­ва­ние уче­ни­кам Юрия Ки­рил­ло­ви­ча Про­се­ки­на, не­за­ви­си­мо от то­го при­сут­ст­ву­ет на оче­ред­ных за­ня­ти­ях мас­тер или нет. Те из уче­ни­ков, кто не от­ка­зал­ся от про­се­кин­ских под­го­то­ви­тель­ных кур­сов, за­ни­ма­лись ещё упор­нее и яв­ля­лись в под­не­бес­ную, по вы­ра­же­нию са­мо­го Про­се­ки­на, мас­тер­скую без ма­лей­ших опоз­да­ний. По­это­му и Ки­рил­лу при­хо­ди­лось ле­теть ту­да как оша­ле­ло­му. Уж так но­ги на­тре­ни­ро­вал в мет­ро, под­ни­ма­ясь по сту­пень­кам, как на­зло, мед­лен­но пол­зу­ще­го эс­ка­ла­то­ра… Ку­да там Швар­це­нег­ге­ру или Стал­ло­не! От­дох­ни­те, па­ца­ны: вам на пят­ки Ки­рилл Ко­роль­чук на­сту­па­ет.

А ещё, пусть не каж­дый день, но, без­ус­лов­но, са­мы­ми счаст­ли­вы­ми ве­че­ра­ми, он спе­шил на за­ня­тия и ре­пе­ти­ции в дом к Ли­лии Пет­ров­не Жу­рав­лёвой. Счаст­ли­вы­ми, по­то­му что шёл не прос­то на за­ня­тия, пре­сле­дуя под­го­тов­ку к по­ступ­ле­нию в Гне­син­ку, но ещё и на сви­да­ние с Ка­тей. Ведь каж­дый раз она при­бе­га­ла к ба­буш­ке, что­бы ему ак­ком­па­ни­ро­вать. По­рой опаз­ды­ва­ла, за­мо­тан­ная сво­и­ми сту­ден­чес­ки­ми за­бо­та­ми, и тог­да за ро­яль са­ди­лась стро­гая Ли­лия Пет­ров­на. Жу­ри­ла Ки­рил­ла, не­до­воль­ная то его не­со­бран­ностью, то, на­обо­рот, из­лиш­ним ста­ра­ни­ем:
— Не да­ви, не да­ви! Что ты буд­то пу­до­вые меш­ки тас­ка­ешь?! Зву­чишь жёст­ко, на­туж­но. Рас­слабь­ся. Лег­ко пой, с удо­вольст­ви­ем. На­пев­ней, на­пев­ней! Пес­ню, буд­то на вкус, гу­ба­ми про­буй.

Иног­да она раз­дра­жён­но за­кры­ва­ла крыш­ку ро­я­ля, слег­ка при­хлоп­нув ею — знак край­не­го не­до­вольст­ва, и от­прав­ля­лась на кух­ню ста­вить чай­ник. Ки­рилл оста­вал­ся тог­да в ком­на­те один, бро­дил, в ко­то­рый раз рас­смат­ри­вая фо­то­гра­фии в сер­ван­те и на сте­нах. Вдруг оста­нав­ли­вал­ся пе­ред ро­я­лем и мыс­лен­но спра­ши­вал его: «Что, друг, мо­жет, бро­сить нам эту за­тею? Пус­кай там се­бе по­ют вся­кие бас­ко­вы. К че­му нам их про­пла­чен­ная ме­дий­ная сла­ва?»

Но тут скре­же­тал ключ в зам­ке вход­ной две­ри, и в квар­ти­ру, слов­но сол­неч­ный лу­чик, вле­та­ла Ка­тя.
— Ба-а, это я, твоя не­пу­тёв­ка.
— Яви­лась — не за­пы­ли­лась, — от­зы­ва­лась Ли­лия Пет­ров­на из кух­ни. — Па­рень уже те­бя за­ждал­ся. Из­не­мог. На гла­зах вя­нет, как наш фил­ло­как­тус Ак­кер­ма­на.

И Ка­тя са­ди­лась к ро­я­лю, и па­рень уже пел со­ловь­ём, лег­ко и чис­то, и Ли­лия Пет­ров­на уже бы­ла им до­воль­на.

Так, в хло­по­тах и тру­дах, ле­те­ли дни за дня­ми, при­бли­жая от­вет­ст­вен­ный кон­церт — ве­чер па­мя­ти ком­по­зи­то­ра Ана­то­лия Жу­рав­лёва.

И день на­стал. Кон­церт по­лу­чил­ся боль­шой , чуть ли не на три ча­са. Но пе­ре­пол­нен­ный зал Цент­раль­но­го До­ма учё­ных Рос­сий­ской ака­де­мии на­ук ещё бы слу­шал и слу­шал: пес­ни — за­ме­ча­тель­ные, и ак­тёры — из­вест­ные и лю­би­мые. Бы­ли со­ли­с­ты во­ен­но­го ан­самб­ля име­ни Алек­сан­дро­ва, из­вест­ная мец­цо-со­пра­но из Боль­шо­го те­ат­ра, ду­эт из Му­зы­каль­но­го те­ат­ра Ста­ни­с­лав­ско­го и Не­ми­ро­ви­ча-Дан­чен­ко, по но­вым шаб­ло­нам не столь ме­дий­ные, од­на­ко не­ког­да до­ста­точ­но по­пу­ляр­ные эст­рад­ные ис­пол­ни­те­ли. И сре­ди всех — са­мый юный и ни­ко­му не­ве­до­мый, но с пер­вых ми­нут по­ко­рив­ший ис­ку­шён­ный зал Ки­рилл Ко­роль­чук.

Поч­ти весь кон­церт до сво­е­го вы­хо­да — а по про­грам­ме, со­став­лен­ной Ли­ли­ей Пет­ров­ной вмес­те с её ста­рой под­ру­гой зам­ди­рек­то­ра До­ма учё­ных Люд­ми­лой Пав­лов­ной Пер­на­тых, но­мер его зна­чил­ся в се­ре­ди­не вто­ро­го от­де­ле­ния — Ки­рилл прос­то­ял за ку­ли­са­ми, с вос­тор­жен­ным вни­ма­ни­ем сле­дя за вы­ступ­ле­ни­ем каж­до­го ар­тис­та. Меж­ду но­ме­ра­ми, при объ­яв­ле­нии ве­ду­щи­ми оче­ред­но­го ис­пол­ни­те­ля, у не­го каж­дый раз па­ни­чес­ки тре­пы­ха­лось серд­це, и успо­ка­ивал­ся он, толь­ко ког­да на сце­не на­чи­на­ла зву­чать пес­ня, а вмес­те с ней ожи­ва­ла его ду­ша, и он ти­хо-ти­хо под­пе­вал, ед­ва ше­ве­ля гу­ба­ми, ни для ко­го не за­мет­ный в те­ни тя­жёлой ку­ли­сы.

Но вот на­стал и его че­рёд. Тре­вож­ный хо­лод­ный ко­мо­чек под­ка­тил­ся у не­го под са­мое серд­це. Под ло­пат­ка­ми за­ло­ми­ло. Он толь­ко и успел по­ду­мать, что вол­ну­ет­ся так, буд­то ни­ког­да в жиз­ни и не вы­хо­дил на сце­ну к ожи­да­ю­ще­му его за­лу. А ведь бы­ло, бы­ло тог­да в мир­ной Гор­лов­ке, ког­да он, со­всем ещё маль­чон­ка, на эк­за­ме­нах в му­зы­каль­ной шко­ле уве­рен­но при­жи­мал под­бо­род­ком скрип­ку и лёг­кой ру­кой под­ни­мал смы­чок. Вой­на всё от­бро­си­ла, буд­то это­го и не бы­ло, раз­ру­ши­ла дом его, уби­ла ро­ди­те­лей с сест­рой…

— Наш де­бю­тант, — с по-ма­те­рин­ски тёп­лы­ми нот­ка­ми объ­яви­ла ве­ду­щая. — Очень оба­я­тель­ный, очень мо­ло­дой и очень та­лант­ли­вый ис­пол­ни­тель по­да­рит вам, друзья, две пес­ни Ана­то­лия Жу­рав­лёва на сти­хи Иго­ря Че­с­лав­ско­го «Пти­цы» и «Маль­чиш­ки, не при­шед­шие с вой­ны», — она воз­вы­си­ла го­лос: — Итак, встре­чай­те! Ки­рилл Ко­роль­чук!

Зал за­ап­ло­ди­ро­вал. У Ки­рил­ла за­дро­жа­ли ко­лен­ки, и с этой дрожью он шаг­нул на сце­ну. По­ка шёл к мик­ро­фо­ну, по­ду­мал: «Гос­по­ди, хоть бы эту ду­рац­кую дрожь в но­гах пер­вые ря­ды не за­ме­ти­ли». А ор­кестр за спи­ной уже иг­рал вступ­ле­ние.

И тут Ки­рилл уви­дел в цент­ре треть­е­го ря­да Ка­тю. Она смот­ре­ла на не­го та­ки­ми влюб­лён­ны­ми гла­за­ми, что вся­кое вол­не­ние как ру­кой сня­ло. И он за­пел:

— Пти­цы
              над по­лем
                              кру­жат­ся,
                                             зо­вут ме­ня ле­тать.

И пел так, буд­то для неё од­ной, буд­то ей, сво­ей единст­вен­ной, от­кры­ва­ет са­мое со­кро­вен­ное:

— Мы с то­бой по­стро­им дом,
               и тог­да —
Мы по­се­лим счастье в нём
               на­всег­да.

Дай, зем­ля, мне си­лу вер­ную.
Дай мне, не­бо, пес­ню добрую.
Всё смо­гу, всё в жиз­ни сде­лаю
Для те­бя, лю­бовь моя.

Ког­да от­зву­ча­ли по­след­ние ак­кор­ды и зал взо­рвал­ся ап­ло­дис­мен­та­ми, Ки­рилл да­же не по­нял сра­зу, что это за гро­хот. На зем­лю его вер­ну­ли кри­ки «бра­во».

Ор­кестр всту­пил с но­вой пес­ней. Пес­ней о маль­чиш­ках, что вой­ны ото­бра­ли у ма­те­рей, у дев­чо­нок, не до­ждав­ших­ся их люб­ви, у са­мо­го бу­ду­ще­го зем­ли на­шей горь­кой. Тут яс­но и страш­но воз­ник­ла в па­мя­ти Ки­рил­ла его об­го­рев­шая па­нель­ная вы­сот­ка, обуг­лив­ши­е­ся ком­на­ты, и в них рас­тер­зан­ные те­ла его от­ца и ма­мы, обез­глав­лен­ное тель­це сест­рён­ки…

И страх вдруг от­сту­пил, и окреп­ло не­ве­до­мое до­се­ле чувст­во в нём. Он это со­сто­я­ние вспом­нит по­том в око­пе под об­стре­лом в пред­местье До­нец­ка, ког­да ми­ны и сна­ря­ды бу­дут ло­жить­ся со­всем ря­дом и бу­дет рвать­ся бе­тон и ле­теть сверху го­ря­чая зем­ля. Ни бро­не­жи­лет на нём, ни кас­ка, ни гра­на­то­мёт на пле­че не да­дут ему той уве­рен­нос­ти и си­лы, как это чувст­во от­мще­ния и спра­вед­ли­вой не­на­вис­ти.

Яр­кие лу­чи рам­пы за­жгли пуль­си­ру­ю­щие в угол­ках его глаз слёзы, ког­да он пел да­же не го­ло­сом, но серд­цем:

— Как нам маль­чи­шек нын­че не хва­та­ет,
Что на фрон­тах Рос­сии по­лег­ли…

…Со­бра­лось боль­ше двух ты­сяч че­ло­век, не по­хо­жих, во вся­ком слу­чае по одеж­де, на во­ен­ных. Не­ко­то­рые — в од­ном белье. По­ло­ви­на со­брав­ших­ся — без ору­жия. У не­ко­то­рых толь­ко гра­на­ты. Та­кое во­инст­во не вну­ша­ло ни­ка­кой уве­рен­нос­ти в по­бе­де, если при­дёт­ся вновь столк­нуть­ся лоб в лоб с вра­гом.

Ге­не­рал со­брал от­дель­но нач­со­став. Поч­ти все — без зна­ков раз­ли­чия. До­ста­точ­но дол­го сты­дил за тру­сость пе­ред ма­ло­чис­лен­ным вра­гом, ко­то­рый бил нас, ох­ва­чен­ных па­ни­кой, прос­то как ста­до ба­ра­нов. За­явил, что Бе­ре­зань на­хо­дит­ся с ут­ра в на­ших ру­ках, но всё же бу­дем дви­гать­ся бое­вы­ми по­ряд­ка­ми. Без­оруж­ные пой­дут сза­ди. За­да­ча во­ору­жён­ных — очис­тить путь.

Раз­вёр­ну­тым стро­ем, взво­да­ми, на­чи­на­ем дви­же­ние от опуш­ки ле­са по­лем на Бе­ре­зань. По­ка всё спо­кой­но. И вдруг, ког­да про­шли мет­ров че­ты­ре­с­та от опуш­ки, по­па­да­ем под ура­ган­ный огонь ав­то­мат­чи­ков, за­сев­ших на по­ле в коп­нах со­ло­мы. Мы по­ва­ли­лись в стер­ню. Ку­да стре­лять — не­по­нят­но: ни­че­го не вид­но из-за вы­со­кой стер­ни. Слы­шим гул мо­то­ров. Кри­ки: «Тан­ки!» И в са­мом де­ле танк, как по­ка­за­лось, ог­ром­но­го раз­ме­ра, бьёт из всех сво­их пу­ле­мётов и пуш­ки, а глав­ное, да­вит гу­се­ни­ца­ми на­ших лю­дей, за­лёг­ших цепью. Пы­та­ем­ся бро­сить гра­на­ты под танк. Ни­ка­ко­го эф­фек­та. Де­лать связ­ки гра­нат не­ког­да, да и не­чем. Кое-кто из на­ших вска­ки­ва­ет, пы­та­ясь бе­жать, и тут же па­да­ет, сра­жён­ный пу­ле­мёта­ми тан­ка и пу­ля­ми не­мец­ких ав­то­мат­чи­ков. Жут­ко смот­реть, как лю­ди ока­зы­ва­ют­ся бес­силь­ны­ми про­тив од­но­го тан­ка, не имея ни­ка­ких средств борь­бы с ним. Я на­смот­рел­ся, как гиб­нут лю­ди от раз­но­го ви­да ору­жия, но как их да­вит танк, смот­реть бы­ло прос­то не­вы­но­си­мо.

Ор­га­ни­зо­ван­ные на­спех, мы не пред­став­ля­ли ни­ка­кой си­лы, не об­ла­да­ли ни­ка­ки­ми спо­соб­нос­тя­ми к со­про­тив­ле­нию. Ми­мо ме­ня все полз­ком от­сту­па­ют к ле­су. Пол­зу и я.

Вот лес уже со­всем близ­ко. Полз­ти уже нет боль­ше сил. Со­грел­ся до по­та. Ког­да услы­шал, что этот про­кля­тый танк гро­хо­чет по­за­ди со­всем уж близ­ко, вско­чил и остав­ше­е­ся ко­рот­кое рас­сто­я­ние пре­одо­лел бе­гом. Чу­дом не за­де­ли пу­ли.

В ле­су огля­нул­ся. Нем­цы уже сво­бод­но хо­ди­ли по по­лю и от­дель­ные мно­го­чис­лен­ные груп­пы лю­дей, не успев­ших скрыть­ся в ле­су, за­би­ра­ли в плен. В лес смог­ли от­сту­пить очень не­мно­гие, глав­ным об­ра­зом те, кто был без­ору­жен и шёл сза­ди.

Углу­би­лись в лес, и тут ви­жу, что все бе­гут из это­го участ­ка ле­са че­рез ни­зи­ну в дру­гую по­ло­ви­ну ле­са. Не ду­мая да­же, ме­ха­ни­чес­ки сле­дую за все­ми. Тут сно­ва на­ты­ка­ем­ся на пре­пят­ст­вие — реч­ку. Сно­ва нуж­но её фор­си­ро­вать. И опять по­сы­па­лись ми­ны по всей ни­зи­не и по ре­ке. Быст­ро раз­дев­шись, опус­ка­юсь в ле­дя­ную во­ду. Ле­дя­ная во­да раз­го­ря­чён­ное те­ло об­жи­га­ет, как огонь. Сби­ва­ет, оста­нав­ли­ва­ет ды­ха­ние. Ском­кан­ная одеж­да, что успел за­хва­тить, в ру­ке над го­ло­вой. К счастью, реч­ка ока­за­лась не­ши­ро­кой и по шею глу­би­ной. Остав­лен­ный на­ми бе­рег ре­ки усе­ян об­мун­ди­ро­ва­ни­ем, ору­жи­ем и дру­гим во­ен­ным иму­щест­вом.

Пе­ре­пра­вив­шись на дру­гую сто­ро­ну, бе­жим, го­лые, мет­ров двес­ти че­рез лес. Бе­жим, сжи­мая в ру­ках хоть что-то из одеж­ды, по­даль­ше от ре­ки, где рвут­ся ми­ны. Чуть пе­ре­ве­дя дух, оде­ва­ем­ся кто во что го­разд, то есть в то, что у ко­го оста­лось, и ухо­дим в лес по­глуб­же. Одеж­да при та­кой па­ни­чес­кой пе­ре­пра­ве че­рез ре­чуш­ку, хоть и ста­рал­ся под­нять её по­вы­ше над го­ло­вой, всё рав­но на­мок­ла. Уди­ви­тель­но, что я умуд­рил­ся в пи­лот­ке со­хра­нить су­хи­ми до­ку­мен­ты, день­ги, кар­ту-трёх­вёрст­ку Ки­ев­ской об­лас­ти и ком­пас.

Ве­че­ре­ет. Вдруг слы­шим впе­ре­ди в ле­су ло­по­чут нем­цы. Убе­га­ем вдоль лес­ной по­ло­сы. Нем­цев уже не слыш­но. Ищем удоб­ное мес­то для ноч­ле­га. Устро­и­лись в ка­кой-то яме в круп­ном сос­ня­ке. По оче­ре­ди де­жу­рим, что­бы враг не за­стал нас врас­плох. Хо­лод­но. В сы­рой одеж­де спать не­воз­мож­но. Ни­ка­ко­го сна: всё вре­мя при­хо­дит­ся со­гре­вать­ся дви­же­ни­ем.

Всю ночь над ле­сом взмы­ва­ли сиг­наль­ные ра­ке­ты и пе­ри­о­ди­чес­ки слы­ша­лась стрель­ба ав­то­ма­тов. Танк гро­хо­тал на опуш­ке ле­са, а то с за­жжён­ны­ми фа­ра­ми вы­ез­жал на лес­ные про­се­ки и до­ро­ги. Так нем­цы охо­ти­лись за на­ши­ми людь­ми, по­пав­ши­ми в свет фар. Ког­да-то я так охо­тил­ся за зай­ца­ми.

Весь сле­ду­ю­щий день, 25 сен­тяб­ря 1941 го­да, про­ве­ли в блуж­да­нии по ле­су, изу­чая вхо­ды и вы­хо­ды из не­го. Лес с за­пад­ной сто­ро­ны был окайм­лён бо­ло­том и дву­мя реч­ка­ми. Од­на — Тру­беж, на­зва­ние дру­гой за­был. Ока­за­лось, в ле­су пол­но нас, окру­жен­цев, в том чис­ле жен­щи­ны.

Ве­че­ром к на­шей груп­пе в че­ты­ре че­ло­ве­ка при­мкнул ещё один то­ва­рищ, в ко­жа­ном паль­то и ко­жа­ных шта­нах. Уди­ви­тель­но, как ему уда­лось та­кую тя­жёлую одеж­ду пе­ре­пра­вить че­рез реч­ку. Пред­ста­вил­ся, что он ин­же­нер ГУАС НКВД Мо­ро­зов Иван Алек­се­е­вич. Очень кста­ти по­де­лил­ся про­дук­та­ми, ко­то­рые у не­го ока­за­лись в вещ­меш­ке.

Те­перь мы объ­еди­ни­лись в груп­пу из пя­ти че­ло­век. Трое из нас бы­ли во­ди­те­ля­ми ав­то­ма­шин. Но не те, что спас­ли ме­ня, бро­сив мне при пе­ре­пра­ве ка­ме­ру. Со­всем дру­гие. Их не ин­те­ре­су­ет ни­че­го, кро­ме… Они ша­рят по кар­ма­нам уби­тых, ро­ют­ся в бро­шен­ном об­мун­ди­ро­ва­нии, со­би­рая вся­кое ба­рах­ло. Нас с Мо­ро­зо­вым от это­го прос­то ко­ро­бит. До­го­во­ри­лись с ним их оста­вить, а вдво­ём быть не­раз­луч­но.

Мо­ро­зов мне по­ка­зал­ся во­ле­вым и не­глу­пым че­ло­ве­ком. Ре­ши­ли с ним со­би­рать гри­бы. Трое на­ших дру­зей по не­счастью, шо­фёров, всё сме­я­лись над на­ми. А мы на­бра­ли бе­лых гри­бов и сва­ри­ли хо­ро­ший суп. Они же всё это вре­мя тряс­ли кар­ма­ны сво­их уби­тых со­оте­чест­вен­ни­ков. Но вот, ког­да суп был го­тов и по­тя­нул­ся его аро­мат, они ста­ли пре­тен­до­вать на своё пер­во­оче­ред­ное пра­во по­обе­дать. Взя­ли взай­мы у со­сед­ней груп­пы боль­шие круж­ки и за­яви­ли нам о сво­ём же­ла­нии отве­дать аро­мат­ный су­пец. Нас с Мо­ро­зо­вым воз­му­ти­ла та­кая наг­лость, и мы им да­ли от во­рот по­во­рот.

К ве­че­ру до­шли до нас све­де­ния, что в ле­су сре­ди окру­жен­цев есть остав­ший­ся в жи­вых пол­ков­ник, ко­то­рый со­би­ра­ет груп­пу во­ен­ных, име­ю­щих ору­жие, что­бы го­то­вить про­рыв ночью на Се­мёнов­ку.

Ста­ли ис­кать это­го пол­ков­ни­ка, его штаб, но по­че­му-то всё дер­жит­ся в та­ком сек­ре­те, что не­воз­мож­но по­нять, где имен­но со­би­ра­ют­ся во­ору­жён­ные лю­ди. Со­вер­шен­но слу­чай­но од­но­го во­ен­но­го с ав­то­ма­том за­ин­те­ре­со­ва­ла моя внеш­ность, точ­нее одеж­да: по ней он ме­ня при­знал за ко­ман­ди­ра. И вот он спра­ши­ва­ет ме­ня: «То­ва­рищ ко­ман­дир, ну, так бу­дем ночью про­ры­вать­ся или ещё ма­ло лю­дей?» Мы с Мо­ро­зо­вым за­це­пи­лись за этот во­прос и вы­яс­ни­ли, что как раз тут, вот на этом са­мом мес­те, и рас­по­ла­га­ет­ся штаб, ко­то­рый мы ищем. Пол­ков­ник спит в сто­гу се­на, а бой­цы груп­па­ми в три, че­ты­ре и пять че­ло­век рас­по­ло­жи­лись во­круг, до­жи­да­ясь ве­че­ра. Мы то­же ре­ши­ли остать­ся воз­ле них.

К ве­че­ру все бой­цы ста­ли стя­ги­вать­ся к мес­ту шта­ба. По­яви­лась на­деж­да на ор­га­ни­зо­ван­ный про­рыв, и от это­го на ду­ше ста­ло как-то ве­се­лее.

На­ступ­ле­ние на­зна­чи­ли на де­сять ча­сов ве­че­ра. Ког­да вы­стро­и­лись по­вз­вод­но, на­бра­лось нас два ба­таль­о­на. Ко­ман­ди­ры, по­лу­чив за­да­ния, раз­во­дят взво­ды. Пер­вый ба­таль­он, бо­лее или ме­нее хо­ро­шо во­ору­жён­ный, вы­дви­га­ет­ся впе­рёд. Усту­пом на под­креп­ле­ние его дви­жем­ся мы во вто­ром ба­таль­о­не.

По ко­ман­де на­ча­ли дви­же­ние. Боль­шой шум при этом нас вы­дал. В воз­дух под­ня­лись осве­ти­тель­ные ра­ке­ты. Мы все за­лег­ли. Из Се­мёнов­ки до­но­сят­ся кри­ки нем­цев: ви­ди­мо, за­су­е­ти­лись по тре­во­ге. Нам под­ни­мать­ся ни­как не­льзя: в воз­ду­хе ви­сят ра­ке­ты.

Но вот пер­вый ба­таль­он пе­ре­беж­ка­ми на­чал на­ступ­ле­ние на се­ло. За­вя­за­лась стрель­ба, сна­ча­ла ред­кая, а за­тем нем­цы, опре­де­лив на­ше мес­то­рас­по­ло­же­ние, от­кры­ли ура­ган­ный огонь из ми­но­мётов и ав­то­ма­тов. Раз­го­рел­ся бой. Взры­вы гра­нат, мин, взмы­ва­ю­щие над ле­сом осве­ти­тель­ные ра­ке­ты — всё это пре­вра­ти­ло ночь в жар­кий день.

Впе­ре­ди по­слы­ша­лись кри­ки «ура». Мы от­ста­ём! Я ста­ра­юсь полз­ком ак­тив­нее про­дви­гать­ся впе­рёд и за­ме­чаю, что во­круг ме­ня бой­цы не хо­тят про­дви­гать­ся. Под­пол­заю к од­но­му из них и, что­бы за­ста­вить его дви­гать­ся, тол­каю его ру­кой, но он не ре­а­ги­ру­ет и во­об­ще по­ка­зал­ся мне ка­ким-то слиш­ком мяг­ким. Опять, ещё на­стой­чи­вее, ты­каю его ру­кой и по­па­даю в мок­рое… лип­кое… До­га­ды­ва­юсь, что то­ва­рищ убит. До­сад­но ста­ло, что я, лёжа при яр­ких вспыш­ках боя ори­ен­ти­ро­вал­ся на бой­цов, ле­жа­щих воз­ле ме­ня без дви­же­ния, на мёрт­вых, и по­это­му по­ла­гал, что весь ба­таль­он прос­то за­лёг пе­ред брос­ком. На са­мом же де­ле остав­ши­е­ся в жи­вых бой­цы про­дви­ну­лись да­ле­ко впе­рёд. В от­мест­ку се­бе за это моё го­ло­во­тяп­ст­во вска­ки­ваю и, не об­ра­щая вни­ма­ния на раз­ры­вы мин и стре­ко­та­ние пу­ле­мётов и ав­то­ма­тов, де­лаю пе­ре­беж­ки по трид­цать-со­рок ша­гов. Слы­шу, ме­ня в спи­ну окли­ка­ют: «Ло­жись! Ты нас всех так вы­дашь!» Па­даю на зем­лю и ве­ду огонь в ту сто­ро­ну, где вид­ны вспыш­ки ав­то­ма­тов.

Пах­нет кровью. От уби­тых идёт пар. Ме­ня на­чи­на­ет под­таш­ни­вать. По­ни­маю, что на­ше на­ступ­ле­ние прос­то за­хлеб­ну­лось в кро­ви. Все пол­зут на­зад в лес. Пол­зу со все­ми и я.


Гла­ва XIV

Пос­ле кон­цер­та, ког­да Ки­рилл, как ему ка­за­лось, ни­кем не за­ме­чен­ный, про­би­рал­ся сре­ди тол­пы в фойе, его вдруг узна­ла од­на из зри­тель­ниц и оста­но­ви­ла:
— Ки­рилл! Спа­си­бо вам! Мож­но вас об­нять?

И она спле­ла на его шее ру­ки и ще­кой при­жа­лась к его гру­ди. Их плот­ным кру­гом об­сту­пи­ли зри­те­ли и вновь ста­ли ап­ло­ди­ро­вать. С не­при­выч­ки Ки­рилл со­вер­шен­но рас­те­рял­ся, по­чувст­во­вал, как го­рят щёки. А тут ещё дев­чу­шеч­ка-ма­лыш­ка об­ня­ла его ко­ле­ни и про­пи­ща­ла:
— Как же я вас люб­лю!

Все рас­сме­я­лись, а жен­щи­на, разо­мкнув объ­я­тия, пред­ста­ви­ла:
— Это доч­ка моя, На­таш­ка, — и, обер­нув­шись, ука­зы­вая ру­кой на спря­тав­ше­го­ся за её спи­ну па­ца­на лет шес­ти, до­ба­ви­ла: — а это сын Саш­ка.

Саш­ка по­до­шёл бли­же, за­пус­тил ру­ку в глу­бо­кий кар­ман сво­их джин­си­ков и спро­сил Ки­рил­ла:
— Мож­но я вам пе­че­нин­ку по­да­рю?
— Угу, — кив­нул рас­те­рян­но Ки­рилл.

Саш­ка вы­та­щил «пе­че­нин­ку» с по­чер­нев­ши­ми от дол­го­го хра­не­ния вол­ни­с­ты­ми кра­я­ми и про­тя­нул её Ки­рил­лу.
— Спа­си­бо, Са­ша! — улыб­нул­ся ему Ки­рилл и при­нял бес­цен­ный по­да­рок.

По­том был фур­шет. Сто­лы на­кры­ли в ка­би­не­те зам­ди­рек­то­ра Люд­ми­лы Пав­лов­ны Пер­на­тых. Собст­вен­но, все­го два, но боль­ших ши­ро­ких, сто­яв­ших бук­вой «Т». Все стоп­ки бу­маг, ком­пью­тер, те­ле­фо­ны, пись­мен­ные при­бо­ры, су­ве­ни­ры, блес­тя­щие без­де­луш­ки, про ко­то­рые Люд­ми­ла Пав­лов­на уже и са­ма не пом­ни­ла, как они ока­за­лись на её ра­бо­чем сто­ле, — всё это «ба­рах­ло», — по ве­сёло­му при­зы­ву хо­зяй­ки ка­би­не­та, пе­ре­па­со­ва­ли на два под­окон­ни­ка, пред­ва­ри­тель­но раз­дви­нув на них горш­ки с ни­как не за­цве­та­ю­щи­ми «па­ра­зит­ка­ми» ор­хи­де­я­ми. А ши­ро­кие сто­лы гус­то за­ста­ви­ли за­кус­ка­ми и на­пит­ка­ми. Во­круг них плот­но вста­ли ак­тёры, участ­ни­ки кон­цер­та, и при­ви­ле­ги­ро­ван­ные не­дав­ние зри­те­ли, то есть из­бран­ные из бли­жай­ше­го окру­же­ния гос­по­жи Пер­на­тых. Та, вмес­те с Ли­ли­ей Пет­ров­ной, вен­ча­ла тес­ную ком­па­нию на са­мом по­чёт­ном мес­те: в цент­ре пе­ред ши­ро­ким зам­ди­рек­тор­ским сто­лом. А со сте­ны вы­со­ко над ней скло­нил­ся боль­шой порт­рет Ста­ни­с­лав­ско­го в ба­роч­ном брон­зо­вой крас­кой вы­кра­шен­ном ба­ге­те.

Ки­рилл во­шёл в ка­би­нет поз­же всех, встал в уг­лу сле­ва от две­рей, у вы­со­кой кад­ки с раз­ла­пис­той, слег­ка под­вяд­шей паль­мой. И хо­тя до­ступ к уго­ще­ни­ям ему был пе­ре­крыт спи­на­ми бо­лее опыт­ных за­всег­да­та­ев по­доб­ных при­ёмов, за­то он мог ви­деть всех. И, как по­ка­за­лось Ки­рил­лу, Кон­стан­тин Сер­ге­е­вич, под­пи­ра­ю­щий ла­донью свой ге­ни­аль­ный лоб, ока­зал­ся в по­доб­ном ему по­ло­же­нии и те­перь как-то без­на­дёж­но гля­дел со сво­е­го порт­ре­та на обиль­но рас­став­лен­ные по сто­леш­ни­цам та­рел­ки, блю­да и под­но­сы с яст­ва­ми.

Пер­вый тост хо­зяй­ка ка­би­не­та пред­ло­жи­ла за «не­увя­да­ю­щую па­мять клас­си­ка оте­чест­вен­ной пес­ни Ана­то­лия Ива­но­ви­ча Жу­рав­лёва». Все уже воз­на­ме­ри­лись, как по­ла­га­ет­ся в этом слу­чае, не чо­ка­ясь опро­ки­нуть стоп­ки и при­гу­бить бо­ка­лы, как вдруг Люд­ми­ла Пав­лов­на воз­вес­ти­ла не тер­пя­щим воз­ра­же­ний то­ном:

— Ана­то­лий Ива­но­вич не при­вет­ст­во­вал уны­ния, пол­ной при­горш­ней чер­пал жизнь, по­се­му да­вай­те, друзья, вы­пьем за не­го как за жи­во­го! — и она уда­ри­ла сво­им хрус­таль­ным бо­ка­лом о бо­кал Ли­лии Пет­ров­ны.

Все под­хва­ти­ли этот бодрый при­зыв, за­зве­не­ли по­су­дой, за­дви­га­лись, ве­се­ло за­ба­ла­бо­ли­ли. Тут же по­сле­до­вал тост за Ли­лию Пет­ров­ну, за её «са­мо­от­вер­жен­ную вер­ность ве­ли­ко­му суп­ру­гу и во­об­ще ис­то­рии оте­чест­вен­ной му­зы­каль­ной куль­ту­ры». Вы­ска­зы­ва­лись по это­му по­во­ду мно­гие, пе­ре­би­вая и пе­ре­кры­вая друг дру­га всей си­лой сво­их по­став­лен­ных го­ло­сов. В этом бур­ном меж­ду­со­бой­чи­ке Ки­рилл вдруг по­чувст­во­вал се­бя чу­жим и лиш­ним. Бла­го — дверь ря­дом, и он ре­шил по-ан­глий­ски ис­чез­нуть. Уже при­гнул­ся под паль­мой, на­прав­ля­ясь к вы­хо­ду, как тут с дву­мя на­пол­нен­ны­ми бо­ка­ла­ми к не­му про­тис­ну­лась Ка­тя. Про­тя­ну­ла один, чок­ну­лась:
— Поздрав­ляю! Ты здо­ро­во пел.
— Спа­си­бо! Я те­бя ви­дел в за­ле, ты мне по­мог­ла.

Она оза­ри­ла Ки­рил­ла сво­ей пер­ла­мут­ро­вой улыб­кой:
— Я ста­ра­лась…
— А где наш ге­ни­аль­ный де­бю­тант?! — ко­ман­дир­ским го­ло­сом по­да­ви­ла об­щий гул Люд­ми­ла Пав­лов­на.

Ряд гос­тей, сто­яв­ших пе­ред Ки­рил­лом, чуть разо­мкнул­ся, и Люд­ми­ла Пав­лов­на при­зыв­но и тре­бо­ва­тель­но за­ма­ха­ла ему:
— Ну-ка, ми­лый юно­ша, да­вай-ка к нам сю­да! Да­вай, да­вай! Ну-ка, про­тал­ки­вай­ся! Что, ни­как? А под сто­лом? Да­вай-да­вай лезь, не стес­няй­ся, — не усту­па­ла рас­крас­нев­ша­я­ся да­ма. — Ты па­рень мо­ло­дой, по­зво­ноч­ник у те­бя гиб­кий, про­ле­зешь. Тем бо­лее что в на­шей про­фес­сии этот на­вык не­об­хо­дим.

Все за­сме­я­лись, а Ки­рил­лу с на­пол­нен­ным крас­ным ви­ном бо­ка­лом дейст­ви­тель­но при­шлось лезть под сто­лом. И это был на­сто­я­щий ат­трак­ци­он, если учесть, что ви­но ни­как не­льзя бы­ло про­лить на пар­кет и ла­ки­ро­ван­ные ту­фель­ки. Гос­ти ве­се­ло под­бад­ри­ва­ли его, за­гля­ды­вая под стол, и он бла­го­по­луч­но вы­брал­ся, ока­зав­шись как раз меж­ду Ли­ли­ей Пет­ров­ной и Люд­ми­лой Пав­лов­ной.
— О, мо­ло­дец! — вос­клик­ну­ла Пер­на­тых. — Вы­ныр­нул точ­но в за­дан­ном квад­ра­те ко­ор­ди­нат, как ска­зал бы мой по­кой­ный суп­руг ад­ми­рал Пер­на­тых!

Да­же при всей сво­ей ка­ва­лер­гард­ской стат­нос­ти Ки­рилл, ока­зав­шись ря­дом с Пер­на­тых, вы­гля­дел бо­лее чем изящ­но. Люд­ми­ла Пав­лов­на, и без то­го до­род­ная жен­щи­на, — в сво­ей вы­со­кой при­чёс­ке пше­нич­но­го цве­та, ис­кус­но уло­жен­ной, на­по­ми­нав­шей то ли вы­со­кий пи­рог узор­ной вы­печ­ки, то ли за­мыс­ло­ва­то спле­тён­ную сдоб­ную бул­ку, в сво­их круп­ных серь­гах, слов­но ор­де­на отя­го­щав­ших моч­ки ушей, в сво­ём пе­ре­ли­ва­ю­щим­ся зо­ло­тым лю­рек­сом длин­ном платье-ба­ла­хо­не, — Люд­ми­ла Пав­лов­на прос­то ца­ри­ла над всем и все­ми. Ис­тин­ная ко­ро­ле­ва ба­ла, собст­вен­но, как и при­вык­ла она утверж­дать­ся на по­доб­ных ве­че­рах. Это бы­ла хоть ка­кая-то ком­пен­са­ция для неё, так не­спра­вед­ли­во от­чис­лен­ной из ГИ­ТИ­Са за проф­неп­ри­год­ность и так и не­со­сто­яв­шей­ся ба­ле­ри­не, пе­ви­це и од­нов­ре­мен­но звез­де те­ат­ра и ки­но.
— Друзья мои! — с па­фо­сом Герт­ру­ды об­ра­ти­лась она к со­тра­пез­ни­кам. — Пред­ла­гаю вновь до кра­ёв на­пол­нить и под­нять бо­ка­лы, а кто горь­кую пьёт — пол­ные сто­поч­ки за не­ве­ро­ят­но на­род­ный та­лант, за Ки­рил­ла…
— Ко­роль­чу­ка, — под­ска­за­ла Ли­лия Пет­ров­на.
— Да я знаю, что Ко­роль­чу­ка, — с де­ла­ным воз­му­ще­ни­ем обер­ну­лась на неё Пер­на­тых. — Ско­ро это звуч­ное имя узна­ет вся на­ша ма­туш­ка Рос­сия. Итак, «под­ни­мем бо­ка­лы, со­дви­нем их ра­зом…»
— «Да здравст­ву­ют му­зы!» — под­хва­тил сво­им дра­ма­ти­чес­ким ба­ри­то­ном со­лист ан­самб­ля име­ни Алек­сан­дро­ва. — «Да здравст­ву­ет ра­зум!»
— Да здравст­ву­ет на­род­ный ар­тист Ки­рилл Ко­роль­чук! — ещё гром­че со­лис­та на низ­ких но­тах про­воз­гла­си­ла Люд­ми­ла Пав­лов­на и, скло­нив­шись к его уху, шеп­ну­ла: — Вот по­мя­ни моё сло­во, ты та­ко­вым бу­дешь очень да­же ско­ро. Ме­ня ин­ту­и­ция, жи­тей­ский опыт и чис­то про­фес­си­о­наль­ное чутьё ни­ког­да не под­во­ди­ли.

Тут все на­ча­ли ак­тив­но пить и за­ку­сы­вать. То­с­ты и здра­ви­цы по­сы­па­лись как из ро­га изоби­лия, а Ки­рилл опять по­чувст­во­вал се­бя как бы за­вер­шив­шим свою роль. По­ра со сце­ны за ку­ли­сы. И фи­на­ла не при­шлось дол­го ждать. Сто­лы как-то не­ожи­дан­но быст­ро оску­де­ли, и Люд­ми­ла Пав­лов­на ско­ман­до­ва­ла «стре­мен­ную».

По­сле­до­вав её при­зы­ву, дис­цип­ли­ни­ро­ван­ные гос­ти осу­ши­ли в по­след­ний раз свои ча­ры и по­ва­ли­ли от сто­лов в ко­ри­дор, даль­ше в фойе и на вы­ход. Ки­рил­ла же под­хва­ти­ла под ру­ку круг­ло­ли­цая, с пух­лы­ми щёч­ка­ми и стриж­кой паж бух­гал­тер До­ма учё­ных — жен­щи­на лет со­ро­ка пя­ти, то есть как раз ког­да «ба­ба ягод­ка опять». И так она ис­то­во при­жа­лась к Ки­рил­лу, буд­то за­мёр­з­ла в сво­ём длин­ном, до се­ре­ди­ны икр, шерс­тя­ном, ажур­ной круп­ной вяз­ки платье. Не­муд­ре­но: платье бы­ло так ре­день­ко свя­за­но, всё ка­кое-то ды­ря­вое, плот­но при­ле­гав­шее в бюс­те и на бёд­рах и рас­кле­шён­ное кни­зу. А са­мую кром­ку его по­до­ла утя­же­ля­ли мас­сив­ные, ис­кус­но спле­тён­ные цве­ты.
— Как вам моё платье? — ко­кет­ли­во спро­си­ла «ягод­ка опять».

— Кра­си­вое, — слиш­ком серь­ёз­но от­ве­тил Ки­рилл, гля­нув вниз на бол­тав­ши­е­ся на по­до­ле вя­за­ные ро­зы.

И сно­ва под­нял гла­за на пред­став­шие им по хо­ду в длин­ном ши­ро­ком ко­ри­до­ре боль­шие пи­са­ные мас­лом кар­ти­ны в тя­жёлых ра­мах. Ка­кие-то не­мыс­ли­мо аля­по­ва­тые пей­за­жи и на­тюр­мор­ты с ог­ром­ны­ми ва­за­ми, под стать фут­боль­ным куб­кам с тор­ча­щи­ми из них мёрт­вы­ми цве­та­ми. А ещё мно­жест­во порт­ре­тов ру­мя­ных ге­не­ра­лов и ко­рот­ко­ше­их кри­во­ва­тых дам в де­коль­те, из ко­то­рых, буд­то фут­боль­ные мя­чи, так и го­то­вы бы­ли вы­ка­тить­ся гру­ди.
— А это вам то­же нра­вит­ся? — кив­ну­ла на мас­ля­ную жи­во­пись бух­гал­тер­ша.

Ки­рилл не­опре­де­лён­но по­жал пле­ча­ми.
— Да, по­нят­но, — хмык­ну­ла его спут­ни­ца. — Как этот гус­той при­ми­тив мо­жет нра­вить­ся? А ви­сит эта бес­стыд­ная маз­ня по все­му на­ше­му До­му учё­ных. Зна­е­те по­че­му?

Ки­рилл опять по­жал пле­ча­ми и от­ри­ца­тель­но по­ка­чал го­ло­вой.

— Да по­то­му, что её ав­тор… — она при­бли­зи­лась к са­мо­му уху Ки­рил­ла и, дур­ма­ня его аро­ма­том сво­их фран­цуз­ских ду­хов, за­шеп­та­ла с ин­тим­ной страстью: — Он во­об­ще-то рас­по­ря­дил­ся ни­ко­му не го­во­рить, ти­па, скром­ность та­кая, но я вам, ис­клю­чи­тель­но вам, сек­рет от­крою. Это… — она уже ка­са­лась уха Ки­рил­ла сво­и­ми гу­ба­ми, остав­ляя на его моч­ке сле­ды по­ма­ды. — Это наш ди­рек­тор. Он у нас че­ло­век ужас ка­кой серь­ёз­ный. Ге­не­рал в от­став­ке. Кста­ти, друг по­кой­но­го му­жа Люд­ми­лы Пав­лов­ны, — и, ото­рвав­шись от Ки­рил­ло­ва уха, глу­бо­ко вздох­ну­ла: — Гос­по­ди, кто бы ему уже дал от­став­ку те­перь как ху­дож­ни­ку! Вы толь­ко глянь­те на это ве­ли­ко­ле­пие! Од­ни ра­мы че­го сто­ят. Упа­си гос­по­ди, чтоб эта так на­зы­ва­е­мая вы­жо­пись на го­ло­ву не сва­ли­лась. Это же ко­ро­лев­ский ба­гет! Да-да, наш от­став­ник так его и на­зы­ва­ет. Где он его за­ка­зы­ва­ет — тай­на за семью пе­ча­тя­ми. Ти­па, у са­мо­го Лю­до­ви­ка Че­тыр­над­ца­то­го. Боль­шая цен­ность. У не­го лю­би­мый афо­ризм: кар­ти­на без ра­мы — что ге­не­рал в ба­не.

Сла­ва бо­гу, бух­гал­тер­ша чуть от­стра­ни­лась от Ки­рил­ла, креп­ко всё же удер­жи­вая его ру­ку. Ина­че от её на­по­ра он, всё вре­мя при­жи­ма­ясь на хо­ду к ле­вой сте­не ко­ри­до­ра, в кон­це кон­цов сбил бы один из на­поль­ных ке­ра­ми­чес­ких ва­зо­нов с ис­кус­ст­вен­ной зе­ленью, вы­стро­ив­ших­ся вдоль сте­ны. За­ме­тив это, спут­ни­ца по­тя­ну­ла его чуть впра­во:

— Ос­то­рож­ней! Не хва­та­ло нам с ва­ми ещё эту по­су­ди­ну грох­нуть. Он тог­да нас уда­вит. Во­об­ще-то, то, что он страст­ный лю­би­тель фут­бо­ла, ещё мож­но по­нять. Ему это к ли­цу. Но то, что он жить не мо­жет без сво­их ху­до­жеств, — это на­род­ная тра­ге­дия. Во вся­ком слу­чае, бе­да на­ше­го учёно­го ми­ра. Вы ещё ах­не­те, ког­да уви­ди­те, как он мой ка­би­не­тик раз­ма­ле­вал. Ван Гог, Кус­то­ди­ев, Ай­ва­зов­ский и Ку­инд­жи вмес­те взя­тые, скром­но жмут­ся в сто­рон­ке. Пол­ный бал­дёж! Я ему, ви­ди­те ли, очень нрав­люсь. Это он так уха­жи­ва­ет. У не­го же­на год то­му на­зад умер­ла, так он ре­шил, что те­перь я ему бор­щи бу­ду ва­рить. Ну нрав­люсь я ста­ри­ку, что тут по­де­лать. А чё, ду­ма­ет, она — раз­ве­дён­ка… Ой, да что я про се­бя-то. Да­вай­те про вас. О-о, Ки­рилл, маль­чик мой, вы да­же не пред­став­ля­е­те, в ка­кой мир вы оку­ну­лись. Это толь­ко кон­че­ные ци­ни­ки при­ду­ма­ли, что ге­ний всег­да про­бьёт­ся. И та­лант всег­да всплы­вёт. А сколь­ко их, ге­ни­ев, по­гиб­ло-то! В са­мом на­ча­ле жиз­ни. На фрон­тах да в конц­ла­ге­рях вся­ких раз­ных. Кто зна­ет? Кто счи­тал? А вот всплы­ва­ет, са­ми зна­е­те, что. Она и всплы­ва­ет — се­рость без­дар­ная. И при­чем те­че­ние на са­мые ру­ко­во­дя­щие пос­ты её вы­но­сит. И тут вот как раз эта се­рость са­мая та­лан­ты-то и гу­бит. То­пит, топ­чет, унич­то­жа­ет. А се­бя во всех СМИ они объ­яв­ля­ют та­лан­та­ми. Сей­час ведь та­лан­ты и звёз­ды на­зна­ча­ют­ся — вы зна­е­те, на­вер­ное. Это рань­ше бы­ло: по пло­дам их су­ди­те. А те­перь как — звез­да се­ри­а­ла. А по­том бу­дет, гля­дишь, звез­да пя­той се­рии это­го се­ри­а­ла, треть­ей се­рии… И так да­лее. Вот так, мой до­ро­гой! Вот так, мой пре­крас­ный Лель! Но не от­ча­ивай­тесь — я вам по­мо­гу. Если вы не спе­ши­те, я вам мно­гое про этот мир, так ска­зать мир ис­куйс­ств, от­крою. По­де­люсь, так ска­зать, сво­им бо­га­тым опы­том. Мо­же­те по­ве­рить, уж я-то знаю, что здесь по­чём и кто здесь с кем и за ко­го. Вот мы и у це­ли, — они по­до­шли к две­ри, и бух­гал­тер­ша вста­ви­ла в за­моч­ную сква­жи­ну клю­чик. — Стран­но… Вто­рой ключ толь­ко у Ве­ры. Не­уже­ли эта рас­тя­па за­бы­ла за­крыть?! — и, по­вер­нув ни­ке­ли­ро­ван­ную руч­ку, она толк­ну­ла дверь ка­би­не­та.

Им на­встре­чу под­ня­лась из-за сто­ла жен­щи­на лет трид­ца­ти.
— О! А ты че­го тут тор­чишь? — об­ру­ши­лась на неё бух­гал­тер­ша. — Ты же ког­да ещё от сто­ла отва­ли­ла, то­ро­пи­лась же?
— Ой, Ев­гень Ван­на, — ви­но­ва­то за­ны­ла та в от­вет, — а я в ок­но гля­ну­ла, а там вро­де до­ждь со­би­ра­ет­ся…
— Ка­кой ещё до­ждь?! — всё хму­ри­лась Ев­ге­ния Ива­нов­на. — Са­мой те­бе на­до бы­ло дав­но уже со­би­рать­ся…
— А я по­ду­ма­ла, мо­жет, вы ме­ня, как вче­ра, под­бро­си­те…
— Зна­комь­тесь, это Ве­роч­ка, моя по­мощ­ни­ца, — мрач­но пред­ста­ви­ла Ев­ге­ния Ива­нов­на Ки­рил­лу свою под­чи­нён­ную. — Та­кая вот… ма­лень­кая, что вы её на бан­ке­те сре­ди этой пыш­ной тол­пы, по­ди, и не за­ме­ти­ли.

Ве­роч­ка при­бли­зи­лась к Ки­рил­лу и вы­со­ко про­тя­ну­ла ему ру­ку, буд­то для по­це­луя. Толь­ко он ле­гонь­ко по­тряс её, ухва­тив тре­мя паль­ца­ми.

То­же с ко­рот­кой стриж­кой круг­лень­кая и пол­нень­кая Ве­роч­ка вы­гля­де­ла эта­кой умень­шен­ной ко­пи­ей сво­ей на­чаль­ни­цы. В сталь­но­го блес­ка платье, ко­рот­ком, то­же плот­но об­ле­гав­шем её ров­ную, со­вер­шен­но без та­лии фи­гу­ру, она на­по­ми­на­ла эта­кий ожив­ший сейф.
— Ев­гень Ван­на, вы­дать, что ли? — об­ра­ти­лась она к бух­гал­тер­ше, не сво­дя с Ки­рил­ла сво­их вкру­го­вую гус­то под­ве­дён­ных глаз.
— Ну, а за­чем я его при­та­щи­ла? — с де­лан­ным воз­му­ще­ни­ем вы­та­ра­щи­ла на неё гла­за Ев­ге­ния Ива­нов­на. — С то­бой, что ли, по­играть­ся?

«Жи­вой сейф» по­вер­ну­лась к сей­фу на­сто­я­ще­му, до­ста­ла кон­вер­тик и про­тя­ну­ла Ки­рил­лу:
— Про­верь­те, там долж­но быть три ку­пю­ры по пять ты­сяч.

Ки­рилл от­крыл кон­верт, вы­та­щил ку­пю­ры.
— Ну, всё пра­виль­но, — буд­то удав­ше­му­ся фо­ку­су об­ра­до­ва­лась Ве­роч­ка. — Они толь­ко ста­рень­кие, по­тёр­тые. Но вы уж не обес­судь­те, но­вые-то за­слу­жен­ным и на­род­ным от­да­ли. Они ещё до бан­ке­та по­то­ро­пи­лись за­брать. На­при­мер, на­род­ная ар­тист­ка Гра­чен­ко­ва, ну, пом­ни­те, она от­кры­ва­ла кон­церт в пер­вом от­де­ле­нии, так она толь­ко но­вень­кие лю­бит. Чтоб хрус­те­ли…
— Ве­ра, уй­мись, — пре­рва­ла её Ев­ге­ния Ива­нов­на. — Фиг­ню вся­кую не­сёшь. По­лю­буй­тесь-ка луч­ше, Ки­рилл, на эту на­скаль­ную жи­во­пись. Ну, что я вам го­во­ри­ла? Это же чу­до рас­чу­дес­ное!

Ки­рилл об­вёл взгля­дом сте­ны ка­би­не­та. Над сто­лом Ев­ге­нии Ива­нов­ны, за ко­то­рый она усе­лась с не­до­воль­ным ви­дом, за её спи­ной от­кры­ва­лось взо­ру яр­кое ма­ле­во: кисть са­мо­де­я­тель­но­го ху­дож­ни­ка, не жа­лея крас­ки, щед­ро на­ма­за­ла всю сте­ну от по­ла до са­мо­го по­тол­ка. За­сты­ли ко­ря­вые пен­ные вол­ны мо­ря-оки­я­на, а из них тор­чал кри­вой, го­то­вый вот-вот рух­нуть в пу­чи­ну ма­як с рос­сий­ским фла­гом на ма­куш­ке. А к ма­я­ку из­да­ле­ка стре­мил­ся ма­лень­кий, влип­ший в вол­ны па­ро­ход с тре­мя тол­с­ты­ми ды­мя­щи­ми тру­ба­ми — оче­вид­но, «Ти­та­ник». Но са­мая ми­лень­кая фрес­ка кра­со­ва­лась в уг­лу спра­ва от ок­на. Из за­стыв­ших вы­со­чен­ных волн вы­прыг­ну­ли упи­тан­ные дель­фин­чи­ки с ку­коль­ны­ми под­ве­дён­ны­ми глаз­ка­ми и пух­лы­ми щёч­ка­ми. Умиль­ны­ми ли­чи­ка­ми уж очень они бы­ли по­хо­жи на хо­зяй­ку ка­би­не­та. Вы­прыг­ну­ли — да так и по­вис­ли над вол­ной, нос­таль­ги­чес­ки уста­вив­шись на по­се­ти­те­ля: «Мил че­ло­век, а ты не за на­ми ли при­шёл? Ой, за­бе­ри ты нас от­сю­да! Ну по­жал­ста!»

По­ка он лю­бо­вал­ся «на­скаль­ной жи­во­писью», Ве­роч­ка с на­иг­ран­ной за­стен­чи­востью спро­си­ла свою на­чаль­ни­цу:
— Ев­гень Ван­на, так вы се­год­ня за ру­лём? По­едем­те вмес­те?
— Ну как я, ми­лоч­ка, мо­гу быть за ру­лём, если я зна­ла, что ве­че­ром бан­кет? Что я, ду­ра, что ли?
— Ой, Ев­гень Ван­на, — ста­ра­ясь за­доб­рить на­чаль­ни­цу, за­пе­ла Ве­роч­ка, — мне так нра­вит­ся ва­ша ма­шин­ка. Я во­об­ще пред­по­чи­таю ма­ши­ны с вы­со­ки­ми по­тол­ка­ми.

Ев­ге­ния Ива­нов­на вы­ра­зи­тель­но взгля­ну­ла на неё, за­ка­ти­ла гла­за, вздох­ну­ла, при­чмок­ну­ла сво­и­ми на­по­ма­жен­ны­ми, цве­та под­гнив­шей виш­ни, гу­ба­ми и слег­ка из сто­ро­ны в сто­ро­ну по­ка­ча­ла го­ло­вой:
— Ты ещё ска­жи: с ду­бо­вым пар­ке­том.

Тут она об­ра­ти­ла вни­ма­ние на пе­ре­ми­на­ю­ще­го­ся с но­ги на но­гу Ки­рил­ла и спро­си­ла не­ожи­дан­но офи­ци­аль­ным то­ном:

— Ну что? Я ви­жу, вы в пол­ном вос­тор­ге, — она об­ве­ла пух­лой руч­кой сте­ны. — Сикс­тин­ская ка­пел­ла этой вы­жо­пи­си в под­мёт­ки не го­дит­ся. Я на­де­юсь, этот скром­ный го­но­рар вас устро­ил?
— Да, да, спа­си­бо, — за­ки­вал Ки­рилл.

В этот мо­мент на её сто­ле за­тре­зво­нил те­ле­фон. Ев­ге­ния Ива­нов­на под­ня­ла труб­ку.
— Да, да, Люд­ми­лоч­ка Пал­на, — вдруг лас­ко­во за­при­чи­та­ла она в са­мый мик­ро­фон. — Он здесь. Он го­но­рар­чик по­лу­чал. Ну, как вы ска­за­ли. Идёт, идёт, уже бе­жит.

Она ак­ку­рат­но и как-то за­дум­чи­во, буд­то в за­мед­лен­ной съём­ке, по­ло­жи­ла те­ле­фон­ную труб­ку, под­ня­ла гла­за на Ки­рил­ла, ка­кое-то вре­мя смот­ре­ла, точ­но вспо­ми­на­ла, кто это, и об­ра­ти­лась к не­му бес­страст­ным су­хим то­ном:
— Вас ждут вни­зу. Не смею вас за­дер­жи­вать.

Ки­рилл вы­шел в ко­ри­дор и по­спе­шил к лест­ни­це. Вдруг за его спи­ной от­кры­лась дверь, и Ев­ге­ния Ива­нов­на гром­ко по­сла­ла ему вслед:
— А во­об­ще-то, Ки­рилл, за­хо­ди­те! По­ду­ма­ем о ва­шем соль­ни­ке. Да-да, не стес­няй­тесь. Уж я знаю, как тут де­ла вер­шить.
— Спа­си­бо, — от­ве­тил ей Ки­рилл.
— В са­мом де­ле, за­бе­гай­те как-ни­будь к кон­цу дня ра­бо­че­го. Бу­ду вас ждать, — и она за­хлоп­ну­ла дверь.

В уже опус­тев­шем ниж­нем фойе Ки­рил­ла под­жи­да­ли Ли­лия Пет­ров­на, Люд­ми­ла Пав­лов­на и Ка­тень­ка.
— Вот Люд­ми­ла Пав­лов­на на­стой­чи­во за­зы­ва­ет нас к се­бе чай пить, — со­вер­шен­но ус­тав­шим го­ло­сом со­об­щи­ла Ки­рил­лу Ли­лия Пет­ров­на.
— И не смей­те, Ки­рилл, воз­ра­жать, — вы­со­ко вски­нув под­бо­ро­док, от­ре­за­ла Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Я без де­сер­та не мо­гу, а у ме­ня се­год­ня бу­лоч­ки с ма­ком и мар­ци­па­ном. Са­ма с утре­ца пек­ла…
— Зна­ем мы твои ме­щан­ские бу­лоч­ки, — груст­но за­ме­ти­ла Ли­лия Пет­ров­на.
— Это ты их так на­зы­ва­ешь, — па­ри­ро­ва­ла Пер­на­тых. — И не ври, по­жа­луй­ста, что ты их не лю­бишь. Что ж, мне те­перь од­ной толс­теть? Ко­ро­че, за мной! Так­си за мой счёт.

Прос­тор­ная с вы­со­ки­ми по­тол­ка­ми квар­ти­ра Люд­ми­лы Пав­лов­ны Пер­на­тых не­да­ле­ко от Ки­ев­ско­го вок­за­ла бы­ла обиль­но укра­ше­на май­о­ли­кой, па­рад­ной по­су­дой в сер­ван­те, на­стен­ны­ми та­ре­лоч­ка­ми раз­но­го диа­мет­ра, шка­тул­ка­ми и дру­ги­ми бес­по­лез­ны­ми ве­щи­ца­ми с блес­тя­щи­ми гра­ви­ро­ван­ны­ми таб­лич­ка­ми. А над всем вы­со­ко на сте­не в тя­жёлой ра­ме ца­рил ог­ром­ный порт­рет ад­ми­ра­ла в па­рад­ной фор­ме с тща­тель­но про­ри­со­ван­ны­ми ор­де­на­ми и ме­да­ля­ми. Ки­рилл сра­зу от­ме­тил, что ли­цом он уди­ви­тель­но со­че­тал­ся с порт­ре­та­ми ге­не­ра­лов в ко­ри­до­ре До­ма учё­ных. Ну прос­то од­но ли­цо.

Ки­рилл, пря­ча улыб­ку, отвёл гла­за от это­го, по вы­ра­же­нию бух­гал­тер­ши Ев­ге­нии Ива­нов­ны, об­раз­чи­ка «на­скаль­ной жи­во­пи­си» и, пы­та­ясь про­чи­тать дар­ст­вен­ные над­пи­си, стал вни­ма­тель­но раз­гля­ды­вать все без­де­луш­ки, вы­став­лен­ные за стек­лян­ны­ми двер­ца­ми сер­ван­та. По­до­шла хо­зяй­ка и объ­яс­ни­ла рав­но­душ­ным то­ном:

— Это мне всё ар­ти­с­ты да­рят, чтоб я про них не за­бы­ла. Уж каж­дый раз не знаю, ку­да при­со­ба­чить оче­ред­ную без­де­ли­цу. Не вы­бра­сы­вать же. Ско­ро не­где бу­дет по­вер­нуть­ся. Пред­став­ля­е­те, я да­же ра­ду­юсь, ког­да что-то разо­бью. Прав­да, вот ког­да грох­ну­ла ста­ту­эт­ку, ко­то­рую мне Коб­зон из ка­ких-то там за­гра­ниц при­вёз, да­же рас­пла­ка­лась. Ну, се­ли: чай сты­нет. Бул­ки ешь­те, не скром­ни­чай­те: на кух­не ещё це­лое блю­до.

«Ме­щан­ские» бу­лоч­ки дейст­ви­тель­но ока­за­лись от­мен­ны­ми. Изящ­ные, ру­мя­ные, за­кру­чен­ные за­мыс­ло­ва­то, как рас­крыв­ши­е­ся ро­зоч­ки, и обиль­но сдоб­рен­ные ма­ком или мар­ци­па­ном, или ко­ри­цей, они по­гло­ща­лись гос­тя­ми од­на за дру­гой. Буд­то и не бы­ло не­дав­не­го за­столья.
— Ешь­те, ешь­те, Ки­рилл, не стес­няй­тесь, — уго­ща­ла хо­зяй­ка. — Вот, возь­ми­те вот эту. Ах, гля­ди­те, ка­кая ро­зо­во­щёкая, пря­мо ку­кол­ка…
— Ему так мно­го муч­но­го не­льзя, — вме­ша­лась, по­сме­и­ва­ясь, Ка­тя. — Осо­бен­но «ме­щан­ско­го».
— Это от­че­го же? — воз­му­ти­лась Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Ишь ты, рас­ко­ман­до­ва­лась. Ты за не­го не вол­нуй­ся, фи­гу­ру он свою не ис­пор­тит. На сце­не — так прос­то за­лю­бу­ешь­ся.
— Да я за не­го не вол­ну­юсь.
— А за ко­го, за се­бя, что ли? Дык те­бе на­обо­рот… лю­би­мо­го те­ла долж­но быть мно­го.
— Ой, Люд­ми­ла, не сму­щай ты ре­бят, — со­кру­шён­но по­ду­ла на чай Ли­лия Пет­ров­на.
— Я вол­ну­юсь за вы­со­кое ис­кус­ст­во, — без до­ли иро­нии ска­за­ла Ка­тя и пе­ре­гля­ну­лась с Ки­рил­лом. — Они сей­час с ху­дож­ни­ком над боль­шим про­ек­том ра­бо­та­ют, над ге­ро­и­чес­кой скульп­ту­рой, Ки­рилл по­зи­ру­ет, так что те­ло его слу­жит вы­со­ко­му ис­кус­ст­ву.
— Что зна­чит «те­ло слу­жит»? — уди­ви­лась Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Он что там, го­лый, что ли, пе­ред ним по­зи­ру­ет?
— Об­на­жён­ный, — как са­мо со­бой ра­зу­ме­ю­ще­е­ся объ­яви­ла Ка­тя и гля­ну­ла на Ки­рил­ла.

Она не мог­ла не за­ме­тить, что он по­крас­нел и как-то ма­ши­наль­но ухва­тил оче­ред­ную «ме­щан­скую бу­лоч­ку».
— Вот пи­да… — во­вре­мя осек­лась ав­тор этих са­мых бу­ло­чек.
— Лю­да! — при­крик­ну­ла на неё Ли­лия Пет­ров­на.

Люд­ми­ла Пав­лов­на от­хлеб­ну­ла чай и пос­ле па­у­зы уже спо­кой­но про­дол­жи­ла:
— Я хо­чу ска­зать, что эти ны­неш­ние ху­дож­ни­ки со­всем уже от сло­ва «ху­до». Они бы луч­ше по­учи­лись у на­ше­го ди­рек­то­ра. Вот он, меж­ду про­чим, ни од­ной го­лой…
— Люд­ми-и-ла, — оста­но­ви­ла под­ру­гу Ли­лия Пет­ров­на.
— Ну хо­ро­шо, хо­ро­шо — по­пы, по­пы, — смяг­чи­лась та, — не на­ри­со­вал. Ки­рилл, вы успе­ли по­смот­реть его кар­ти­ны?
— Успел, — от­ве­тил Ки­рилл с на­би­тым ртом.
— Ну вот. Сплош­ные на­тюр­мор­ты да порт­ре­ты ге­не­ра­лов, да их­них жён. А ка­кие пей­за­жи! Это же вто­рой Шиш­кин! И ни од­ной го­лой жо­пы.
— Люд­ми­ла-а! — по­перх­ну­лась Ли­лия Пет­ров­на.

— Ну, из­ви­ни­те, ко­неч­но, за гру­бость, — со­гла­си­лась Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Но это же прав­да. Ты же, Ли­ля, мне са­ма это го­во­ри­ла. Пом­нишь, ког­да мы с то­бой ещё этот кон­церт пла­ни­ро­ва­ли. Ещё спон­со­ра ис­ка­ли. Ну дейст­ви­тель­но, ни од­ной го­лой зад­ни­цы, — она прос­тёр­ла ру­ку вы­со­ко к сте­не. — Вон один порт­рет мо­е­го дра­го­цен­но­го суп­ру­га че­го сто­ит. Ты, Ки­рилл, не ду­май, я не ка­кая-ни­будь нег­ра­мот­ная баб­ка. Я потом­ст­вен­ная мос­ков­ская ин­тел­ли­гент­ка. У ме­ня в при­яте­лях зна­ешь сколь­ко зна­ме­ни­тос­тей! И ки­но­ре­жис­сёры, и пи­са­те­ли, и по­эты: и мо­ло­дые, и, мож­но ска­зать, жи­вые клас­си­ки, не­ко­то­рые да­же уже еле жи­вые клас­си­ки. И я те­бе со­ве­тую ни в ко­ем слу­чае этим не за­ни­мать­ся.
— Чем? — спро­си­ла Ка­тя.

— Да по­зи­ро­ва­ни­ем этим. Я ред­ко ко­го хва­лю, но тут мо­гу с пол­ной от­вет­ст­вен­ностью за­явить: у юно­ши уни­каль­ный та­лант. Об­во­ро­жи­тель­ный дра­ма­ти­чес­кий ба­ри­тон! Очень ред­кий, прос­то ду­шу вы­во­ра­чи­ва­ю­щий тембр. Ты, ми­лый, ког­да по­ёшь, я го­то­ва за то­бой на ко­ле­нях полз­ти. И мо­ре оба­я­ния! Во­об­ще, о внеш­них дан­ных уже и го­во­рить не при­хо­дит­ся. Вы, мой до­ро­гой, бу­ду­щий зна­ме­ни­тый ак­тёр. Уж по­верь­те мо­е­му опы­ту, мо­ей ин­ту­и­ции. Вам нуж­но учить­ся.
— Он бу­дет по­сту­пать, — роб­ко ска­за­ла Ка­тя с та­кой ин­то­на­ци­ей, буд­то пы­та­ясь за­сту­пить­ся за Ки­рил­ла.

Она вдруг по­че­му-то по­чувст­во­ва­ла се­бя пе­ред ним ви­но­ва­той и боль­ше все­го бо­я­лась, что он сей­час вста­нет из-за сто­ла и рас­про­ща­ет­ся.
— Ку­да по­сту­пать? — за­ин­те­ре­со­ван­но спро­си­ла Люд­ми­ла Пав­лов­на.
— В Гне­син­ку, — вздох­ну­ла Ли­лия Пет­ров­на. — Мы за­ни­ма­ем­ся, го­то­вим­ся. Я же те­бе рас­ска­зы­ва­ла, ког­да мы ещё про­грам­му со­став­ля­ли, но ты же ни чер­та не пом­нишь.
— От­лич­но! — об­ра­до­ва­лась Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Я по­мо­гу: у ме­ня там кое-кто есть. Сей­час без это­го не­льзя. Это ж и при со­вет­ской влас­ти без бла­та бы­ло ни­ку­да, а те­перь-то и по­дав­но. Гос­по­ди, ведь ка­кое бы­ло у нас об­ра­зо­ва­ние! Луч­шее в ми­ре! Бес-плат-но-е! А сей­час что? По­стро­и­ли, ёл­ки-мо­тал­ки, чёрт-те что и сбо­ку бан­тик. На ра­дость кор­руп­ци­о­не­рам всех мас­тей! И вез­де раз­го­вор толь­ко о день­гах. И вез­де их не хва­та­ет. Ни на куль­ту­ру, ни на здра­во­ох­ра­не­ние, ни на об­ра­зо­ва­ние. А толс­то­су­мы всё жи­ре­ют. У ме­ня при­ятель­ни­ца — со­сед­ка с на­шим ми­нист­ром куль­ту­ры, на од­ной лест­нич­ной пло­щад­ке жи­вут. Так вот она рас­ска­зы­ва­ет: встре­ча­ет она это­го де­я­те­ля, и он её спра­ши­ва­ет, что та­кая, дес­кать, груст­ная? Она ему по прос­то­те ду­шев­ной про ма­те­ри­аль­ные труд­нос­ти, а он: хо­чешь, я те­бя на­учу день­ги за­ра­ба­ты­вать? Нор­маль­но, а? Куль­ту­ра в пол­ной… Ни те­ат­ра, ни ки­но, ни пес­ни, но он зна­ет, как се­бе в кар­ман день­ги за­ра­ба­ты­вать. А вы спро­си­те луч­ше его, зна­ет ли он, как со­вет­ское ки­но от руб­ля при­бы­ли де­вя­нос­то три ко­пей­ки от­да­ва­ло на со­ци­аль­ные нуж­ды, на то же об­ра­зо­ва­ние, на бес­плат­ную ме­ди­ци­ну? И толь­ко семь ко­пе­ек воз­вра­ща­лось в ки­не­ма­то­граф на вос­про­из­водст­во. Ведь не слу­чай­но Гор­ба­чёв раз­ру­ше­ние стра­ны на­чал с ки­но — в част­ные ру­ки от­дал ки­но­те­ат­ры — и с ал­ко­го­ля — объ­явил, иди­от, су­хой за­кон. Хоть бы по­ин­те­ре­со­вал­ся, с че­го в Шта­тах в трид­ца­тые го­ды страш­ный кри­зис на­чал­ся и не­бы­ва­лая пре­ступ­ность вы­рос­ла. А у нас в Кры­му уни­каль­ные ви­но­град­ни­ки буль­до­зе­ра­ми смя­ли. Док­тор ви­но­дель­чес­ких на­ук пос­ле это­го по­кон­чил с со­бой. Он всю жизнь свою по­свя­тил то­му, что­бы вы­вес­ти та­кой сорт, ко­то­рый тля не бе­рёт, а этот… чёрт ме­че­ный рас­по­ря­дил­ся этот чу­дес­ный сорт весь унич­то­жить.
— Ну, толь­ко не иде­а­ли­зи­руй про­ш­лое, — по­пы­та­лась оп­по­ни­ро­вать Ли­лия Пет­ров­на. — Рань­ше то­же без бла­та по­рой бы­ло ни­ку­да не по­сту­пить.

— Да не спорь, Ли­ля, по­жа­луй­ста, — от­мах­ну­лась от под­ру­ги хо­зяй­ка. — Я же не от­ри­цаю, я же ска­за­ла, что бы­ло, то бы­ло. Но со­вет­ская власть, что ни го­во­ри, вос­пи­ты­ва­ла че­ло­ве­ка куль­тур­но­го, об­ра­зо­ван­но­го! А сей­час что? Де­би­лов вос­пи­ты­ва­ют! Вон у ме­ня один при­ятель во ВГИ­Ке пре­по­да­ёт, так рас­ска­зы­ва­ет, что аби­ту­ри­ен­ты не зна­ют, что за скульп­ту­ры на кры­леч­ке это­го ву­за сто­ят. Что это Шпа­ли­ков, Шук­шин и Тар­ков­ский им не ве­до­мо. Они во­об­ще не зна­ют, кто это та­кие. А ведь мы зна­ли всё. Бес­плат­ное об­ра­зо­ва­ние! Бес­плат­ная ме­ди­ци­на! Та­кое за­во­е­ва­ние, — она мно­го­зна­чи­тель­но по­тряс­ла ру­кой, отя­же­лён­ной дву­мя круп­ны­ми, по ви­ду ста­рин­ны­ми, перст­ня­ми. — Столь­ко кро­ви на­ши де­ды-пра­де­ды про­ли­ли! А мы всё по­ру­ши­ли. По­ве­ри­ли двум пре­да­те­лям. Да и са­ми-то все… Все, все! И не смот­ри так на ме­ня, Ли­ля! Мы все — пре­да­те­ли! От­да­лись, как по­след­ние прос­ти­тут­ки, аме­ри­кан­ским ма­со­нам.
— Ну, ты, мо­жет, и от­да­лась, я — нет, — мрач­но бурк­ну­ла Ли­лия Пет­ров­на.
— Не скаб­рёз­ни­чай, — су­ро­во гля­ну­ла на неё Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Я не о кон­крет­ных лич­нос­тях, я рас­суж­даю в пла­не­тар­ном мас­шта­бе. Я го­во­рю о гео­по­ли­ти­чес­кой ка­та­стро­фе. Про­сра…
— Люд­ка! — от­ча­ян­но вос­клик­ну­ла Ли­лия Пет­ров­на. — Я сей­час под­ни­мусь и уй­ду!

— Си­ди! — стро­го ско­ман­до­ва­ла Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Я хо­те­ла ска­зать: про­фу­ка­ли та­кую стра­ну! Ты же мне са­ма то же са­мое го­во­ри­ла. Ты что, за­бы­ла? Мы сколь­ко раз с то­бой об этом гу­та­ри­ли. Ведь Гос­подь по­ме­тил нам глав­но­го пре­да­те­ля, та­кая яр­кая мет­ка на лбу, прос­то знак са­та­ны, а мы все, ду­ра­ки, ре­ши­ли, что это вро­де как птич­ки на не­го, на на­ше горь­кое счастье, на­га­ди­ли, и са­ми всё про…
— Всё, Люд­ми­ла, мы ухо­дим, — Ли­лия Пет­ров­на ре­ши­тель­но ото­дви­ну­ла от се­бя чаш­ку.

Но Люд­ми­ла Пав­лов­на на­кры­ла её ру­ку сво­ей ру­кой, бе­лой и пол­ной, с паль­ца­ми в перст­нях.
— Са­ми всё про­ду­ли, — пов­то­ри­ла она. — Ведь что та­кое раз­ру­ше­ние Со­вет­ско­го Со­юза? Это на­ше по­ра­же­ние в треть­ей, са­мой мно­го­лет­ней, оте­чест­вен­ной вой­не. Вот те­бе и «враг бу­дет раз­бит, по­бе­да бу­дет за на­ми». Ста­лин под крем­лёв­ской сте­ной де­сять раз в гро­бу пе­ре­вер­нул­ся. Эти два не­го­дяя-пре­да­те­ля Гор­ба­чёв да Ель­цин всё сде­ла­ли, что­бы по­бе­да бы­ла за рей­га­на­ми, бу­ша­ми и дру­ги­ми клин­то­на­ми…
— Ну, а че­го ты сей­час-то разо­шлась? — на­ро­чи­то при­ми­ри­тель­ным то­ном по­пы­та­лась унять под­ру­гу Ли­лия Пет­ров­на. — Конь­як, что ли, так взыг­рал? Так всё хо­ро­шо у нас про­шло, са­ма го­во­ри­ла: пре­крас­ный кон­церт…

— Вот ме­ня как раз кон­церт и взбу­до­ра­жил. Если кон­крет­но — Ки­рилл сво­им сер­деч­ным ис­пол­не­ни­ем. Осо­бен­но пес­ней про «маль­чи­шек, что на фрон­тах Рос­сии по­лег­ли». Дейст­ви­тель­но, как нам этих маль­чи­шек се­год­ня не хва­та­ет. А зна­е­те, друзья мои, по­че­му та­кие пес­ни, как, на­при­мер, То­ля Жу­рав­лёв пи­сал, се­год­ня ред­ко зву­чат? А по­ют эти уро­ды сред­не­го ро­да всё про секс да слад­кий кекс, зна­е­те по­че­му?..

— Пес­ня — дочь ми­фо­ло­гии, — вы­ти­рая сал­фет­кой гу­бы, глу­бо­ко­мыс­лен­но вы­ска­за­лась Ли­лия Пет­ров­на. — У нас бы­ла по­тря­са­ю­щая со­вет­ская ми­фо­ло­гия. Ми­фо­ло­гия по­бе­ды и люб­ви. По­бе­ди­ли в Граж­дан­скую, по­бе­ди­ли в Ве­ли­кую Оте­чест­вен­ную. А как лю­би­ли!.. Ро­ди­ну свою лю­би­ли, труд лю­би­ли, в кон­це кон­цов, строй свой че­ло­веч­ный, а не ба­рыш­ни­чес­кий це­ни­ли и лю­би­ли. Вот и пе­ли о люб­ви и по­бе­де. Внят­но и ме­ло­дич­но. А как о единст­вен­ной сво­ей лю­би­мой пе­ли!.. Са­ма ве­ли­кая мать-при­ро­да в пес­не зву­ча­ла: не­бо, по­ле, лес, мо­ре. Ве­тер пел, пти­цы пе­ли. Му­зы­ка жиз­ни! Пес­ня один раз по ра­дио про­зву­чит, а уже вся стра­на по­ёт на сле­ду­ю­щий день. А сей­час? Ка­кая-то от­рыж­ка ро­бо­тов или за­кли­на­ния ди­ких ша­ма­нов. Без ме­ло­дии и смыс­ла. Да и, собст­вен­но, о чём петь? Ка­кая у нас те­перь ми­фо­ло­гия? Ми­фо­ло­гия длин­но­го руб­ля, на­жи­вы и фи­нан­со­вых ма­хи­на­ций. Вот и воз­мо­жен толь­ко ре­чи­та­тив ти­па за­кли­на­ний Па­ни­ков­ско­го: «Дай мил­ли­он, дай мил­ли­он, дай мил­ли­он…»

— Это ещё хо­ро­шо бы­ло бы, — под­дер­жа­ла под­ру­гу Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Хоть по-рус­ски, и не бес­смыс­лен­но. А то ведь у них во­об­ще: тыр-пыр- на­ша­тыр, по­це­луй ме­ня в… плом­бир. А на­ши-то ста­рые пес­ни — это же са­ма ду­ша на­род­ная. В них и боль, и прав­да, и при­зыв. Да, да, при­зыв! — она вдруг стук­ну­ла ла­донью по кра­еш­ку сто­ла так, что под­прыг­ну­ла и звяк­ну­ла о блюд­це чаш­ка Ли­лии Пет­ров­ны, и та ис­пу­ган­но от­ки­ну­лась на спин­ку сту­ла. — Но всё ещё вер­нёт­ся, дру­ги мои! И на­ша оте­чест­вен­ная пес­ня и… Вот по­мя­ни­те моё сло­во, я уже ста­рая, не до­жи­ву, а на ва­шу до­лю, мо­ло­дёжь, ещё вы­па­дет но­вая рус­ская ре­во­лю­ция. Под­ни­мет­ся на­род — лоп­нет его тер­пе­ние!
— Ой, не дай бог! — ус­та­ло вздох­ну­ла Ли­лия Пет­ров­на. — Хва­тит уже. Ти­пун те­бе на язык.

— Че­го там, ти­пун?! — воз­му­ти­лась Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Ты же са­ма мне пер­вая эту мысль по­да­ла, на тво­ей же кух­не, за­бы­ла? Так я те­бе твои же сло­ва про­ци­ти­рую: ещё так вот по­жи­вём, пен­си­он­ный воз­раст до вось­ми­де­ся­ти под­ни­мут, или опус­тят, не знаю уже как ска­зать, окон­ча­тель­но скру­тят лю­дей в ба­ра­ний рог — вот тог­да под­ни­мет­ся бед­но­та. Вот тог­да та­кие пес­ни, как ты, Ки­рилл, се­год­ня пел, опять ста­нут со­вре­мен­ны­ми, на борь­бу бу­дут звать.
— Вро­де гер­це­нов­ско­го «Ко­ло­ко­ла», — с иро­нич­ной улы­боч­кой вста­ви­ла Ка­тя.
— Да. А что? — взгля­ну­ла на неё, вски­нув бро­ви, Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Не­пло­хо бы сей­час по­явить­ся но­во­му Гер­це­ну и бить в на­бат но­вым «Ко­ло­ко­лом»…

— И звать Русь к но­во­му то­по­ру, — Ка­тя по­чувст­во­ва­ла, что уже не в си­лах сдер­жать свой врож­дён­ный дух про­ти­во­ре­чия. — Но это же пре­ступ­ле­ние — звать од­них лю­дей уби­вать дру­гих лю­дей, сво­их брать­ев. Фак­ти­чес­ки это при­зыв Гер­це­на к вой­не, к во­ору­жён­но­му граж­дан­ско­му про­ти­во­сто­я­нию. Се­год­ня та­кой при­зыв мно­гие счи­та­ют пре­ступ­ным. Зна­е­те, Люд­ми­ла Пав­лов­на, мо­жет быть, без это­го гер­це­нов­ско­го «Ко­ло­ко­ла» не бы­ло бы всех рус­ских ре­во­лю­ций, не про­ли­лось бы мо­ре кро­ви.

— Де­точ­ка моя! — Люд­ми­ла Пав­лов­на цар­ст­вен­но рас­пря­ми­ла пле­чи и от­ки­ну­лась на вы­со­кую спин­ку сво­е­го ста­рин­но­го сту­ла. — Да бу­дет те­бе из­вест­но, в этом са­мом «Ко­ло­ко­ле» сре­ди про­че­го, за­пре­щён­но­го в Рос­сии, бы­ли впер­вые на­пе­ча­та­ны мно­гие сти­хи Пуш­ки­на, ко­то­рые де­ся­ти­ле­ти­я­ми за­мал­чи­ва­лись, не пе­ча­та­лись, хо­ди­ли толь­ко в спис­ках. Зна­чит, не бы­ло бы «Ко­ло­ко­ла» — не зна­ли бы мы мно­гих ве­ли­ких про­из­ве­де­ний ве­ли­ко­го по­эта. Они бы прос­то для нас на­всег­да про­па­ли. А то, что, дес­кать, ру­ко­пи­си не го­рят — это все­го лишь кра­си­вая ро­ман­ти­чес­кая фра­за Бул­га­ко­ва. Го­рят! Ещё как го­рят! Вот го­да два то­му на­зад, или три, я уже со счёта сби­лась, в Пе­ре­дел­ки­не сго­рел дом мо­е­го при­яте­ля Олеж­ки Ми­хай­ло­ва, из­вест­но­го пи­са­те­ля, биб­лио­гра­фа Бу­ни­на и Куп­ри­на и мно­гих дру­гих пи­са­те­лей пер­вой рус­ской эмиг­ра­ции. Сколь­ко цен­ней­ше­го ли­те­ра­тур­но­го ма­те­ри­а­ла сго­ре­ло, ко­то­рый он всю жизнь со­би­рал — весь его уни­каль­ный ар­хив, биб­лио­те­ка и со­бра­ние ав­то­гра­фов. В этом по­жа­ре по­гиб и сам Олег Ни­ко­ла­е­вич.
— Это, ко­неч­но, тра­ге­дия, — груст­но со­гла­си­лась Ка­тя. — Толь­ко, Люд­ми­ла Пав­лов­на, это, мне ка­жет­ся, со­всем дру­гая те­ма.
— Нет, ми­лоч­ка моя, всё та же! Де­ло в том, что ра­бо­та­ло, ко­неч­но, следст­вие, толь­ко очень я со­мне­ва­юсь, что до­ко­па­лись. Мне и без них яс­но, что кто-то из оли­гар­хов — я их ал­ли­га­то­ра­ми на­зы­ваю — по­за­рил­ся на его ста­рый де­ре­вян­ный до­мик, точ­нее на усадьбу, на мес­то, на зем­лю в Пе­ре­дел­ки­не. Со­жгли че­ло­ве­ка вмес­те со все­ми его тру­да­ми! И пос­ле это­го ты за­пре­тишь мне к то­по­ру звать Русь?!

Ка­тя мол­ча­ла, опус­тив го­ло­ву. На­хму­рив бро­ви, уста­вил­ся в стол и Ки­рилл. Люд­ми­ла Пав­лов­на удов­летво­рён­но вы­дер­жа­ла па­у­зу, взя­ла чаш­ку и от­хлеб­ну­ла остыв­ший чай. Ли­лия Пет­ров­на опять глу­бо­ко и ус­та­ло вздох­ну­ла:
— Ну, раз за­шла речь о то­по­ре, по­ра сма­ты­вать удоч­ки.
— Ку­да это ты со­бра­лась? — вспо­ло­ши­лась Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Ни­ку­да я те­бя не от­пу­щу, и не ду­май. Та­кую ус­тав­шую-то. Чтоб ты где-ни­будь там по до­ро­ге то­го… Нет уж, под­ру­га, как пла­ни­ро­ва­ли, ты се­год­ня но­чу­ешь у ме­ня. Как я те­бя от­пу­щу та­кую из­мо­ча­лен­ную? Ты за ко­го ме­ня при­ни­ма­ешь?
— Да мне на­до, Лю­да…
— Ни­че­го те­бе не на­до. Я те­бе всё най­ду. Пер­вый раз, что ли?
— Да, по­ни­ма­ешь, я в рес­то­ра­не ещё долж­на. Кое-кто из гос­тей там до­пол­ни­тель­но за­ка­зы­вал…
— Вот сво­ло­чи! Ша­ро­ви­ки чёр­то­вы!
— Ну вот, мне счёт-то в кон­це вы­ста­ви­ли — у ме­ня с со­бой не ока­за­лось, я обе­ща­ла с ут­ра не позд­нее две­над­ца­ти при­вез­ти. Да не страш­но, я как чувст­во­ва­ла, не­мно­го за­ре­зер­ви­ро­ва­ла на этот слу­чай.
— Ба­буш­ка, — вме­ша­лась Ка­тя. — Да­вай я зав­тра при­ве­зу день­ги. У нас пов­тор­ный се­ми­нар, я его сда­ла, мо­гу про­пус­тить.
— Вот-вот, Ка­тень­ка, ум­ни­ца, — под­дер­жа­ла Люд­ми­ла Пав­лов­на. — При­ве­зи, при­ве­зи, по­жа­лей ба­бу­лень­ку.

Ли­лия Пет­ров­на от­ри­ца­тель­но за­ма­ха­ла ру­ка­ми:
— Нет-нет, Ка­тю­ша, па­па с ма­мой и так жа­лу­ют­ся, что до­ма те­бя не ви­дят. Ну что ж ты бу­дешь в та­кую даль мо­тать­ся ночью?
— Ни­че­го страш­но­го. Я мо­гу у те­бя се­год­ня пе­ре­но­че­вать. Ки­рилл ме­ня про­во­дит, прав­да, Ки­рилл? А ро­ди­те­лям я по­зво­ню. День­ги в сер­ван­те, в шка­тул­ке?
— За­ме­ча­тель­но! — одоб­ри­тель­но вос­клик­ну­ла Люд­ми­ла Пав­лов­на. — Ки­рилл про­во­дит! А ты, до­ро­гая, — стро­го об­ра­ти­лась она к Ли­лии Пет­ров­не, — да­вай го­товь­ся ко сну, вон ка­кой вид из­му­чен­ный.

Ли­лия Пет­ров­на из по­след­них сил опять по­пы­та­лась воз­ра­зить, но на­чальст­ву­ю­щая под­ру­га без­апел­ля­ци­он­но за­яви­ла:
— И не ме­шай, по­жа­луй­ста, де­тям по­быть вдво­ём. Они вон ждут, ког­да из­ба­вят­ся от нас. Ты как буд­то не по­ни­ма­ешь: мо­ло­до-зе­ле­но, по­гу­лять ве­ле­но.

Ба­буш­ки прос­ти­лись с мо­ло­дёжью в при­хо­жей, а ког­да за Ка­тей и Ки­рил­лом за­кры­лась дверь, Люд­ми­ла Пав­лов­на, по­во­ра­чи­вая ключ в зам­ке, при­цок­ну­ла язы­ком:
— Вот это па­ра тво­ей Ка­те! По­верь мо­ей ин­ту­и­ции.

Ли­лия Пет­ров­на груст­но вздох­ну­ла:
— Хо­ро­ший па­рень. Так хо­чет­ся ему по­мочь.
— Не вол­нуй­ся, зав­тра же зай­мусь, — успо­ко­и­ла её Люд­ми­ла Пав­лов­на. — У ме­ня уже со­зрел один план­чик, — и ког­да на­пра­ви­лись в ком­на­ту, до­ба­ви­ла вслед шар­ка­ю­щей по пар­ке­ту Ли­лии Пет­ров­не ви­но­ва­тым то­ном: — Ты уж прос­ти ме­ня, под­ру­га, что-то я дейст­ви­тель­но к ве­че­ру раз­ду­ха­ри­лась. Вспом­ни­ла свою не­со­сто­яв­шу­ю­ся ак­тёр­скую карь­е­ру. Это ж, если бы я са­ма се­год­ня на сце­не спе­ла что-ни­будь эта­кое пат­ри­о­ти­чес­кое из То­ли­но­го на­сле­дия, мо­жет быть, так ска­зать, раз­ря­ди­лась бы в твор­чест­ве…
— Не пе­ре­жи­вай, — ус­та­ло улыб­ну­лась Ли­лия Пет­ров­на и опус­ти­лась на ди­ван. — Ты впол­не пло­дотвор­но раз­ря­ди­лась. Счи­тай, это бы­ло третье от­де­ле­ние кон­цер­та, твой бе­не­фис…
— Ка­кая же ты всё-та­ки яз­ва! — уко­риз­нен­но по­ка­ча­ла го­ло­вой Люд­ми­ла Пав­лов­на.
— Нет, прав­да, прав­да, — без те­ни оби­ды под­твер­ди­ла Ли­лия Пет­ров­на. — Мо­ло­дым иног­да по­лез­но нас, ста­ри­ков, по­слу­шать, а не толь­ко из сво­их мо­биль­ни­ков чер­пать вся­кую дре­бе­день. Толь­ко да­вай по­сте­ли раз­би­рать: вто­рой сим­по­зи­ум я не вы­дер­жу.

А Ка­тя и Ки­рилл по са­мо­му ко­рот­ко­му марш­ру­ту на­пря­мик че­рез дво­ры спе­ши­ли к мет­ро. Оста­ва­лось ка­ких-ни­будь пять ми­нут до за­кры­тия стан­ции.
— Обид­но бу­дет, если пе­ред са­мым но­сом за­кро­ют, — за­ды­ха­ясь от быст­рой ходь­бы, за­ме­ти­ла Ка­тя.
— Возь­мём так­си, — не­воз­му­ти­мо улыб­нул­ся Ки­рилл.
— Ага, возь­мём, и ещё раз возь­мём, — сы­ро­ни­зи­ро­ва­ла Ка­тя. — Как же, зна­ем, ка­кой ты бо­га­тень­кий Бу­ра­ти­но.

В от­вет Ки­рилл про­тя­нул ей ру­ку:
— Бе­жим!

Взяв­шись за ру­ки, они про­бе­жа­ли че­рез двор, оги­бая яр­ко рас­кра­шен­ные гор­ку, ка­че­ли и ка­ру­се­ли дет­ской пло­щад­ки, вбе­жа­ли в сле­ду­ю­щий, осве­щён­ный яр­ким фо­на­рём, и тут Ка­тя при­тор­мо­зи­ла и при­тя­ну­ла к се­бе Ки­рил­ла.
— Слу­шай! А ты не хо­чешь про­гу­лять­ся по ноч­ной Моск­ве? Я по­след­ний раз толь­ко пос­ле вы­пуск­но­го с дев­чон­ка­ми бро­ди­ла. При­коль­но, чест­ное сло­во!
— Да­вай, — не раз­ду­мы­вая со­гла­сил­ся Ки­рилл.

Он от­пус­тил Ка­ти­ну ру­ку, и ка­кое-то мгно­ве­ние они по­сто­я­ли друг пе­ред дру­гом, сму­щён­но уста­вив­шись в осве­щён­ную фо­на­рём тра­ву на га­зо­не. Ка­тя ти­хо ска­за­ла:
— За ру­ки мож­но не толь­ко бе­жать, но и прос­то ид­ти.

Опять мол­ча по­сто­я­ли. Ки­рилл шмыг­нул но­сом.
— У те­бя на­сморк? — участ­ли­во спро­си­ла Ка­тя. — Те­бе ни в ко­ем слу­чае не­льзя про­с­ты­вать. На­до го­лос бе­речь. Осо­бен­но пе­ред по­ступ­ле­ни­ем.
— Да нет, ни­че­го, — ти­хо, но как-то взвол­но­ван­но, как по­ка­за­лось Ка­те, отве­чал Ки­рилл. — Это я прос­то от бе­га.
— От бе­га на­смор­ка не бы­ва­ет, — то­же ти­хо воз­ра­зи­ла Ка­тя.
— Бы­ва­ет, — уже уве­рен­ней на­ста­ивал Ки­рилл. — В жиз­ни бы­ва­ет то, че­го ни­ког­да не бы­ва­ет.
— Афо­ризм, — ед­ва за­мет­но улыб­ну­лась Ка­тя и ко­рот­ко взгля­ну­ла на не­го. — Мож­но за­пи­шу?
— За­пи­ши, — вдруг серь­ёз­но ска­зал Ки­рилл. — Ты всё за мной за­пи­сы­вай. На вся­кий слу­чай.

Он ос­то­рож­но взял её за ру­ку, и они мед­лен­но по­шли со дво­ра на ули­цу. А фо­нарь, толь­ко что так яр­ко и ров­но го­рев­ший над ни­ми, вдруг за­ми­гал и по­гас.

За­то вся Моск­ва щед­ро све­ти­ла им сво­и­ми по-празд­нич­но­му мно­го­чис­лен­ны­ми ог­ня­ми. Вы­ры­ва­ясь из объ­я­тий ноч­но­го не­ба, в лу­чах блис­та­ли кре­с­ты и ку­по­ла хра­мов. И хо­тя их тя­жёлые две­ри и ка­лит­ки по­дво­рий бы­ли за­кры­ты, ка­за­лось они во­все не спят, а толь­ко дрем­лют, слов­но муд­рые ста­ри­ки, от дум сво­их уже не спо­соб­ные по­гру­зить­ся в глу­бо­кий без­за­бот­ный сон.

Ис­кус­ной под­свет­кой за­га­доч­но ло­ма­лись те­ни на вы­со­ких ста­рых до­мах изыс­кан­ной ар­хи­тек­ту­ры. Ог­ни их окон пе­ре­ле­та­ли че­рез на­бе­реж­ную и рас­сы­па­лись по лёг­кой ря­би Моск­вы-ре­ки. В рес­то­ра­не, сти­ли­зо­ван­ном под ста­рин­ный де­бар­ка­дер, при­швар­то­ван­ный к за­ко­ван­но­му в бе­тон бе­ре­гу, иг­ра­ла му­зы­ка. В её не­уны­ва­ю­щем рит­ме в мер­ца­ю­щих зо­ло­тым ог­нём ок­нах дви­га­лись ве­сёлые лю­ди в на­ряд­ных плать­ях и кос­тю­мах. В тот мо­мент, ког­да Ка­тя и Ки­рилл про­хо­ди­ли ми­мо окон это­го ноч­но­го празд­ни­ка, де­вуш­ка в длин­ном бе­лом воз­душ­ном платье, оче­вид­но не­ве­с­та, хоть и без фа­ты, за­бро­си­ла че­рез го­ло­ву бу­ке­тик бе­лых роз. Че­рез от­кры­тое ок­но он вы­ва­лил­ся на­ру­жу и упал в во­ду. У гос­тей это вы­зва­ло ра­дост­ный крик и смех, и они — в пер­вую оче­редь рас­тал­ки­ва­ю­щие друг друж­ку де­ви­цы — по­ва­ли­ли на па­лу­бу.
— Жаль. Ни­ко­му не до­ста­нет­ся, — со­кру­шён­но улыб­ну­лась Ка­тя.
— Мо­жет, кто-ни­будь ныр­нёт, — пред­по­ло­жил Ки­рилл. — Я бы ныр­нул.
— Бу­кет долж­на де­вуш­ка пой­мать.
— Ну, я бы пре­под­нёс той, ко­то­рая… долж­на.
— Это уже не то, — скри­ви­ла гу­бы Ка­тя. — Всё рав­но ре­пу­та­ция под­мо­че­на.
— Чья ре­пу­та­ция?
— Ну, до­пус­тим, ре­пу­та­ция бу­ду­ще­го счастья.
— Хм-м, — за­дум­чи­во хмык­нул Ки­рилл и за­мол­чал.

И так дол­го шли они мол­ча по на­бе­реж­ной над тём­ной, мер­ца­ю­щей от­ра­же­ни­я­ми ог­ней ре­кой. Свер­ну­ли в не­уго­мон­ные ули­цы. Моск­ва буд­то и не со­би­ра­лась за­ти­хать. Во вся­ком слу­чае, центр её иг­рал ог­ня­ми рос­кош­ных вит­рин и то и де­ло по­па­дав­ших­ся по до­ро­ге рес­то­ра­нов и ка­фе, а из рас­пах­ну­тых две­рей ноч­ных клу­бов, воз­ле ко­то­рых ку­ри­ли их за­всег­да­таи, пар­ни в бе­лых ру­баш­ках и де­вуш­ки в плать­и­цах, боль­ше по­хо­жих на ку­паль­ные кос­тю­мы, вы­ры­ва­лась рит­мич­но бу­ха­ю­щая му­зы­ка. От все­го мно­го­об­ра­зия ог­ней и ата­ку­ю­ще­го шу­ма ка­за­лось, что это ка­кое-то ог­ром­ное ноч­ное чу­ди­ще под­ня­лось из зем­ных не­др и те­перь рас­ка­чи­ва­ет го­род, буд­то не в со­сто­я­нии унять свою на­ко­пив­шу­ю­ся за день си­ли­щу.

Про­хо­жие уже ред­ко встре­ча­лись, но за­то ав­то­мо­би­ли то и де­ло сно­ва­ли по ули­цам, да с та­кой ско­ростью, слов­но ус­та­ли за день от про­бок и на­ко­нец до­жда­лись но­чи, да­бы про­явить свою прыть. Под стать им, по не­бу бе­жа­ли бес­по­кой­ные туч­ки, а на­встре­чу этим веч­ным стран­ни­цам ка­ти­лась без­участ­ная ко всей этой су­е­те лу­на.

По Крым­ско­му Ва­лу они при­бли­зи­лись к Крым­ско­му мос­ту. Сво­и­ми мощ­ны­ми пи­ло­на­ми он вы­рос пе­ред ни­ми над чёр­ной ре­кой.

— Чу­дес­ный мост, прав­да? — спро­си­ла Ка­тя. — Он единст­вен­ный под­вес­ной мост в Моск­ве. А зна­ешь, по­че­му он на­зы­ва­ет­ся Крым­ским? Здесь, вот на этом бе­ре­гу, где Крым­ский Вал, в шест­над­ца­том-сем­над­ца­том ве­ках бы­ла Крым­ская сло­бо­да. Крым­ские та­та­ры жи­ли. Ре­ка здесь тог­да бы­ла мел­кая, вброд мож­но бы­ло пе­рей­ти. По­том мо­с­ты ста­ли стро­ить. Вот этот по­стро­и­ли в трид­цать вось­мом го­ду про­ш­ло­го ве­ка.

Чем боль­ше Ки­рилл мол­чал, тем ак­тив­нее го­во­ри­ла Ка­тя. Она за­ме­ти­ла, что он ду­ма­ет о чём-то сво­ём, и та­ким об­ра­зом за­да­лась целью вы­та­щить его на от­кро­вен­ный раз­го­вор.
— На­до нам с то­бой сю­да в Треть­я­ков­ку схо­дить, — мах­ну­ла она ру­кой в сто­ро­ну бу­ка­то­го, при­зе­мис­то­го зда­ния спра­ва по хо­ду. — Здесь от­лич­ные вы­став­ки бы­ва­ют. Я вот с ро­ди­те­ля­ми на Се­ро­ве бы­ла, и на Ре­пи­не, а вот Ай­ва­зов­ско­го, блин, про­пус­ти­ли. На та­кие, со все­го ми­ра, со­бра­ния ещё не так прос­то по­пасть.

Ки­рилл мол­чал. Мед­лен­но шёл, за­дум­чи­во гля­дя пе­ред со­бой.
— Пред­став­ля­ешь, — всё та­ра­то­ри­ла Ка­тя, — ког­да-ни­будь там бу­дет де­мон­ст­ри­ро­вать­ся твоя скульп­ту­ра. И я при­ду со сво­и­ми ро­ди­те­ля­ми и ба­бу­лень­кой, и тётуш­ка твоя при­дёт. Кста­ти, ей кон­церт по­нра­вил­ся? Ведь она бы­ла? На­вер­ное, вол­ну­ет­ся сей­час, что те­бя так дол­го нет.
— Кон­церт ей по­нра­вил­ся, — буд­то отвле­ка­ясь от сво­их дум, ма­ши­наль­но от­ве­тил Ки­рилл. — Я кое-как к ней че­рез тол­пу про­рвал­ся, пре­дуп­ре­дил, что при­ду позд­но. А во­об­ще, она при­вык­ла: мы же над Юрой Смир­но­вым по но­чам ра­бо­та­ем.
— Ой, не мо­гу до­ждать­ся, ког­да эта твоя скульп­ту­ра бу­дет го­то­ва, — на­иг­ран­но бодрень­ко при­зна­лась Ка­тя.

Ей ка­за­лось, что Ки­рилл как-то за­мы­ка­ет­ся в сво­их горь­ких раз­мыш­ле­ни­ях, и нуж­но во что бы то ни ста­ло его рас­ше­ве­лить.
— Ско­ро? — спро­си­ла она.
— Что?
— Ну, за­кон­чишь?
— Ско­ро. Но толь­ко она не моя, а Юр­ки­на, — по­пра­вил Ки­рилл.
— Всё рав­но! Он же с те­бя её де­ла­ет, зна­чит, это ты.
— Нет, это Юрий Смир­нов. Если бы я точ­но знал, что смо­гу быть та­ким…
— Тог­да что?
— Да нет, ни­че­го.

Он за­мол­чал. Тер­пе­ли­во жда­ла и Ка­тя, чувст­вуя, что, если она бу­дет под­го­нять, раз­го­вор уй­дёт в сто­ро­ну.

— Ты зна­ешь, — пос­ле па­у­зы за­дум­чи­во на­чал Ки­рилл. — Юр­ка, по-мо­е­му, та­лант­ли­вый скульп­тор. Во вся­ком слу­чае, как го­во­рил мой отец, из не­го лю­ди по­лу­чат­ся. У не­го Юра Смир­нов — не за­му­чен­ный сра­жён­ный во­ин, а по­бе­ди­тель, гор­дый ге­рой, как бы взле­та­ю­щий к не­бу. Он не рас­пя­тый, а ру­ки, как крылья, рас­ки­нул. Как силь­ная пти­ца. Всё его му­ску­лис­тое об­на­жён­ное те­ло — те­ло ге­роя-по­бе­ди­те­ля. Как кельт­ский во­ин. Мо­жет, ты зна­ешь, кель­ты шли в бой об­на­жён­ны­ми. Чтоб так свою си­лу по­ка­зать, храб­рость, хлад­нок­ро­вие, рав­но­ду­шие к смер­ти. По­ни­ма­ешь, как Юр­ка мне рас­ска­зы­вал, для них бы­ло до­ста­точ­но со­зна­ния то­го, что они сво­и­ми те­ла­ми по­доб­ны бо­гам. И за­щи­та бо­гов на­дёж­нее вся­ких до­спе­хов. Их вра­ги прос­то те­ря­лись от та­кой ата­ки.
— Здо­ро­во, — вос­клик­ну­ла Ка­тя, гля­дя на чёт­ко вы­ри­со­вы­ва­ю­щий­ся на фо­не лун­но­го не­ба про­филь Ки­рил­ла.
— Вот зна­ешь, о чём мы с Юр­кой Пи­во­ва­ро­вым час­то го­во­рим? — увле­чён­но про­дол­жал Ки­рилл. — Был древ­нег­ре­чес­кий ле­ген­дар­ный ге­рой Лео­нид, царь Спар­ты, ко­то­ро­го гре­ки изо­бра­жа­ют об­на­жён­ным, в до­спе­хах его сталь­ных му­ску­лов. Бы­ло, в кон­це кон­цов, три­ста спар­тан­цев, мно­го бы­ло ге­ро­ев в ис­то­рии че­ло­ве­чест­ва. И у всех у них бы­ло смер­то­нос­ное ору­жие: стре­лы, копья, ме­чи. А Юра Смир­нов од­ним ду­хом сво­им по­бе­дил, ве­рой сво­ей.

Они оста­но­ви­лись на се­ре­ди­не мос­та, и вы­со­кий Ки­рилл пе­ре­гнул­ся че­рез его пе­ри­ла. Лёг­кие мел­кие вол­ны на по­верх­нос­ти ре­ки иг­ра­ли под яр­кой, точ­но мощ­ная лам­па, бе­лой лу­ной. Вы­тя­нул­ся из-под мос­та и мед­лен­но про­шёл под ним длин­ный плос­кий про­гу­лоч­ный ко­раб­лик с ши­ро­ки­ми, жёл­тым све­том го­ря­щи­ми ок­на­ми. На его кор­ме под рву­щую ночь му­зы­ку не­сколь­ко пар на­яри­ва­ли ра­зу­ха­би­с­тый та­нец.
— А у них ве­селье, — за­ме­ти­ла Ка­тя и са­ма се­бе уди­ви­лась, как груст­но она это про­из­нес­ла.
— Как ты ду­ма­ешь, — спро­сил Ки­рилл, — что луч­ше: счаст­ли­вая, без­об­лач­ная жизнь или стра­да­ния при жиз­ни, но за­то сла­ва и при­зна­ние пос­ле смер­ти?
— По-мо­е­му, луч­ше счастье, сла­ва и при­зна­ние — и всё при жиз­ни, — по­жа­ла пле­ча­ми Ка­тя.
— Хо­чешь, я прыг­ну? — пред­ло­жил Ки­рилл.
— Ку­да? — не по­ня­ла Ка­тя, со стра­хом гля­нув вниз. — Ту­да?!
— Да за­прос­то, че­рез пе­ри­ла пе­ре­ле­зу и…
— Ты что?!. — у неё чуть не вы­рва­лось «ду­рак», но спро­си­ла на­ро­чи­то спо­кой­но: — За­чем?
— Ну, ра­ди те­бя, — сму­щён­но усмех­нул­ся Ки­рилл.
— За­чем?
— Ну, что­бы до­ка­зать…
— Мне ни­че­го не на­до до­ка­зы­вать, я и так знаю!
— Ну, что­бы се­бе до­ка­зать… Как там у До­сто­ев­ско­го: тварь я дро­жа­щая или пра­во имею?
— Ка­кие глу­пос­ти! — она схва­ти­ла его за ру­ку и по­та­щи­ла по мос­ту по­даль­ше от пе­рил.

Ки­рилл за­сме­ял­ся:
— А ты зна­ешь, что Сер­ван­тес на­пи­сал сво­е­го «Дон Ки­хо­та» в тюрь­ме?
— Ну и что, — без те­ни улыб­ки дёр­ну­ла пле­чом Ка­тя. — У не­го бы­ло до­ста­точ­но вре­ме­ни, быт не отвле­кал и вся­кая жи­тей­ская те­куч­ка. За­то Лев Ни­ко­ла­е­вич в сво­ей Яс­ной По­ля­не мог ты­щу раз свою «Вой­ну и мир» пе­ре­пи­сы­вать.
— Он тя­го­тил­ся сво­им бо­гат­ст­вом, — по­пы­тал­ся воз­ра­зить Ки­рилл.
— Ко­неч­но, — за­ки­ва­ла Ка­тя. — Это от об­ост­рён­но­го чувст­ва со­вес­ти. Од­на­ко ни­кто не зна­ет, что бы он на­пи­сал, ока­жись в тюрь­ме без Софьи Ан­дре­ев­ны.
— На­вер­ное, что-то по­тря­са­ю­щее.
— Воз­мож­но. Толь­ко, мне ка­жет­ся, и тут без Софьи Ан­дре­ев­ны не обо­шлось бы. Она но­си­ла бы пе­ре­да­чи и все­ми спо­со­ба­ми пы­та­лась бы его от­ту­да вы­рвать.
— Софья Ан­дре­ев­на — мо­ло­дец, не спо­рю. Во­об­ще, лю­бя­щая жен­щи­на — на­дёж­ный тыл для во­и­на, без ко­то­ро­го ему не по­бе­дить. Толь­ко я о дру­гом. Вот смот­ри, как ты ду­ма­ешь, по­че­му се­год­ня не­ко­то­рые из­вест­ные куль­тур­ные де­я­те­ли на­би­ва­ют ба­ры­ша­ми кар­ма­ны, а ни­че­го при­лич­но­го со­здать не мо­гут?
— По­че­му? — Ка­тя во все гла­за смот­ре­ла на Ки­рил­ла.
— Ос­то­рож­но, смот­ри не за­пнись, — он креп­че под­хва­тил её под ру­ку. — Мне ка­жет­ся, по­то­му что у них ду­ша жи­ром об­рас­та­ет и пе­ре­ста­ёт ра­бо­тать, как ожи­рев­шее серд­це. Ведь ска­зал по­эт: «Ду­ша обя­за­на тру­дить­ся». А у них не ду­ша, а внут­рен­ний счёт­чик тру­дит­ся. У них мыс­ли-то со­всем не твор­чес­кие: как за­го­род­ный кот­тедж вы­стро­ить, как квар­ти­ру ог­ром­ную от­хва­тить, как при­стро­ить де­тей учить­ся за ру­бе­жом… Да ма­ло ли о чём они там ку­ме­ка­ют. Впро­чем, у них од­ни день­ги в го­ло­ве кру­тят­ся. Толь­ко у них со­весть при этом за­сы­па­ет, как осен­няя му­ха. От боль­ших де­нег она во­об­ще атро­фи­ру­ет­ся. А ис­кус­ст­во — это со­весть. Долж­но быть со­вест­но за гре­хи все­го че­ло­ве­чест­ва. Ху­дож­ник ис­ку­па­ет их сво­им твор­чест­вом, я так по­ни­маю.
— Как хо­ро­шо ты по­ни­ма­ешь! — улыб­ну­лась Ка­тя.

— Да это да­же не я, — сму­тил­ся Ки­рилл. — Это мы с Юр­кой Пи­во­ва­ро­вым так во вре­мя ра­бо­ты фи­ло­соф­ст­ву­ем. Он во­об­ще мно­го чи­тал, мно­го зна­ет. Ме­ня вот од­на пи­га­ли­ца с его кур­са обо­зва­ла кёльт­ским во­и­ном, а я про них ни­че­го и не знал. Юр­ка про­све­тил. Ещё и книж­ку ис­то­ри­чес­кую дал. Зна­ешь, он мне од­ну прит­чу рас­ска­зал. Гос­подь со­здал че­ло­ве­ка. И так сло­жи­лось, при­шлось ему от­пус­тить его на Зем­лю. Про­шло вре­мя, и ужас­нул­ся Гос­подь то­му, что со­тво­рил че­ло­век с Зем­лёй и с жизнью сво­ей. И вот тог­да со­здал Бог ху­дож­ни­ка. И ко­ман­ди­ро­вал его на Зем­лю с на­ка­зом: иди, го­во­рит, и вы­та­щи че­ло­ве­ка из бо­ло­та, в ко­то­ром он по­гряз, по­мо­ги, ху­дож­ник, че­ло­ве­ку вос­па­рить над Зем­лёй. Вот так. У вся­ко­го че­ло­ве­ка долж­ны быть крылья, та­кие не­ви­ди­мые крылья, ду­ша долж­на быть кры­ла­та. Ну, что ты мол­чишь? Ду­ма­ешь, раз­вёл я тут фи­ло­со­фию, как ты вы­ра­жа­ешь­ся, ста­ро­ре­жим­ную, — Ки­рилл усмех­нул­ся и ле­гонь­ко дёр­нул Ка­тю за ко­су. — Ста­ро­ре­жим­ную, как твоя вот ко­са.
— Нет, ну что ты! — вски­ну­ла бро­ви Ка­тя. — Я слу­шаю. Так здо­ро­во… Так точ­но. Я так ра­да… Нет, не то. Я сей­час, зна­ешь, о чём по­ду­ма­ла?
— О чём?
— О том, что нам на­до ча­ще сей­час ре­пе­ти­ро­вать. При­бли­жа­ет­ся всту­пи­тель­ный кон­курс.
— Зна­ешь, что на са­мом де­ле при­бли­жа­ет­ся?
— Что?
— При­бли­жа­ет­ся бог вой­ны. Он ко всей на­шей пла­не­те при­бли­зил­ся.
— Как страш­но.
— А я пос­ле Юры Смир­но­ва, если мож­но так ска­зать, как мы ста­ли с ним од­ним те­лом, я пос­ле это­го ни­че­го не бо­юсь.

Они быст­ро шли по мос­ту.
— Я хо­чу те­бя со сво­и­ми ро­ди­те­ля­ми по­зна­ко­мить, — уве­рен­но ска­за­ла Ка­тя, гля­дя се­бе под но­ги.
— Ду­ма­ешь, уже по­ра? — улыб­нул­ся Ки­рилл.

Ка­тя по­ста­ра­лась не за­ме­тить его без­обид­ной иро­нии:
— Они у ме­ня добрые, и ты им по­нра­вишь­ся. Па­па — жур­на­лист-меж­ду­на­род­ник, ма­ма — учи­тель рус­ско­го язы­ка и ли­те­ра­ту­ры. В шко­ле. Зна­ешь, как сей­час учи­те­лям труд­но. Ма­ма им про «Ев­ге­ния Оне­ги­на», а они в свои смарт­фо­ны уткну­лись. Им ка­жет­ся, что они всё зна­ют, слу­шать не хо­тят, ду­мать не хо­тят, при этом на­де­ют­ся на ЕГЭ. И та­кие де­би­лы да­же сю­да по бла­ту мо­гут по­сту­пить.

Они свер­ну­ли с мос­та к Дип­ло­ма­ти­чес­кой ака­де­мии, и Ка­тя чуть при­дер­жа­ла ход у ме­мо­ри­аль­ной доски Алек­сан­дра Гор­ча­ко­ва.
— Зна­ешь, кто это? — спро­си­ла она, рас­счи­ты­вая, что при ноч­ном осве­ще­нии не так вид­ны бук­вы на доске.
— Дип­ло­мат. Ми­нистр ино­стран­ных дел. Со­уче­ник Пуш­ки­на по Ли­цею.
— Пра­виль­но. А ты хо­тел бы быть из­вест­ным дип­ло­ма­том?
— Я хо­тел бы быть со­уче­ни­ком Пуш­ки­на, — вдруг ве­се­ло при­знал­ся Ки­рилл и, прос­ти­рая пра­вую ру­ку к ме­мо­ри­аль­ной доске, про­дек­ла­ми­ро­вал:

Ты, Гор­ча­ков, счаст­ли­вец с пер­вых дней,
Хва­ла те­бе — фор­ту­ны блеск хо­лод­ный
Не из­ме­нил ду­ши тво­ей сво­бод­ной:
Всё тот же ты для чес­ти и дру­зей.
Нам раз­ный путь судь­бой на­зна­чен стро­гой;
Сту­пая в жизнь, мы ра­но разо­шлись:
Но не­взна­чай про­сёлоч­ной до­ро­гой
Мы встре­ти­лись и брат­ски об­ня­лись.

Эти стро­ки он про­из­нёс так гром­ко, что Ка­тя, огля­ды­ва­ясь по сто­ро­нам и при­крыв ла­дош­ка­ми рот, за­сме­я­лась.
— Пред­став­ля­ешь, ка­кое счастье, — поды­то­жил Ки­рилл, — по-брат­ски об­нять Пуш­ки­на! Раз­ве это срав­нит­ся да­же с са­мой блес­тя­щей карь­е­рой дип­ло­ма­та?!

На опуш­ке ле­са со­би­ра­ем­ся в глу­бо­кой ка­на­ве. Огонь ми­но­мётов сю­да не до­ста­ёт. Бой­цы, раз­го­ря­чён­ные не­удач­ным бо­ем, ско­пив­шись в тес­ной ка­на­ве, об­суж­да­ют воз­мож­ность уда­рить с пра­вой сто­ро­ны се­ла. Од­на­ко лю­дей оста­лось ма­ло. Не­сколь­ко че­ло­век, в том чис­ле и я, по­сы­ла­ют­ся в лес, что­бы со­брать всех остав­ших­ся для бое­во­го по­пол­не­ния. Ни­ко­го при­вес­ти нам не уда­ёт­ся: не хо­тят ид­ти, за­яв­ля­ют, что у них нет ору­жия. Ре­ша­ем про­бо­вать про­рвать­ся тем, что есть, со­ста­вом.

И вот мы, че­ло­век двес­ти, дви­жем­ся ка­на­вой к се­лу. Не­смот­ря на осве­ще­ние то и де­ло взмы­ва­ю­щих в не­бо ра­кет про­тив­ник нас по­ка не за­ме­ча­ет. Так по ка­на­ве вы­шли к до­ро­ге. Даль­ше по­ле и воз­вы­шен­ность. Тут нас сра­зу об­на­ру­жи­ва­ют, и бук­валь­но че­рез две-три ми­ну­ты со всей сво­ей си­лой на нас об­ру­ши­ва­ет­ся огонь ав­то­ма­тов и ми­но­мётов. Трас­си­ру­ю­щие пу­ли сво­и­ми смер­то­нос­ны­ми пунк­ти­ра­ми на­во­дят па­ни­ку. Пе­ред­ние за­лег­ли, сна­ча­ла ле­жа­ли без вся­ко­го дви­же­ния, а по­том по­полз­ли об­рат­но к ка­на­ве. Нем­цы, ви­ди­мо, хо­ро­шо при­стре­ля­ли все от­кры­тые со сто­ро­ны се­ла участ­ки ле­са, и на­ша вто­рая ата­ка, не успев как сле­ду­ет на­чать­ся, тут же за­хлеб­ну­лась. Ото­шли на­зад в лес. В по­сад­ках про­ве­ли оста­ток но­чи.

Ут­ром, чуть свет, нем­цы на­ча­ли по ле­су бить из ми­но­мётов. Мы ос­та­ём­ся в по­сад­ке, и нас огонь не до­ста­ёт. В ле­су, ку­да бьёт не­мец, ни­ко­го нет, кро­ме ло­ша­дей. Слыш­но ди­кое ржа­ние и бес­по­ря­доч­ное то­панье ко­пыт. Пос­ле то­го как пе­ре­ста­ли рвать­ся ми­ны, нем­цы на­ча­ли про­чё­сы­вать лес. Кри­чат на сво­ём кар­ка­ю­щем язы­ке и бес­прес­тан­но стро­чат из ав­то­ма­тов. Мы даль­ше в бо­ло­то не по­шли. За­кре­пи­лись на бу­гор­ке в око­пах. Та­ким об­ра­зом, они у нас отво­е­ва­ли чет­вёр­тую часть все­го ле­са.

Од­на­ко са­мое ин­те­рес­ное, что с на­ступ­ле­ни­ем тем­но­ты они ушли. Лес сно­ва стал пол­ностью наш. Весь на­сту­пив­ший день мы не мог­ли раз­ло­жить огонь и тем са­мым вы­дать се­бя. Тут же под­верг­лись бы но­во­му ми­но­мёт­но­му об­стре­лу.

Мно­гие по­ни­ма­ют, что нет у нас те­перь ни­ка­ких пер­спек­тив ор­га­ни­зо­ван­но про­рвать­ся. Во­круг ле­са оцеп­ле­ние: де­жу­рят не­мец­кие ав­то­мат­чи­ки. По­ля меж­ду се­лом и ле­сом по­сто­ян­но осве­ща­ют­ся сиг­наль­ны­ми ра­ке­та­ми. Во­круг ле­са круг­лые сут­ки пат­ру­ли­ру­ет танк. Днём и ночью слы­шим, что по до­ро­гам вб­ли­зи ле­са дви­га­ют­ся не­мец­кие во­ин­ские час­ти.

Мы в ле­су, как за­трав­лен­ные зве­ри. Еже­днев­но устра­ива­ют­ся на нас об­ла­вы. Не на­хо­дим се­бе ме­с­та. Ста­но­вит­ся не­вы­но­си­мо.

Мы с Мо­ро­зо­вым ду­ма­ем, что бы вы­ду­мать та­кое, что­бы стать не­уяз­ви­мы­ми для нем­цев. Пред­ла­гаю при­бег­нуть к улов­кам ди­ких зве­рей. Из охот­ничь­ей прак­ти­ки пом­ню, что ли­си­ца, по­пав­шая в круг за­гон­щи­ков, пря­чет­ся в но­ру и лишь так спа­са­ет­ся. Вот и мы ре­ши­ли сде­лать се­бе та­кую но­ру. По­шли ис­кать для это­го под­хо­дя­щее мес­то. На­бре­ли на хо­ро­ший бу­гор­чик, кру­то спус­ка­ю­щий­ся к бо­ло­ту. Гу­с­тые ку­с­ты пе­ре­пле­те­ны хме­лем. За боль­шим кус­том в са­мом цент­ре буг­ра на­ча­ли рыть окоп с рас­чётом на дво­их с воз­мож­ностью спать не в тес­но­те. Зем­лю вы­но­сим и раз­бра­сы­ва­ем по бо­ло­ту. Че­рез час го­то­вый окоп вы­сти­ла­ем се­ном. Кры­шу хо­ро­шо за­мас­ки­ро­ва­ли кус­том, при этом ещё боль­ше за­тем­нив его вет­вя­ми дру­го­го кус­та. Оста­ви­ли лишь отвер­стие, чтоб мож­но бы­ло в окоп влезть. И это отвер­стие то­же хо­ро­шо за­мас­ки­ро­ва­ли вет­ка­ми. По­лу­чи­лось при­лич­но, сверх на­ше­го ожи­да­ния. В та­ком око­пе мож­но бу­дет ночью без­опас­но спать, и скры­вать­ся во вре­мя об­лав. Что­бы со­хра­нить своё ло­го­во за­кон­спи­ри­ро­ван­ным, об этом око­пе мы ни­ко­му не го­во­ри­ли, зна­ли толь­ко мы с Мо­ро­зо­вым.

Как же мы бы­ли ра­ды, что, ка­за­лось, на­шли та­кой вы­ход из со­вер­шен­но без­вы­ход­ной си­ту­а­ции. Всю пер­вую ночь спа­ли спо­кой­но аж до де­ся­ти ча­сов ут­ра. Пер­вая за столь­ко вре­ме­ни для нас спо­кой­ная и тёп­лая ночь ока­за­лась и по­след­ней. На сле­ду­ю­щую ночь в окоп про­со­чи­лась во­да, и мы про­сну­лись от жут­кой сы­рос­ти. Весь бок у ме­ня стал мок­рым. И как тут по­вер­нёшь­ся? Тот­час за­мо­чишь дру­гой бок.

И все по­сле­ду­ю­щие но­чи уже не бы­ли та­ки­ми счаст­ли­вы­ми, как пер­вая. А од­наж­ды про­сну­лись под ут­ро, услы­шав во­круг на­ше­го укры­тия то­пот, кри­ки нем­цев и стрель­бу. Ни­как не­льзя бы­ло вы­гля­нуть, ибо го­ло­са нем­цев слыш­ны бы­ли со­всем ря­дом. Сжи­мая в ру­ках пис­то­ле­ты, ле­жим и шё­по­том об­ме­ни­ва­ем­ся до­гад­ка­ми, что же слу­чи­лось на­вер­ху.

Ког­да шум и кар­канье не­мец­кое утих­ли, вы­тер­пев пол­ча­са, вы­ле­за­ем из сво­ей но­ры. Ря­дом с на­ми во­круг кус­та раз­бро­са­ны ко­тел­ки с ва­рив­шей­ся ко­ни­ной. Кост­ры за­ли­ты. Ва­ля­ют­ся в бес­по­ряд­ке лич­ные ве­щи окру­жен­цев, ис­ко­вер­кан­ное ору­жие. По­ни­ма­ем, что нем­цы сде­ла­ли на­лёт на рас­по­ло­жив­ших­ся во­круг ог­ней лес­ных оби­та­те­лей. Од­но­го рас­стре­ля­ли на мес­те. Ле­жит, рас­ки­нув ру­ки, со­всем мо­ло­дой па­рень, и в ши­ро­ко рас­кры­тых гла­зах от­ра­жа­ет­ся не­бо.

Со­бра­ли мы в кар­ма­ны ва­рё­ные кус­ки ко­ни­ны и от­пра­ви­лись к ре­ке: ре­ши­ли в днев­ное вре­мя спря­тать­ся в бо­ло­те. Там и про­ве­ли весь день, на бе­ре­гу в за­рос­лях.

По бе­ре­гу мно­го раз­бро­са­но гра­нат. Я по­до­брал не­сколь­ко штук с за­па­ла­ми и со­брал­ся глу­шить ры­бу. Мо­ро­зов вы­ска­зал опа­се­ние, что взры­ва­ми на­кли­чем бед: не­мец опре­де­лит на­ше мес­то­на­хож­де­ние и нач­нёт бить из ми­но­мётов. Я всё же бро­сил в во­ду шесть гра­нат. Взры­вы глу­хо рас­ка­ти­лись по бо­ло­ту. Но ры­бы в реч­ке ока­за­лось ма­ло. Кро­ме ме­ло­чи, да­же не за­слу­жи­ва­ю­щей вни­ма­ния, на по­верх­нос­ти ни­че­го не по­ка­за­лось, так что ни­ка­кой поль­зы от сво­ей за­теи я не из­влёк.

Мо­ро­зов не на шут­ку пе­ре­пу­гал­ся и про­чи­тал мне це­лую лек­цию по по­во­ду мо­ей не­умест­ной в дан­ном слу­чае храб­рос­ти. Ста­ра­юсь на все его упрёки от­шу­чи­вать­ся. Во­об­ще, с каж­дым днём всё боль­ше узна­вая его, при­хо­жу к вы­во­ду, что в кри­ти­чес­кую ми­ну­ту мой при­ятель вряд ли при­дёт мне на по­мощь. Ка­жет­ся, он тру­со­ват и ско­рее го­тов бу­дет сдать­ся в плен, чем ока­зы­вать ка­кое-то со­про­тив­ле­ние. Я за­ме­тил, что свой ре­воль­вер в са­мый от­вет­ст­вен­ный мо­мент, при об­ла­вах, он пря­чет в листья, в со­ло­му, в тра­ву, а не дер­жит по-бое­во­му на­го­то­ве. Так что, ве­ро­ят­нее все­го, не бу­дет он сра­жать­ся до по­след­не­го пат­ро­на, а по­след­ним не за­стре­лит­ся. Он уже го­тов сда­вать­ся в плен. А я при­нял твёр­дое ре­ше­ние, что, если по­па­дём в по­ло­же­ние без­вы­ход­ное, бу­ду стре­лять в нем­цев до по­след­них двух пат­ро­нов. А по­след­ни­ми… за­стре­лю сна­ча­ла сво­е­го то­ва­ри­ща, по­том — се­бя.

И как толь­ко я окон­ча­тель­но утвер­дил­ся в та­ком ре­ше­нии, мне да­же ста­ло как-то лег­че. От­па­ли все во­про­сы, тре­во­жив­шие ме­ня. Тру­сость мо­е­го то­ва­ри­ща уже ме­ня не вол­но­ва­ла и не раз­дра­жа­ла.

Бе­ре­гом ре­ки, пря­чась в за­рос­лях, про­бра­лись на са­мую опуш­ку ле­са к Се­мёнов­ке. Я взо­брал­ся на де­ре­во, что­бы от­ту­да в би­нокль осмот­реть мес­то на­ших бо­ёв и со­ри­ен­ти­ро­вать­ся по мест­нос­ти для ноч­но­го по­хо­да.

По всей ни­зи­не и на бе­ре­гу мно­го ле­жит тру­пов на­ших бой­цов, участ­во­вав­ших в на­ступ­ле­нии. Мно­гие раз­де­ты. По по­лю бро­дят нем­цы. Ро­ют­ся в раз­би­тых ав­то­ма­ши­нах. С пра­вой сто­ро­ны от Се­мёнов­ки на кур­га­не — не­мец­кий на­блю­да­тель­ный пункт. Вид­но, там нем­ца­ми вы­став­ле­но по­сто­ян­ное де­жур­ст­во. На вы­со­ком шес­те в кон­це се­ла раз­ве­ва­ет­ся бе­лый флаг, ту­да из ле­са «при­гла­ша­ют» окру­жен­цев. Че­рез под­о­слан­ных из уже сдав­ших­ся в плен обе­ща­ют пол­ную без­опас­ность. Двух та­ких под­о­слан­ных в этот день при­стре­ли­ли.

К ве­че­ру нем­цы опять устро­и­ли об­ла­ву. Отво­е­вав у нас лес, за­ста­ви­ли нас но­че­вать в бо­ло­те. Вы­бра­ли мы се­бе коч­ки и, как аи­с­ты, пе­ре­сту­пая с од­ной но­ги на дру­гую, про­ве­ли всю ночь. Ещё с ве­че­ра опус­тил­ся ту­ман, под ут­ро обиль­ная ро­са пре­вра­ти­лась в ле­дя­ные кап­ли. Бо­ло­то от мо­ро­за по­бе­ле­ло. Про­мёр­з­ли на­столь­ко, что ру­ки-но­ги по­те­ря­ли чувст­ви­тель­ность. Ночь по­ка­за­лась веч­ностью.

Ут­ром ти­ши­на. Да­же не слыш­но, как преж­де, трес­кот­ни ав­то­ма­тов. Эта ти­ши­на пу­га­ет. Ведь мы при­вык­ли по стрель­бе опре­де­лять, где на­хо­дит­ся враг. А эта не­ожи­дан­ная ти­ши­на, с од­ной сто­ро­ны, пу­га­ет, с дру­гой — ма­нит от бо­ло­та в лес. Из Се­мёнов­ки по­слы­ша­лись гор­ла­с­тые не­мец­кие пес­ни и писк гар­мо­ни­ки.

Вы­хо­дим из бо­ло­та в лес. Солн­це на­чи­на­ет при­ят­но со­гре­вать воз­дух. Так хо­чет­ся ото­греть­ся и уснуть. Ус­та­лость бе­рёт своё. Мо­ро­зов по­шёл на опуш­ку ле­са раз­ве­дать, от­ку­да до­но­сит­ся люд­ская речь, а я под дуб­ка­ми в по­сад­ке лёг, под­ста­вив спи­ну солн­цу. Сра­зу по­чувст­во­вал теп­ло и креп­ко за­снул. Про­снул­ся от сол­неч­но­го лу­чи­ка, пля­шу­ще­го по ли­цу. По­нял, что про­спал да­ле­ко за обе­ден­ное вре­мя дня. Ря­дом спит креп­ким сном Мо­ро­зов. Я уже спо­кой­но устро­ил­ся ря­дом на под­клад­ке его рас­стёг­ну­то­го паль­то. Гре­юсь на сол­ныш­ке. По­вер­нул­ся и уви­дел в тра­ве ужа. Не­воль­но по­за­ви­до­вал ему. Он у се­бя до­ма. Сыт и гре­ет­ся на солн­це, сколь­ко ему хо­чет­ся. Мы же в ле­су, не при­спо­соб­лен­ные к об­ра­зу жиз­ни ди­ких жи­вот­ных, ис­пы­ты­ва­ем страш­ные ли­ше­ния и пре­сле­до­ва­ния от та­ких же, ка­за­лось бы, как мы, лю­дей. Толь­ко они буд­то из да­лёко­го про­ш­ло­го, о ко­то­ром мы зна­ем толь­ко по кни­гам. В при­клю­чен­чес­ких ро­ма­нах и сказ­ках, ко­то­рые чи­тал в дет­ст­ве и юнос­ти, лю­ди, на­зы­ва­ю­щие се­бя ци­ви­ли­зо­ван­ны­ми, так вот охо­ти­лись за ди­ка­ря­ми. За­хва­ты­ва­ли их в плен и пре­вра­ща­ли в ра­бов.

Те­перь у ме­ня про­па­ло вся­кое со­мне­ние в том, что всё, из­вест­ное из ис­то­рии о пер­во­быт­ных лю­дях, бы­ло имен­но так, как это опи­сы­ва­ет­ся в ли­те­ра­ту­ре. Как факт все эти эле­мен­ты ещё жи­вут в ка­пи­та­лис­ти­чес­ком об­щест­ве, и толь­ко но­вая выс­шая сту­пень раз­ви­тия че­ло­ве­чес­ко­го об­щест­ва, со­вет­ская власть, по­ло­жит ко­нец вся­ким уни­же­ни­ям, истреб­ле­нию лю­дей и охо­те на них, как на ди­ка­рей и ра­бов.

Бу­жу Мо­ро­зо­ва, и он мне рас­ска­зы­ва­ет, что тот го­вор, что мы услы­ша­ли в ле­су, был раз­го­во­ром двух ста­ри­ков из Бе­ре­за­ни. Их ха­ты сго­ре­ли во вре­мя бо­ёв. А в лес они при­шли, что­бы на­ко­сить на по­ля­нах се­на для зем­ля­нок. Они да­ли Мо­ро­зо­ву ку­сок хле­ба и обе­ща­ли ве­че­ром при­нес­ти нам граж­дан­скую одеж­ду. Ска­за­ли, что се­год­ня вос­кре­сенье, нем­цы гу­ля­ют, их в Бе­ре­за­ни пол­но, а лес по-преж­не­му оцеп­лен со всех сто­рон. На вос­ток мно­го про­шло не­мец­ких вой­ск, ар­тил­ле­рии и тан­ков. Нем­цы гор­до за­яв­ля­ют, что идут на «Мóсква», «Ста­лин ка­пут» и так да­лее. Ко­неч­но, с од­ной сто­ро­ны, об­ра­до­ва­лись та­кой пер­вой встре­че с мест­ным на­се­ле­ни­ем, с дру­гой — ста­ло боль­но от из­вес­тия, что нем­цы идут впе­рёд, а нас, вид­но по все­му, хо­тят всех истре­бить в этом ле­су.

Жда­ли ве­че­ром ста­ри­ков, но они не при­шли. По­де­ли­ли их хлеб и съели. Та­ко­го ду­шис­то­го и вкус­но­го хле­ба я ещё ни­ког­да не ел.

На ночь сно­ва про­бра­лись в свою но­ру. Вы­бро­си­ли на­мок­шее се­но и устла­ли све­жим, су­хим. За­ме­ти­ли, что танк ночью уже не пат­ру­ли­ру­ет во­круг ле­са. Сна­ча­ла ре­ши­ли, что это толь­ко в вос­кре­сенье он от­ды­ха­ет, но танк не гу­дел и в по­сле­ду­ю­щие дни. Зна­чит, нем­цы во­об­ще сня­ли это его пат­ру­ли­ро­ва­ние.

Лю­дей в ле­су ста­но­вит­ся всё мень­ше. Сна­ча­ла раз­би­лись все на груп­пы, а по­том во­об­ще ста­ли ис­че­зать. Ку­да лю­ди де­ва­ют­ся — ни по­нять, ни раз­ве­дать не мо­жем. Нем­цы та­кие пред­при­ня­ли хит­рые дейст­вия по от­но­ше­нию к нам, лес­ным жи­те­лям, что мы ста­ли друг дру­га бо­ять­ся, сво­их ста­ли опа­сать­ся. А де­ло вот в чём. Вот что нем­цы при­ду­ма­ли. Ви­дя, что об­ла­вы не­эф­фек­тив­ны, они ста­ли оде­вать­ся так же, как мы, и про­ни­кать вглубь ле­са не­боль­ши­ми груп­па­ми. Вы­сле­див груп­пу окру­жен­цев, они под­хо­ди­ли к ним вплот­ную и в упор рас­стре­ли­ва­ли. За не­сколь­ко дней, по­ка мы не рас­ку­си­ли, в чём де­ло, лес ока­зал­ся прос­то за­ва­лен тру­па­ми.

Твёр­до ре­ши­ли лю­бой це­ной вы­рвать­ся из ле­са и ухо­дить. Ко­ни, пред­став­ля­ю­щие для нас ос­нов­ные за­па­сы пи­щи, бы­ли уже на ис­хо­де. За де­сять дней съели поч­ти всех ло­ша­дей, оста­лось не боль­ше пя­ти штук. Ста­ло яс­но, что че­рез па­ру дней нач­нём го­ло­дать. Как на­зло, но­чи вы­да­лись лун­ные, очень не­удоб­ные для не­за­мет­но­го пе­ре­дви­же­ния по по­лям.

На­ча­ли го­то­вить­ся к ре­ши­тель­ным дейст­ви­ям. Про­кра­лись по бе­ре­гу реч­ки по­бли­же к по­лю, за ко­то­рым Бе­ре­зань, что­бы в би­нокль раз­гля­деть мест­ность, за­ра­нее вы­брать на­прав­ле­ние.

Вдруг услы­ша­ли впе­ре­ди го­вор лю­дей. При­слу­шав­шись, разо­бра­ли от­дель­ные фра­зы на рус­ском язы­ке. Вы­де­лял­ся го­лос жен­щи­ны. Ос­то­рож­но про­би­ра­ем­ся че­рез за­рос­ли. Ви­дим, на бе­ре­гу, вы­брав су­хой бу­го­рок в ка­мы­шах, при­та­и­лись семь че­ло­век крас­но­ар­мей­цев. Сре­ди них — мед­сест­ра и лей­те­нант-ар­тил­ле­рист, ра­нен­ный в ру­ку.

Вы­шли к ним и за­го­во­ри­ли. Ока­за­лось, что эта груп­па окру­жен­цев на­хо­дит­ся здесь в те­че­ние вось­ми дней. За­гна­ны они сю­да бы­ли во вре­мя об­ла­вы, и боль­ше не вы­хо­ди­ли из бо­ло­та. Два дня ни­че­го не ели, по­том один из них ночью про­брал­ся в по­ле и при­нёс две кор­мо­вые тык­вы, ко­то­ры­ми они все се­ме­ро пи­та­лись в те­че­ние че­ты­рёх дней. По­след­ние два дня они едят вдо­воль кар­то­фель, ко­то­рый ночью один из крас­но­ар­мей­цев-храб­ре­цов их груп­пы вы­ка­пы­ва­ет бук­валь­но под но­сом у нем­цев. Нам по­нра­ви­лась эта идея, и мы ре­ши­ли этой ночью во что бы то ни ста­ло на­ко­пать кар­то­фе­ля. В свою оче­редь рас­ска­за­ли то­ва­ри­щам, что мы пи­та­лись ко­ни­ной, и что бу­дет го­раз­до без­опас­нее хо­дить в лес за мя­сом, чем в по­ле за кар­то­фе­лем. Им по­нра­ви­лось на­ше пред­ло­же­ние до­ждать­ся, ког­да убьют ло­шадь, и пой­ти за мя­сом в лес.

Пос­ле это­го вы­бра­лись мы на край бо­ло­та, рас­смот­ре­ли в би­нокль мест­ность и на­ме­ти­ли се­бе путь, по ко­то­ро­му бу­дем ночью про­ры­вать­ся. На­ши но­вые еди­но­мыш­лен­ни­ки то­же ре­ши­ли в эту ночь ухо­дить.

Воз­вра­ти­лись мы в лес, сва­ри­ли ко­ни­ны и ста­ли ждать, ког­да стем­не­ет, а за­од­но от­дох­нуть и на­брать­ся сил пе­ред ре­ши­тель­ны­ми дейст­ви­я­ми.

Ког­да мы за­стре­ли­ли ло­шадь, на вы­стрел при­шёл один из тех се­ми крас­но­ар­мей­цев, что мы встре­ти­ли на бе­ре­гу ре­ки. При­шёл, что­бы по­лу­чить, как мы пред­ла­га­ли, мя­со. Он так об­ра­до­вал­ся, что стал ре­зать ко­ни­ну мел­ки­ми ку­соч­ка­ми и есть мя­со сы­рым. При этом спра­ши­ва­ет нас, не слу­чит­ся ли с ним от это­го че­го-ни­будь пло­хо­го.

Этой ночью на­ши но­вые друзья по не­счастью, крас­но­ар­мей­цы, ушли из ле­са, а мы за­ня­ли их мес­то, как ис­ход­ное.

Ча­са в че­ты­ре ут­ра мы с Мо­ро­зо­вым, так же под но­сом у не­мец­ко­го до­зо­ра, на­ко­па­ли кар­то­фе­ля, что­бы сва­рить се­бе его на до­ро­гу.

Фак­ти­чес­ки весь сле­ду­ю­щий день 4 ок­тяб­ря 1941 го­да за­ни­ма­лись вар­кой кар­то­фе­ля. Мно­гие с за­вистью на нас гля­де­ли. Двух окру­жен­цев, ко­то­рые бук­валь­но еле дви­га­лись от го­ло­да, вдо­воль на­кор­ми­ли ва­рё­ной кар­тош­кой. Осталь­ным рас­ска­за­ли, где кар­то­фель­ное по­ле и ка­ким об­ра­зом ночью мож­но её на­ко­пать.
 

 Про­дол­же­ние сле­ду­ет

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru