Отдел прозы

Эдуард Сашко

Молчальники

* *

…они ста­но­ви­лись мол­чаль­ни­ка­ми. Они не мог­ли про­из­нес­ти ни сло­ва, их гу­бы бы­ли стя­ну­ты нитью. Каж­дая их по­пыт­ка рас­крыть рот, да­же улыб­нуть­ся, ста­но­ви­лась на­сто­я­щей пыт­кой.

Пер­вые мол­чаль­ни­ки, вско­ре пос­ле объ­яв­ле­ния обе­та, уми­ра­ли от го­ло­да. По­ка не по­явил­ся пер­вый из тех, кто на­чал пи­тать­ся сло­ва­ми. Он их клал на язык, дол­го сма­ко­вал, а по­том про­гла­ты­вал. Со вре­ме­нем слов ста­ло не хва­тать. Тог­да мо­нах на­чал при­ду­мы­вать сло­ва: он их за­пи­сы­вал на бу­ма­ге и за­пи­си от­да­вал на­став­ни­кам. Те сло­ва, ко­то­рые при­жи­ва­лись, он впо­следст­вии съедал. По­том он стал изо­бре­тать но­вые ве­щи, да­вал им на­зва­ния и по­сту­пал так же, как и с при­ду­ман­ны­ми сло­ва­ми.

Так в мо­на­с­ты­ре по­яви­лись мол­чаль­ни­ки-ре­мес­лен­ни­ки. Ре­мес­лен­ни­ки жи­ли уже не в Мо­на­с­ты­ре, а в со­ору­жен­ной при нём Мас­тер­ской. Под ру­ко­водст­вом мо­на­ха-изо­бре­та­те­ля они за­ни­ма­лись ре­мес­лом для то­го, что­бы вы­жить. Ког­да их пред­шест­вен­ник боль­ше ни­че­го не смог при­ду­мать, он съел, на­пи­сав на бу­ма­ге, по­след­нее, что у не­го бы­ло, — своё имя, и тут же умер. По­это­му име­ни то­го мо­на­ха ни­кто не пом­нит.

По­сле­до­ва­те­ли то­го мо­на­ха то­же ели сло­ва. Но, в от­ли­чие от не­го, но­вых слов не при­ду­мы­ва­ли. Они учи­ли сна­ча­ла сло­ва, а по­том и це­лые язы­ки дру­гих на­ро­дов. Сна­ча­ла они изу­ча­ли сло­ва и съеда­ли их, но по­том ста­ли за­па­сать­ся язы­ка­ми, как в ми­ру за­па­са­лись про­ви­зи­ей, — мол­чаль­ни­ки за­пи­сы­ва­ли ино­стран­ные сло­ва, со­став­ля­ли сло­ва­ри. Они со­став­ля­ли сло­ва­ри род­но­го, чу­жих и при­ду­ман­ных язы­ков, так что со вре­ме­нем Мас­тер­ская ре­мес­лен­ни­ков ста­ла ещё и на­уч­ным цент­ром.

Мол­чаль­ни­ки, про­вед­шие в мо­на­с­ты­ре бо­лее двад­ца­ти лет и изу­чив­шие мно­жест­во слов сво­е­го и чу­жих язы­ков, мог­ли пой­ти в мир. За те двад­цать лет ме­нял­ся язык: по­яв­ля­лись но­вые сло­ва, за ко­то­ры­ми и шли мол­чаль­ни­ки. Они бра­ли в до­ро­гу сло­ва­ри и чи­с­тые ли­с­ты, и ухо­ди­ли.

Мол­чаль­ни­ки за­пи­сы­ва­ли все не­зна­ко­мые им сло­ва, будь то но­вые сло­ва или сло­ва, ко­то­рые жи­ли толь­ко в не­ко­то­рых се­ле­ни­ях или го­ро­дах. По­рою стран­ни­ки со­би­ра­ли це­лые язы­ки, за что им от­да­ва­ли са­мое луч­шее в этом язы­ке — на­зва­ние язы­ка, на­ро­да или про­фес­сии. По воз­вра­ще­нии мо­на­хи от­да­ва­ли свои за­пи­си на со­став­ле­ние но­вых сло­ва­рей. Сна­ча­ла пе­ре­пис­чи­ка­ми бы­ли мо­на­хи из чис­ла са­мых креп­ких, ко­то­рые не со­блаз­ни­лись бы та­ким ко­ли­чест­вом но­вых слов. Прав­да, бы­ва­ли слу­чаи, ког­да и им из­ме­ня­ла вы­держ­ка. Та­ких пе­ре­пис­чи­ков на­ка­зы­ва­ли: за­став­ля­ли съедать часть сво­е­го име­ни, от­че­го те ста­но­ви­лись не­из­ле­чи­мо боль­ны­ми и, спус­тя дни, ме­ся­цы, а то и го­ды, уми­ра­ли от мук. На мо­ги­лах та­ких мо­на­хов пи­са­ли остат­ки их имён, что счи­та­лось по­зо­ром. В ис­то­рии Мо­на­с­ты­ря, прав­да, упо­ми­на­ет­ся один мо­нах, ко­то­рый, съев часть сво­е­го име­ни, остал­ся жив. Умер он че­рез мно­го лет в Биб­лио­те­ке со сло­ва­рём в ру­ках.

Впо­следст­вии пе­ре­пис­чи­ка­ми при­гла­ша­ли мир­ских лю­дей, ко­то­рые не по­ни­ма­ли цен­нос­ти слов и язы­ка.

Мно­гие хо­те­ли по­бы­вать в оби­те­ли мол­чаль­ни­ков. Раз в год, в день смер­ти пер­во­го мол­чаль­ни­ка, на­чав­ше­го есть сло­ва, в оби­тель пус­ка­ли лю­бо­пыт­ст­ву­ю­щих. Что­бы прой­ти в Мо­на­с­тырь, они долж­ны бы­ли при­нес­ти но­вое сло­во, на­пи­сан­ное на бу­ма­ге. В Мо­на­с­ты­ре по­чёт­ным гос­тям пре­под­но­си­ли луч­шие сло­ва, на­пи­сан­ные кал­ли­гра­фи­чес­ким по­чер­ком, их учи­ли есть сло­ва, сма­ко­вать каж­дую бук­ву, каж­дый звук.

Ког­да Мо­на­с­тырь оса­ди­ли во­инст­ву­ю­щие при­шель­цы, его за­щи­ща­ли не толь­ко мо­на­хи, но и те, кто хоть раз по­бы­вал там. Они по­ни­ма­ли, что, если враг за­вла­де­ет Мо­на­с­ты­рём, он за­вла­де­ет и ими — их куль­ту­рой, их зна­ни­я­ми.

Во вре­мя оса­ды не­ко­то­рые мо­на­хи скры­ва­лись в Биб­лио­те­ке. Они зна­ли, как ве­ли­ко бы­ло же­ла­ние вра­га за­по­лу­чить то, что мол­чаль­ни­ки со­би­ра­ли ве­ка­ми. От­шель­ни­ки со­бра­ли все свои за­пи­си, сло­ва­ри, кни­ги…

Ког­да пал по­след­ний за­щит­ник и за­хват­чи­ки во­шли в Мо­на­с­тырь, то они об­на­ру­жи­ли мёрт­вые те­ла мол­чаль­ни­ков. У не­ко­то­рых мо­на­хов, ле­жав­ших на по­лу и тя­же­ло ды­шав­ших, ещё вид­не­лись на гу­бах остат­ки имён. А на по­лу ва­ля­лись раз­бро­сан­ные кни­ги, рас­крыв ко­то­рые, за­хват­чи­ки уви­де­ли лишь чи­с­тые бе­лые ли­с­ты.



* *

В Мо­на­с­ты­ре его при­ня­ли как всех, кто при­хо­дил из ми­ра, — с опас­кой и не­до­ве­ри­ем. Име­ни его ни­кто не знал, по­это­му, ког­да рас­ска­зы­ва­ли о нём, то го­во­ри­ли прос­то «тот, кто остал­ся жив». Он ни с кем не об­щал­ся, всех сто­ро­нил­ся. Пер­вое вре­мя он час­то смот­рел то на ча­сы, что сде­лал ему один ча­сов­щик, же­лая узнать, сколь­ко вре­ме­ни ему ещё оста­лось, то за во­ро­та Мо­на­с­ты­ря, как буд­то ко­го-то ждал. Если он слы­шал, что кто-то едет, то ста­рал­ся уеди­нить­ся в сво­ей келье, по­ка гос­ти не по­ки­нут Мо­на­с­ты­ря. Слов­но бо­ясь ска­зать что-то лиш­нее, он по­се­лил­ся у мол­чаль­ни­ков и дал обет мол­ча­ния.

У мол­чаль­ни­ков он стал спо­кой­нее. Их тер­ри­то­рия бы­ла за­кры­той для ми­рян. Толь­ко раз в год сю­да при­бы­ва­ли гос­ти, но их он уже не бо­ял­ся, по­то­му что тут на ино­ков вни­ма­ния не об­ра­ща­ли, всех ин­те­ре­со­ва­ла Биб­лио­те­ка. Да и сам он из­ме­нил­ся внеш­не, так что узнать его бы­ло труд­но.

Сна­ча­ла он ра­бо­тал в Мас­тер­ской. Там он на­учил­ся есть сло­ва. Он узна­вал, при­жи­лось ли его изо­бре­те­ние, по то­му, как се­бя чувст­во­вал пос­ле съеде­ния сло­ва: если оно не при­жи­ва­лось, то он чувст­во­вал, как го­лод уси­ли­вал­ся.

Од­наж­ды у од­но­го мол­чаль­ни­ка он за­ме­тил на гру­ди горб. Этот горб ме­шал мол­чаль­ни­ку ды­шать, он да­вил его из­нут­ри. Под одеж­дой он был прак­ти­чес­ки не­за­ме­тен. Он за­ме­тил его, ког­да они ку­па­лись в ре­ке. Это вер­ну­ло его в про­ш­лое, из ко­то­ро­го он бе­жал, от ко­то­ро­го скры­вал­ся в Мо­на­с­ты­ре. Ка­за­лось, оно его на­стиг­ло, вста­ло ря­дом с ним, ста­ло его тенью.

Он сно­ва стал не­спо­кой­ным, на­чал из­бе­гать мол­чаль­ни­ка с гор­бом на гру­ди. Ему ка­за­лось, что про­ш­лое пре­сле­ду­ет его. Час­то в снах он ви­дел жен­щи­ну. Че­рез ок­на сво­ей гор­дос­ти она ка­за­лась ему кра­си­вой. Но ког­да он смот­рел на неё без этих окон, он ви­дел её та­кой, ка­кая она бы­ла на са­мом де­ле. Иног­да, ког­да она под­хо­ди­ла к не­му слиш­ком близ­ко, он кри­чал во сне. Ут­ром он про­сы­пал­ся с разо­рван­ны­ми нит­ка­ми гу­ба­ми.

Од­наж­ды, ра­бо­тая в Мас­тер­ской, он за­ме­тил су­ма­то­ху сре­ди мол­чаль­ни­ков — все вы­бе­га­ли во двор, что-то по­ка­зы­вая друг дру­гу ру­ка­ми. Он по­бе­жал во двор, как и все. Во дво­ре на зем­ле ле­жал мо­нах с гор­бом на гру­ди, он за­ды­хал­ся, и от уси­лий на­брать в грудь воз­ду­ха по­рвал гу­бы. Тог­да «тот, кто остал­ся жив» вспо­рол ему но­жом грудь, как де­лал это, уби­вая, не­од­но­крат­но. Из гру­ди мол­чаль­ни­ка вы­рвал­ся стон и все чувст­ва. У ног мо­на­хов на зем­ле ле­жа­ли злость, ра­дость, го­ре, не­до­вольст­во, неж­ность, лю­бовь — всё, что тот мол­чаль­ник за всю свою жизнь не вы­ска­зал.



Мол­чаль­ник остал­ся жив, ему по­лег­ча­ло. Он знал, что рань­ше его уби­ли та­ким спо­со­бом, толь­ко тог­да он был стар­ше, но ру­ку он узнал. Вско­ре он по­про­сил раз­ре­ше­ния уй­ти из Мо­на­с­ты­ря, и его от­пус­ти­ли, ве­лев от­дать все сло­ва, ко­то­рые он по­лу­чил в Мо­на­с­ты­ре. Это был единст­вен­ный слу­чай, ког­да из Мо­на­с­ты­ря ушёл инок. И в Мо­на­с­ты­ре с тех пор каж­дый, кто хо­тел дать обет мол­ча­ния, дол­жен был вы­ска­зать всё, что но­сил в се­бе.

Ког­да у не­го спро­си­ли, от­ку­да он знал, что на­до сде­лать, «тот, кто остал­ся жив» на­пи­сал на бу­ма­ге, что уже встре­чал­ся с та­ким слу­ча­ем. За­но­ся нож, он вспом­нил, как убил од­но­го ста­ри­ка. У то­го из гру­ди то­же вы­рва­лись все чувст­ва.

Уви­дев, ка­кой по­черк у «то­го, кто остал­ся жив», его сде­ла­ли пе­ре­пис­чи­ком в Биб­лио­те­ке. Его ра­бо­той бы­ли до­воль­ны, он не съел ни од­но­го сло­ва, пред­на­зна­чен­но­го для сло­ва­рей.



Но ког­да он пе­ре­пи­сы­вал сло­ва, ко­то­рые це­ли­ком со­сто­я­ли из боль­ших букв, од­но сло­во са­мо ока­за­лось у не­го на язы­ке. Оно ему по­ка­за­лось зна­ко­мым — он съел его. Оно бы­ло очень соч­ным и вы­зва­ло в па­мя­ти не­яс­ные теп­лые вос­по­ми­на­ния. Он по­смот­рел в за­пи­си. Это бы­ло сло­во «дом».

Ког­да узна­ли, что он съел сло­во, его, в на­ка­за­ние, за­ста­ви­ли съесть часть име­ни. Он ждал му­че­ний, бо­ли, но ни­че­го не про­ис­хо­ди­ло. При­шед­шие его на­вес­тить мо­на­хи, не­до­уме­ва­ли: та­кое слу­чи­лось впер­вые. С тех пор его на­ча­ли на­зы­вать «тот, кто остал­ся жив».



В Мо­на­с­тырь он при­шёл, скры­ва­ясь от пра­во­су­дия, под чу­жим име­нем. Он пы­тал­ся вспом­нить, ка­кое имя бы­ло у не­го рань­ше. Их ока­за­лось мно­жест­во, так что он уже и не пом­нил, ка­кое бы­ло его собст­вен­ным. Ве­ро­ят­но, оно за­сох­ло от­то­го, что его не упо­треб­ля­ли, и ста­ло ма­лень­ким ко­моч­ком в даль­нем угол­ке па­мя­ти.

Сна­ча­ла он вспо­ми­нал имя, по­том пы­тал­ся вспом­нить, где и ког­да но­сил его, иног­да бы­ва­ло на­обо­рот. Но бы­ли слу­чаи, ког­да это бы­ло сде­лать труд­но, по­это­му он на­чал съедать свои име­на: по­на­ча­лу роб­ко, бо­ясь, что это имя мо­жет быть тем са­мым — ис­ко­мым, но по­том, из-за боль­шо­го ко­ли­чест­ва, он съедал свои име­на сме­ло, да­же не за­ду­мы­ва­ясь о них, не вспо­ми­ная, ког­да и как их по­лу­чил.

Со вре­ме­нем ему сно­ва до­ве­ри­ли пе­ре­пи­сы­вать то, что при­но­си­ли хо­до­ки. Пер­вая ру­ко­пись, за ко­то­рую он при­нял­ся, бы­ла та са­мая, в ко­то­рой он съел сло­во «дом». Он пе­ре­пи­сы­вал, и каж­дое сло­во это­го язы­ка бы­ло ему зна­ко­мым. Здесь все сло­ва бы­ли для не­го не фор­мой, а при­о­бре­ли со­дер­жа­ние и чувст­ва. Каж­дое сло­во он мог вдох­нуть или пред­ста­вить се­бе, что в нём есть…



«Тот, кто остал­ся жив» не­сколь­ко дней не вы­хо­дил из Биб­лио­те­ки. По при­бы­тии хо­до­ков, к не­му за­шли с но­вой пар­ти­ей слов. Он си­дел за сто­лом, его го­ло­ва ле­жа­ла на бу­ма­гах, ча­сы, сто­яв­шие тут же на сто­ле, бы­ли пу­с­ты. Его за­пи­си за­кан­чи­ва­лись в том мес­те, где го­во­рит­ся о ка­кой-то жен­щи­не, пре­крас­ной и не­кра­си­вой. По­след­нее сло­во, ко­то­рое долж­но бы­ло быть на­пи­са­но, бы­ло име­нем.



* *

У Веч­нос­ти, как толь­ко она об­ру­чи­лась со Вре­ме­нем, ро­ди­лось три до­че­ри — Про­ш­лое, На­сто­я­щее и Бу­ду­щее. Уже не­из­вест­но, кто из них стар­ше. Од­ни го­во­рят, что стар­шая Про­ш­лое, по­то­му что она древ­нее. Дру­гие — что На­сто­я­щее, по­то­му что, го­во­рят они, не будь её, не бы­ло бы ни Про­ш­ло­го, ни Бу­ду­ще­го. Третьи утверж­да­ют, что стар­ше всех Бу­ду­щее, ина­че нет смыс­ла по­яв­лять­ся Про­ш­ло­му и На­сто­я­ще­му.

Все три до­че­ри ра­но по­ки­ну­ли ро­ди­те­лей. Сна­ча­ла к лю­дям ушла На­сто­я­щее. Она бы­ла у всех. Ког­да лю­ди на­учи­лись ду­мать, на­де­ять­ся и бо­ять­ся, к ним при­шла Бу­ду­щее. Ког­да сре­ди лю­дей по­яви­лись муд­ре­цы, к ним пе­ре­бра­лась и Про­ш­лое.



Все три сест­ры бы­ли у каж­до­го че­ло­ве­ка, но со вре­ме­нем не­ко­то­рые лю­ди ли­ша­лись од­ной из них. У од­но­го бы­ли Про­ш­лое и На­сто­я­щее, но не бы­ло Бу­ду­ще­го, у дру­го­го бы­ли Бу­ду­щее и На­сто­я­щее, но не бы­ло Про­ш­ло­го, у треть­е­го бы­ли Про­ш­лое и Бу­ду­щее, но он столь­ко от­да­вал сил той или дру­гой сест­ре, что На­сто­я­щее уми­ра­ла, че­го че­ло­век не за­ме­чал или за­ме­чал, но толь­ко пе­ред смертью, ког­да у не­го оста­ва­лась толь­ко Про­ш­лое и бы­ла ис­чер­па­на Бу­ду­щее. Бы­ли и та­кие, у ко­го бы­ла толь­ко од­на из сес­тер.



Мно­гие на­ря­жа­ли сес­тёр в платья так, что тех по­том бы­ло не узнать — лю­ди де­ла­ли из них кра­са­виц или чу­до­вищ. Тог­да сёст­ры при­хо­ди­ли к тем лю­дям в снах и раз­де­ва­лись и по­ка­зы­ва­лись та­ки­ми, ка­ки­ми они бы­ли на са­мом де­ле. Мно­гие лю­ди это­го не вы­дер­жи­ва­ли и пы­та­лись бе­жать. Они ме­ня­ли одеж­ды, го­ро­да, стра­ны, име­на, язы­ки. И в тот мо­мент, ког­да им ка­за­лось, что они в без­опас­нос­ти, что у них нет Про­ш­ло­го, что у них но­вая На­сто­я­щее и по­яв­ля­ет­ся Бу­ду­щее, од­на из сес­тёр, ча­ще все­го та, от ко­то­рой от­ка­зы­ва­лись в пер­вую оче­редь — Про­ш­лое, — на­сти­га­ла бег­ле­ца.



* *

Он с дет­ст­ва знал, кем ему быть. Дав­но его отец из­да­ле­ка при­вёз боч­ку, пол­ную Вре­ме­ни. Отец раз­ли­вал Вре­мя в кув­ши­ны, круж­ки, скрин­ки, но оно не убы­ва­ло. Тог­да он на­чал де­лать ча­сы, в ко­то­рых тек­ло вре­мя. Это ре­мес­ло пе­ре­нял его сын. Вмес­те с этим ре­мес­лом отец пе­ре­дал ему и сек­рет, как сде­лать так, что­бы Вре­мя оста­но­ви­лось. Отец час­то смот­рел во Вре­мя, ви­дел во Вре­ме­ни лю­дей — их жиз­ни и их смер­ти, и по­нял, что этот сек­рет за­хо­тят узнать лю­ди. Уми­рая, он на­ка­зал сы­ну ни­ко­му не пе­ре­да­вать этот сек­рет, кро­ме сво­е­го сы­на, да и то если тот ре­шит быть ча­сов­щи­ком. Вмес­те с ре­мес­лом и сек­ре­том отец пе­ре­дал ему и своё про­зви­ще — Ча­сов­щик.

Бо­ясь про­бол­тать­ся, Ча­сов­щик всё боль­ше мол­чал. Да­же со сво­ей же­ной он го­во­рил ред­ко. Как толь­ко они по­же­ни­лись, она по­про­си­ла его сде­лать для неё не­сколь­ко ча­сов — для люб­ви, для не­на­вис­ти, для грус­ти, для ра­дос­ти и для дру­гих чувств. Он сде­лал, то, что она про­си­ла. Она по­ве­си­ла все ча­сы на сте­ну, и под каж­ды­ми скла­ды­ва­ла свои чувст­ва к Ча­сов­щи­ку. Ча­сов­щик ста­рел, на гру­ди у не­го по­явил­ся горб, а грудь же­ны на­обо­рот на­ча­ла сох­нуть, и ча­сы с чувст­ва­ми ра­бо­та­ли всё мед­лен­нее. Ча­сов­щик всё мол­чал, и же­не бы­ло не­чем за­пол­нить свою грудь, что­бы сно­ва ска­зать ему о сво­ей люб­ви.

Ког­да оста­но­ви­лись по­след­ние ча­сы и из них вы­тек­ло вре­мя, она умер­ла, ше­ве­ля гу­ба­ми, слов­но же­лая что-то ска­зать.



К Ча­сов­щи­ку шёл тот, к ко­му вот уже дол­гое вре­мя при­хо­ди­ла во снах Бу­ду­щее, и он знал, что, ког­да он где-ни­будь оста­но­вит­ся, его на­стиг­нет и Про­ш­лое. Он шёл к Ча­сов­щи­ку, что­бы оста­но­вить вре­мя, и тог­да, как он ду­мал, Про­ш­лое и Бу­ду­щее не най­дут к не­му до­ро­ги.



В де­рев­не он по­ка­зал­ся стран­ным, по­то­му что ког­да го­во­рил, то ши­ро­ко рас­кры­вал рот, как буд­то раз­го­ва­ри­вал сло­ва­ми, со­сто­я­щи­ми из боль­ших букв. Он ска­зал, что хо­чет за­ка­зать ча­сы со сво­им вре­ме­нем, и его про­ве­ли к ста­ри­ку с гор­бом на гру­ди. Тот, тя­же­ло ды­ша, взял­ся за ра­бо­ту.

При­ше­лец ждал и ду­мал, как ему сде­лать то, для че­го он сю­да при­шёл. Че­рез не­сколь­ко дней лю­ди со­бра­лись у до­ма Ча­сов­щи­ка, что­бы, как всег­да, по­смот­реть на но­вые ча­сы. Ча­сов­щик вы­шел, про­тя­нул не­зна­ком­цу ча­сы и, за­ды­ха­ясь, упал. Ча­сов­щик хри­пел и дер­жал­ся за гор­ло. К Ча­сов­щи­ку по­до­шёл при­шед­ший за ча­са­ми и вспо­рол ему но­жом грудь. Он ду­мал, что в гор­бу тот хра­нит нуж­ный ему сек­рет, но очень уди­вил­ся, уви­дев, что из неё вы­сы­па­лось.



* *

Их го­ро­да и зем­ли рос­ли и раз­ви­ва­лись. Они ста­но­ви­лись сна­ча­ла ум­нее, по­том ос­то­рож­нее и, на­ко­нец, не­на­сыт­нее. И вот, ре­шив, что хва­тит рас­ти вверх и на­до рас­ти вширь, они со­бра­ли мо­гу­чее вой­ско, что­бы за­во­е­вать зем­ли и го­ро­да, что они зна­ли и о ко­то­рых толь­ко слы­ша­ли.



Од­ни го­ро­да они бра­ли си­лой, дру­гие хит­ростью и ко­вар­ст­вом, третьи, ви­дя си­лу вой­ска, сда­ва­лись са­ми. Но бы­ли та­кие го­ро­да, к ко­то­рым нуж­но бы­ло под­би­рать клю­чи. Ар­мия ис­ка­ла и на­хо­ди­ла: жизнь, зо­ло­то, власть, сво­бо­да, еда, во­да… Но к не­ко­то­рым го­ро­дам не под­хо­ди­ли и эти клю­чи. Да­же если они и вхо­ди­ли в та­кой го­род, то го­род этот был мёртв: жить в нём бы­ло не­воз­мож­но, а зем­ли его ни­че­го не ро­ди­ли.

Од­наж­ды вой­ско оста­но­ви­лось у оче­ред­но­го та­ко­го го­ро­да. Ни­что не мог­ло от­крыть во­ро­та — ни си­ла осаж­дав­ших, ни сла­бос­ти обо­ро­няв­ших­ся. Тог­да тот, кто ещё ста­но­вил­ся ум­нее, по­про­сил при­вес­ти че­ло­ве­ка из осаж­дён­но­го го­ро­да. Ему при­ве­ли та­ко­го, и тот на­чал учить язык той зем­ли. Вы­учив язык, он на­шёл в нём важ­ные сло­ва и узнал, что они для мест­ных жи­те­лей зна­чи­ли. Это и бы­ли клю­чи к го­ро­ду.

За­хва­тив го­род, пред­во­ди­тель при­звал к се­бе по­до­брав­ше­го клю­чи, на­гра­дил его и сде­лал сво­им со­вет­ни­ком. Что­бы вся­кий раз не сто­ять ме­ся­ца­ми у стен, у нас долж­ны быть клю­чи уже при под­хо­де к но­во­му го­ро­ду, го­во­рил тот, и рас­ска­зал пред­во­ди­те­лю о Мо­на­с­ты­ре, в ко­то­ром со­би­ра­ют сло­ва и язы­ки, и что, изу­чив эти язы­ки, они смо­гут по­до­брать клю­чи к лю­бо­му го­ро­ду.



Мо­на­с­тырь ока­зал­ся не­при­сту­пен, как го­род, с той лишь раз­ни­цей, что вы­учить язык Мо­на­с­ты­ря бы­ло не­воз­мож­но, по­то­му что мо­на­хи бы­ли из раз­ных мест и боль­шинст­во из них бы­ли мол­чаль­ни­ка­ми. Что­бы вы­учить язык Мо­на­с­ты­ря, на­до бы­ло вы­учить­ся мол­ча­нию, а столь­ко ждать за­хват­чи­ки не хо­те­ли и не мог­ли.

Вой­ско при­сту­пи­ло к оса­де. Вре­мя то тя­ну­лось, то тек­ло, то ле­те­ло. Мо­на­хи то же­ва­ли его, то за­пи­ва­ли им сло­ва, то за­во­ро­жён­но сле­ди­ли за его по­лётом.



Во вре­мя оса­ды из Мо­на­с­ты­ря не до­но­си­лось ни од­но­го зву­ка. Ког­да пал по­след­ний за­щит­ник и они во­шли в мо­на­с­тырь, то об­на­ру­жи­ли мёрт­вые те­ла мол­чаль­ни­ков. У не­ко­то­рых мо­на­хов, ле­жав­ших на по­лу и тя­же­ло ды­шав­ших, ещё сте­ка­ли с губ остат­ки имён. А на по­лу ле­жа­ли раз­бро­сан­ные кни­ги с чи­с­ты­ми бе­лы­ми лис­та­ми. Уви­дев всё это, пред­во­ди­тель раз­вер­нул вой­ско и вер­нул­ся до­мой.



* *

Дав­ным-дав­но из-под зем­ли би­ло клю­чом Вре­мя. Оно сте­ка­ло с гор и впа­да­ло в ре­ки, не­слось к мо­рям и рас­тво­ря­лось в них. Ря­дом с ис­точ­ни­ком жи­ли лю­ди. Они пи­ли во­ду Вре­ме­ни, ку­па­лись в нём — од­ни ста­но­ви­лись стар­ше, дру­гие мо­ло­же, од­ни ря­дом с ним уми­ра­ли, дру­гие рож­да­лись за­но­во.

Од­наж­ды кто-то взгля­нул в гладь за­сто­яв­ше­го­ся Вре­ме­ни и уви­дел в нём дру­гих лю­дей — их Про­ш­лое, их На­сто­я­щее, их Бу­ду­щее. Он рас­ска­зал об этом тем, ко­го ви­дел во Вре­ме­ни.



От­крыв та­кую тай­ну, лю­ди на­ча­ли час­то смот­реть в гладь. Со сво­им зна­ни­ем они ухо­ди­ли да­ле­ко от сво­их до­мов и рас­ска­зы­ва­ли то, что ви­де­ли. Но ско­ро они по­ня­ли, что то, что они ви­дят, не всег­да при­но­си­ло счастье. Они и са­ми пе­ре­ста­ли ра­до­вать­ся жиз­ни, по­то­му что мно­гое зна­ли на­пе­ред. Они ре­ши­ли уй­ти да­ле­ко от ис­точ­ни­ка и боль­ше ни­ко­му не рас­ска­зы­вать о том, что в нём ви­де­ли.

Сна­ча­ла ушли те, у ко­го бы­ли жен­щи­ны и де­ти, что­бы под­го­то­вить но­вое мес­то для жилья. По­том по­тя­ну­лись ста­ри­ки, что­бы прий­ти на го­то­вое к жиз­ни и смер­ти мес­то. И по­след­ни­ми по­шли муж­чи­ны, по­те­ряв­шие всех. В до­ро­ге муж­чи­ны ре­ши­ли свер­нуть с пу­ти, по ко­то­рой ушли их со­ро­ди­чи.

При­дя ту­да, где, как они ду­ма­ли, кон­ча­лась Зем­ля, они по­стро­и­ли Мо­на­с­тырь и ста­ли в нём жить. А что­бы не рас­ска­зать то­го, что они ви­де­ли, мно­гие да­ли обет мол­ча­ния. С этих пор они ста­но­ви­лись мол­чаль­ни­ка­ми. Они не мог­ли про­из­нес­ти ни сло­ва, их гу­бы бы­ли стя­ну­ты ни­тя­ми. Каж­дая по­пыт­ка рас­крыть рот, да­же улыб­нуть­ся, ста­но­ви­лась пыт­кой…



* *

…они ста­но­ви­лись мол­чаль­ни­ка­ми. Они не мог­ли про­из­нес­ти ни сло­ва, их гу­бы бы­ли стя­ну­ты ни­тя­ми. Каж­дая их по­пыт­ка рас­крыть рот, да­же улыб­нуть­ся, ста­но­ви­лась пыт­кой.



Пер­вые мол­чаль­ни­ки вско­ре пос­ле при­ня­тия обе­та умир­ли от го­ло­да. По­ка не по­явил­ся тот, кто мол­ча на­чал пи­тать­ся сло­ва­ми. Он их клал на язык, дол­го сма­ко­вал, а по­том про­гла­ты­вал. Со вре­ме­нем слов ста­ло не хва­тать. Тог­да мо­нах на­чал при­ду­мы­вать сло­ва: он их за­пи­сы­вал на бу­ма­ге и за­пи­си от­да­вал на­став­ни­кам. Те сло­ва, ко­то­рые при­жи­ва­лись, он впо­следст­вии съедал. По­том он стал изо­бре­тать но­вые ве­щи, да­вал им на­зва­ния и с на­зва­ни­я­ми по­сту­пал так же, как и с при­ду­ман­ны­ми сло­ва­ми.

Так в мо­на­с­ты­ре по­яви­лись мол­чаль­ни­ки-ре­мес­лен­ни­ки. Ре­мес­лен­ни­ки жи­ли уже не в Мо­на­с­ты­ре, а в со­ору­жён­ной при нём Мас­тер­ской. Под ру­ко­водст­вом мо­на­ха-изо­бре­та­те­ля они за­ни­ма­лись ре­мес­лом для то­го, что­бы вы­жить. Ког­да их на­став­ник боль­ше ни­че­го не смог при­ду­мать — ни но­вых слов, ни но­вых ве­щей, — он съел, на­пи­сав на бу­ма­ге, по­след­нее, что у не­го бы­ло, — своё имя, и тут же умер. По­это­му име­ни то­го мо­на­ха ни­кто не пом­нит.

По­сле­до­ва­те­ли мо­на­ха то­же ели сло­ва. Но, в от­ли­чие от не­го, но­вых не при­ду­мы­ва­ли. Они учи­ли от­дель­ные сло­ва, а по­том и це­лые язы­ки дру­гих на­ро­дов. Сна­ча­ла, изу­чив чу­жое на­ре­чие, они съеда­ли его, но по­том ста­ли за­па­сать­ся язы­ка­ми, как в ми­ру за­па­са­лись про­ви­зи­ей: мол­чаль­ни­ки за­пи­сы­ва­ли ино­стран­ные сло­ва и при­во­ди­ли их в по­ря­док. Они со­став­ля­ли сло­ва­ри род­но­го, чу­жих и при­ду­ман­ных язы­ков, так что со вре­ме­нем Мас­тер­ская ре­мес­лен­ни­ков ста­ла ещё и на­уч­ным цент­ром.

Мол­чаль­ни­ки, про­вед­шие в мо­на­с­ты­ре бо­лее двад­ца­ти лет и изу­чив­шие мно­жест­во слов сво­е­го и чу­жих язы­ков, мог­ли пой­ти в мир. За двад­цать лет их мол­ча­ния язык ме­нял­ся: по­яв­ля­лись но­вые сло­ва, за ко­то­ры­ми и шли мол­чаль­ни­ки. Они ухо­ди­ли, взяв в до­ро­гу сло­ва­ри и чи­с­тые ли­с­ты.

Мол­чаль­ни­ки за­пи­сы­ва­ли все не­зна­ко­мые им сло­ва — будь то но­вые или жи­ву­щие толь­ко в не­ко­то­рых се­ле­ни­ях и го­ро­дах. По­рою стран­ни­ки со­би­ра­ли це­лые на­ре­чия, за что им от­да­ва­ли са­мое луч­шее в язы­ке — его на­зва­ние, а так­же на­зва­ние на­ро­да или про­фес­сии.

По воз­вра­ще­нии пи­лиг­ри­мы пе­ре­да­ва­ли свои за­пи­си спи­са­те­лям для со­став­ле­ния но­вых сло­ва­рей. Сна­ча­ла пе­ре­пис­чи­ка­ми бы­ли мо­на­хи из чис­ла са­мых креп­ких, ко­то­рые не со­блаз­ни­лись бы та­ким ко­ли­чест­вом но­вых слов. Хо­тя бы­ва­ли слу­чаи, ког­да и им из­ме­ня­ла вы­держ­ка. Та­ких пе­ре­пис­чи­ков на­ка­зы­ва­ли: за­став­ля­ли съесть часть сво­е­го име­ни, от­че­го те ста­но­ви­лись не­из­ле­чи­мо боль­ны­ми и спус­тя дни, ме­ся­цы, а то и го­ды уми­ра­ли от мук. На мо­ги­лах та­ких мо­на­хов пи­са­ли остат­ки их имён, что счи­та­лось по­зо­ром. В ис­то­рии Мо­на­с­ты­ря, прав­да, упо­ми­на­ет­ся один мо­нах, ко­то­рый, съев пор­цию сво­е­го име­ни, остал­ся жив. Умер он че­рез мно­го лет в Биб­лио­те­ке со сло­ва­рём в ру­ках. Впо­следст­вии спи­са­те­ля­ми при­гла­ша­ли мир­ских лю­дей, ко­то­рые не по­ни­ма­ли цен­нос­ти слов и язы­ка.

Мно­гие хо­те­ли по­бы­вать в оби­те­ли мол­чаль­ни­ков. Раз в год, в день смер­ти пер­во­го мол­чаль­ни­ка, на­чав­ше­го есть сло­ва, в оби­тель пус­ка­ли по­се­ти­те­лей. Что­бы прой­ти в Мо­на­с­тырь, они долж­ны бы­ли при­нес­ти но­вое сло­во, на­пи­сан­ное на бу­ма­ге. В Мо­на­с­ты­ре по­чёт­ным гос­тям пре­под­но­си­ли луч­шие сло­ва, на­пи­сан­ные кал­ли­гра­фи­чес­ким по­чер­ком, учи­ли сма­ко­вать каж­дую бук­ву, рас­ка­ты­вать на язы­ке каж­дый звук.



Ког­да Мо­на­с­тырь оса­ди­ли во­инст­ву­ю­щие при­шель­цы, его за­щи­ща­ли не толь­ко мо­на­хи, но и те, кто хоть раз по­бы­вал там. Они по­ни­ма­ли, что, если враг за­вла­де­ет оби­телью, он за­вла­де­ет и ими — их куль­ту­рой, их зна­ни­я­ми.

Во вре­мя оса­ды не­ко­то­рые мо­на­хи скры­лись в Биб­лио­те­ке. Они зна­ли, как ве­ли­ко же­ла­ние вра­га за­по­лу­чить то, что мол­чаль­ни­ки со­би­ра­ли ве­ка­ми. Мол­чаль­ни­ки со­бра­ли все свои за­пи­си, сло­ва­ри, кни­ги… Ког­да пал по­след­ний за­щит­ник и за­хват­чи­ки во­шли в Мо­на­с­тырь, то они об­на­ру­жи­ли мёрт­вые те­ла мол­чаль­ни­ков. На гу­бах тех, ко­то­рые бы­ли ещё жи­вы, ле­жа­ли на по­лу и тя­же­ло ды­ша­ли, вид­не­лись остат­ки их имён. А на по­лу ле­жа­ли раз­бро­сан­ные кни­ги, рас­крыв ко­то­рые, за­во­е­ва­те­ли уви­де­ли лишь чи­с­тые бе­лые ли­с­ты.



* *

В Мо­на­с­ты­ре его при­ня­ли как всех, кто при­хо­дил из ми­ра, — с опас­кой и не­до­ве­ри­ем. Име­ни его ни­кто не знал, по­это­му, ког­да о нём рас­ска­зы­ва­ли, то го­во­ри­ли прос­то «тот, кто остал­ся жив». Он ни с кем не об­щал­ся, всех сто­ро­нил­ся. Пер­вое вре­мя час­то смот­рел то на ча­сы, ко­то­рые ему сде­лал один ча­сов­щик, слов­но же­лая узнать, сколь­ко вре­ме­ни ему ещё оста­лось, то за во­ро­та Мо­на­с­ты­ря, как буд­то ко­го-то ждал. Если он слы­шал, что кто-то едет, то ста­рал­ся уеди­нить­ся в келье, по­ка гос­ти не по­ки­нут Мо­на­с­тырь. Точ­но бо­ясь ска­зать лиш­нее, он дал обет мол­ча­ния и по­се­лил­ся у мол­чаль­ни­ков. Здесь он стал спо­кой­нее. Тер­ри­то­рия мол­чаль­ни­ков бы­ла за­кры­той для ми­рян. Толь­ко раз в год сю­да при­бы­ва­ли гос­ти, но их он уже не бо­ял­ся, по­то­му что тут на мо­на­хов вни­ма­ния не об­ра­ща­ли, всех ин­те­ре­со­ва­ла Биб­лио­те­ка. Да и сам он внеш­не из­ме­нил­ся, так что узнать его бы­ло труд­но.

Сна­ча­ла он ра­бо­тал в Мас­тер­ской. Там он на­учил­ся есть сло­ва — име­но­ва­ния при­ду­ман­ных им ве­щей. Он узна­вал, при­жи­лось ли его изо­бре­те­ние по то­му, как се­бя чувст­во­вал пос­ле съеден­но­го сло­ва: если оно не при­жи­ва­лось, то го­лод уси­ли­вал­ся.

Од­наж­ды он за­ме­тил горб на гру­ди од­но­го мол­чаль­ни­ка. Этот горб ме­шал не­счаст­но­му ды­шать — он да­вил его из­нут­ри. Под одеж­дой горб был прак­ти­чес­ки не­за­ме­тен. Он уви­дел его, ког­да они ку­па­лись в ре­ке. Это вер­ну­ло его в про­ш­лое, из ко­то­ро­го он бе­жал, от ко­то­ро­го скры­вал­ся в Мо­на­с­ты­ре. Ка­за­лось, оно его на­стиг­ло, вста­ло ря­дом с ним, ста­ло его тенью.

Он сно­ва стал не­спо­кой­ным, на­чал из­бе­гать гор­ба­то­го мо­на­ха. Про­ш­лое пре­сле­до­ва­ло его. Час­то в снах он ви­дел жен­щи­ну. Че­рез ок­на сво­ей гор­дос­ти она ка­за­лась ему кра­си­вой. Но ког­да ок­на не ме­ша­ли ему, он ви­дел её та­кой, ка­кая она бы­ла на са­мом де­ле. Иног­да, ког­да она под­хо­ди­ла к не­му слиш­ком близ­ко, он кри­чал во сне. Ут­ром он про­сы­пал­ся с разо­рван­ны­ми гу­ба­ми.



Од­наж­ды, ра­бо­тая в Мас­тер­ской, он за­ме­тил су­ма­то­ху сре­ди мол­чаль­ни­ков: они вы­бе­жа­ли во двор, раз­ма­хи­ва­ли ру­ка­ми, что-то по­ка­зы­вая друг дру­гу. Он вы­ско­чил во двор, как и все. На зем­ле ле­жал мо­нах с гор­бом на гру­ди, он за­ды­хал­ся и, от уси­лий на­брать в грудь воз­ду­ха, по­рвал гу­бы. Тог­да «тот, кто остал­ся жив» и вспо­рол ему грудь но­жом, как де­лал это, уби­вая, не­од­но­крат­но. Из гру­ди мол­чаль­ни­ка вы­рвал­ся стон, и к но­гам мо­на­хов на зем­лю лег­ли злость, ра­дость, го­ре, не­до­вольст­во, неж­ность, лю­бовь — всё, что мол­чаль­ник не вы­ска­зал за всю свою жизнь.

Мол­чаль­ник остал­ся жив, ему по­лег­ча­ло. Он пом­нил, что рань­ше он уже был убит та­ким спо­со­бом — тог­да он был стар­ше, но ру­ку он узнал. Вско­ре он по­про­сил раз­ре­ше­ния уй­ти из оби­те­ли, и его от­пус­ти­ли, ве­лев от­дать все сло­ва, ко­то­рые он по­лу­чил в Мо­на­с­ты­ре. Это был единст­вен­ный слу­чай, ког­да мо­нах по­ки­нул Мо­на­с­тырь. С тех пор каж­дый, кто хо­тел дать обет мол­ча­ния, дол­жен был вы­ска­зать всё, что но­сил в се­бе.

Ког­да у «то­го, кто остал­ся жив» спро­си­ли, от­ку­да он знал, что на­до бы­ло сде­лать с гор­бу­ном, тот на­пи­сал, что од­наж­ды уже встре­чал­ся с та­ким слу­ча­ем. За­но­ся нож, он вспом­нил, как убил од­но­го ста­ри­ка. У то­го из гру­ди то­же вы­рва­лись все чувст­ва. По­черк «то­го, кто остал­ся жив» по­нра­вил­ся мо­на­хам, и он стал пе­ре­пис­чи­ком в Биб­лио­те­ке. Его ра­бо­той бы­ли до­воль­ны, он не съел ни од­но­го сло­ва, пред­на­зна­чен­но­го для сло­ва­рей.



Но од­наж­ды, ког­да он пе­ре­пи­сы­вал сло­ва, со­сто­яв­шие из боль­ших букв, од­но сло­во са­мо ока­за­лось у не­го на язы­ке. Оно ему по­ка­за­лось зна­ко­мым — и он съел его. Сло­во бы­ло очень соч­ным и вы­зва­ло в па­мя­ти не­яс­ные, тёп­лые вос­по­ми­на­ния. Он по­смот­рел в за­пи­си. Это бы­ло сло­во «дом». Ког­да мол­чаль­ни­ки узна­ли, что он съел сло­во, его, в на­ка­за­ние, за­ста­ви­ли съесть часть име­ни. Он ждал му­че­ний, бо­ли, но их не бы­ло. Мо­на­хи, при­шед­шие его на­вес­тить, не­до­уме­ва­ли — та­кое слу­чи­лось впер­вые. С тех пор его ста­ли на­зы­вать «тот, кто остал­ся жив».



В Мо­на­с­тырь он при­шёл, скры­ва­ясь от пра­во­су­дия, под чу­жим име­нем. Он пы­тал­ся вспом­нить, ка­кое имя бы­ло у не­го рань­ше. Их ока­за­лось мно­жест­во, так что он уже и не пом­нил, ка­кое бы­ло его собст­вен­ным. Ве­ро­ят­но, оно за­сох­ло от­то­го, что его не упо­треб­ля­ли, и ста­ло ма­лень­ким ко­моч­ком в даль­нем угол­ке па­мя­ти. Сна­ча­ла он вспо­ми­нал имя, по­том пы­тал­ся вспом­нить, где и ког­да но­сил его, иног­да бы­ва­ло на­обо­рот. Про­цесс вспо­ми­на­ния не был лёг­ким, и он на­чал съедать свои име­на: по­на­ча­лу роб­ко, бо­ясь, что это имя мо­жет быть тем са­мым — из­на­чаль­ным, но по­том, из-за боль­шо­го ко­ли­чест­ва, он съедал свои име­на сме­ло, да­же не за­ду­мы­ва­ясь о них, не вспо­ми­ная, ког­да и как их по­лу­чил.



Со вре­ме­нем ему сно­ва до­ве­ри­ли пе­ре­пи­сы­вать то, что при­но­си­ли хо­до­ки. Пер­вая ру­ко­пись, за ко­то­рую он при­нял­ся, бы­ла та са­мая, в ко­то­рой он съел сло­во «дом». Он пе­ре­пи­сы­вал, и каж­дое сло­во ма­ну­скрип­та бы­ло ему зна­ко­мым. Они бы­ли для не­го не прос­то бук­ва­ми, в них был смысл и чувст­во. Каж­дое сло­во он мог вдох­нуть или пред­ста­вить се­бе, что в нём есть…

«Тот, кто остал­ся жив» не­сколь­ко дней не вы­хо­дил из Биб­лио­те­ки. По при­бы­тии хо­до­ков к не­му за­шли с но­вой пар­ти­ей слов. Он си­дел за сто­лом, его го­ло­ва ле­жа­ла на бу­ма­гах, ча­сы, сто­яв­шие тут же на сто­ле, бы­ли пу­с­ты. Его за­пи­си за­кан­чи­ва­лись в том мес­те, где го­во­рит­ся о ка­кой-то жен­щи­не, пре­крас­ной и не­кра­си­вой. По­след­нее сло­во, ко­то­рое долж­но бы­ло быть на­пи­са­но, бы­ло име­нем.



* *

У Веч­нос­ти, как толь­ко она об­ру­чи­лась со Вре­ме­нем, ро­ди­лось три до­че­ри — Про­ш­лое, На­сто­я­щее и Бу­ду­щее. Уже не­из­вест­но, кто из них был стар­ше. Од­ни го­во­рят, что стар­шая — Про­ш­лое, по­то­му что она древ­нее. Дру­гие — что На­сто­я­щее, по­то­му что, го­во­рят они, не будь её, не бы­ло бы ни Про­ш­ло­го, ни Бу­ду­ще­го. Третьи утверж­да­ют, что стар­ше всех Бу­ду­щее, ина­че нет смыс­ла по­яв­лять­ся Про­ш­ло­му и На­сто­я­ще­му.

Все три до­че­ри ра­но по­ки­ну­ли ро­ди­те­лей. Сна­ча­ла к лю­дям ушла На­сто­я­щее. Она по­бы­ва­ла у всех. Ког­да лю­ди на­учи­лись ду­мать, на­де­ять­ся и бо­ять­ся, к ним при­шла Бу­ду­щее. А ког­да сре­ди лю­дей по­яви­лись муд­ре­цы, к ним пе­ре­бра­лась и Про­ш­лое.

Все три сест­ры бы­ли у каж­до­го че­ло­ве­ка, но со вре­ме­нем не­ко­то­рые лю­ди ли­ша­лись од­ной из них. У од­но­го бы­ли Про­ш­лое и На­сто­я­щее, но не бы­ло Бу­ду­ще­го, у дру­го­го бы­ли Бу­ду­щее и На­сто­я­щее, но не бы­ло Про­ш­ло­го, у треть­е­го бы­ли Про­ш­лое и Бу­ду­щее, по­то­му что он от­да­вал столь­ко сил той или дру­гой сест­ре, что На­сто­я­щее уми­ра­ла. Впро­чем, че­ло­век это­го не за­ме­чал или за­ме­чал толь­ко пе­ред смертью, ког­да у не­го оста­ва­лась толь­ко Про­ш­лое и бы­ла ис­чер­па­на Бу­ду­щее. Бы­ли и та­кие, у ко­го бы­ла толь­ко од­на из сес­тёр.

Мно­гие на­ря­жа­ли сес­тёр в платья так, что тех по­том бы­ло не узнать — лю­ди де­ла­ли из них кра­са­виц или чу­до­вищ. Сёст­ры при­хо­ди­ли к та­ким лю­дям в снах и раз­де­ва­лись, и по­ка­зы­ва­лись та­ки­ми, ка­ки­ми они бы­ли на са­мом де­ле. Иные лю­ди это­го не вы­дер­жи­ва­ли и пы­та­лись бе­жать. Они ме­ня­ли одеж­ды, го­ро­да, стра­ны, име­на, язы­ки. И в тот мо­мент, ког­да им ка­за­лось, что они в без­опас­нос­ти, что у них нет Про­ш­ло­го, что у них но­вая На­сто­я­щее, и вот-вот по­явит­ся Бу­ду­щее, од­на из сес­тёр, ча­ще все­го та, от ко­то­рой от­ка­зы­ва­лись в пер­вую оче­редь, — Про­ш­лое, — на­сти­га­ла бег­ле­ца.



* *

Он с дет­ст­ва знал, кем ему быть. Ког­да-то дав­но его отец из­да­ле­ка при­вёз боч­ку, пол­ную Вре­ме­ни. Отец раз­ли­вал Вре­мя в жба­ны, кув­ши­ны, круж­ки, но оно не убы­ва­ло. Тог­да он на­чал де­лать ча­сы, в ко­то­рых тек­ло вре­мя. Это ре­мес­ло пе­ре­нял его сын. Вмес­те с этим ре­мес­лом отец пе­ре­дал ему и сек­рет, как сде­лать так, что­бы Вре­мя оста­но­ви­лось. Отец час­то смот­рел во Вре­мя, ви­дел во Вре­ме­ни лю­дей — их жиз­ни и их смер­ти, и по­нял, что эту тай­ну за­хо­тят узнать лю­ди. Уми­рая, он на­ка­зал сы­ну ни­ко­му не пе­ре­да­вать за­гад­ку Вре­ме­ни, кро­ме сво­е­го сы­на, да и то если тот ре­шит быть ча­сов­щи­ком. Вмес­те с ре­мес­лом и сек­ре­том отец пе­ре­дал сы­ну и своё про­зви­ще — Ча­сов­щик.

Бо­ясь про­бол­тать­ся, Ча­сов­щик всё боль­ше мол­чал. Да­же со сво­ей же­ной он го­во­рил ред­ко. Как толь­ко они по­же­ни­лись, она по­про­си­ла его сде­лать для неё не­сколь­ко ча­сов — для люб­ви, для не­на­вис­ти, для грус­ти, для ра­дос­ти и для дру­гих чувств. Он сде­лал то, что она про­си­ла. Она по­ве­си­ла все ча­сы на сте­ну и под каж­ды­ми скла­ды­ва­ла свои чувст­ва к Ча­сов­щи­ку. Ча­сов­щик ста­рел, на гру­ди у не­го по­явил­ся горб. Грудь же­ны на­обо­рот на­ча­ла сох­нуть, а ча­сы с чувст­ва­ми ра­бо­та­ли всё мед­лен­нее. Ча­сов­щик всё мол­чал, и же­не бы­ло не­чем за­пол­нить свою грудь, что­бы сно­ва ска­зать ему о сво­ей люб­ви. Ког­да оста­но­ви­лись по­след­ние ча­сы, и из них вы­тек­ло вре­мя, она умер­ла, ше­ве­ля гу­ба­ми, слов­но же­лая что-то ска­зать.

К Ча­сов­щи­ку шёл тот, к ко­му вот уже дол­гое вре­мя при­хо­ди­ла во снах Бу­ду­щее, и он знал, что, если он где-ни­будь оста­но­вит­ся, его на­стиг­нет и Про­ш­лое. Он шёл к Ча­сов­щи­ку, что­бы оста­но­вить вре­мя, и тог­да, как он ду­мал, Про­ш­лое и Бу­ду­щее не най­дут к не­му до­ро­ги.

Де­ре­вен­ским он по­ка­зал­ся стран­ным, по­то­му что ког­да го­во­рил, то ши­ро­ко рас­кры­вал рот, как буд­то раз­го­ва­ри­вал сло­ва­ми, со­сто­я­щи­ми из боль­ших букв. Он ска­зал, что хо­чет за­ка­зать ча­сы со сво­им вре­ме­нем, и его про­ве­ли к ста­ри­ку с гор­бом на гру­ди. Тот, тя­же­ло ды­ша, взял­ся за ра­бо­ту.

При­ше­лец ждал и ду­мал, как ему сде­лать то, для че­го он сю­да при­шёл. Че­рез не­сколь­ко дней лю­ди со­бра­лись у до­ма Ча­сов­щи­ка, что­бы, как всег­да, по­смот­реть на но­вые ча­сы. Ча­сов­щик вы­шел, про­тя­нул ча­сы за­каз­чи­ку и, за­ды­ха­ясь, упал. Ча­сов­щик хри­пел и дер­жал­ся за гор­ло. При­шед­ший за ча­са­ми по­до­шёл к Ча­сов­щи­ку и но­жом вспо­рол ему грудь. Он ду­мал, что в гор­бу тот хра­нит нуж­ный ему сек­рет, и очень уди­вил­ся, уви­дев, что вы­сы­па­лось из гру­ди.



* *

Их го­ро­да и зем­ли рос­ли и раз­ви­ва­лись. Они ста­но­ви­лись сна­ча­ла ум­нее, по­том ос­то­рож­нее и, на­ко­нец, не­на­сыт­нее. И вот, ре­шив, что хва­тит рас­ти вверх и на­до рас­ти вширь, они со­бра­ли мо­гу­чее вой­ско, что­бы за­во­е­вать го­ро­да и зем­ли — и те, о ко­то­рых они зна­ли, и те, о ко­то­рых толь­ко слы­ша­ли.

Од­ни го­ро­да они бра­ли си­лой, дру­гие хит­ростью и ко­вар­ст­вом, третьи, ви­дя си­лу во­и­нов, иду­щих на при­ступ, сда­ва­лись са­ми. Но бы­ли та­кие го­ро­да, к ко­то­рым нуж­но бы­ло под­би­рать клю­чи. Ар­мия ис­ка­ла их и на­хо­ди­ла: жизнь, зо­ло­то, власть, сво­бо­да, еда, во­да… Но к не­ко­то­рым го­ро­дам не под­хо­ди­ли и эти клю­чи. Да­же если они и вхо­ди­ли в та­кой го­род, то он был мёртв: жить в нём бы­ло не­воз­мож­но, а зем­ли его бы­ли бес­плод­ны.



Од­наж­ды вой­ско оста­но­ви­лось у оче­ред­но­го та­ко­го го­ро­да. Ни­что не мог­ло от­крыть его во­ро­та — ни си­ла осаж­дав­ших, ни сла­бость обо­ро­няв­ших­ся. Тог­да один ум­ник по­про­сил при­вес­ти че­ло­ве­ка из осаж­дён­но­го го­ро­да, что­бы на­учить­ся у не­го язы­ку той зем­ли. Вы­учив язык, он на­шёл в нём те важ­ные сло­ва, ко­то­рые для мест­ных жи­те­лей мно­го что зна­чи­ли. Это и бы­ли клю­чи к го­ро­ду.

За­хва­тив го­род, пред­во­ди­тель вой­ска при­звал к се­бе по­до­брав­ше­го клю­чи, на­гра­дил его и сде­лал сво­им со­вет­ни­ком. Что­бы вся­кий раз не сто­ять ме­ся­ца­ми у стен, у нас долж­ны быть клю­чи уже при под­хо­де к но­во­му го­ро­ду, го­во­рил тот, и рас­ска­зал влас­ти­те­лю о Мо­на­с­ты­ре, в ко­то­ром со­би­ра­ют сло­ва и язы­ки, изу­чив ко­то­рые, мож­но по­до­брать клю­чи к лю­бо­му го­ро­ду.

Мо­на­с­тырь ока­зал­ся не­при­сту­пен, как го­род, с той лишь раз­ни­цей, что вы­учить язык Мо­на­с­ты­ря и по­лу­чить клю­чи от его во­рот бы­ло не­воз­мож­но, по­то­му что мо­на­хи бы­ли из раз­ных мест, и боль­шинст­во из них бы­ли мол­чаль­ни­ка­ми. Что­бы вы­учить язык Мо­на­с­ты­ря, на­до бы­ло вы­учить­ся мол­ча­нию, а столь­ко ждать за­хват­чи­ки не хо­те­ли и не мог­ли.



Вой­ско при­сту­пи­ло к оса­де. Вре­мя то тя­ну­лось, то тек­ло, то ле­те­ло. Мо­на­хи то же­ва­ли его, то за­пи­ва­ли им сло­ва, то за­во­ро­жен­но сле­ди­ли за его по­лётом. Во вре­мя оса­ды из Мо­на­с­ты­ря не до­но­си­лось ни зву­ка. Ког­да пал по­след­ний за­щит­ник и за­хват­чи­ки во­шли в мо­на­с­тырь, то об­на­ру­жи­ли мёрт­вые те­ла мол­чаль­ни­ков. У не­ко­то­рых мо­на­хов, ле­жав­ших на по­лу, по­ка жи­вых и тя­же­ло ды­шав­ших, ещё сте­ка­ли с губ остат­ки имён. Под­ле них ва­ля­лись раз­бро­сан­ные кни­ги с чи­с­ты­ми бе­лы­ми лис­та­ми. Уви­дев это, пред­во­ди­тель раз­вер­нул вой­ско и вер­нул­ся до­мой.



* *

Дав­ным-дав­но из-под зем­ли би­ло клю­чом Вре­мя. Оно сте­ка­ло с гор и впа­да­ло в ре­ки, не­слось к мо­рям и рас­тво­ря­лось в них. Ря­дом с ис­точ­ни­ком жи­ли лю­ди. Они пи­ли во­ду Вре­ме­ни, ку­па­лись в нём — од­ни ста­но­ви­лись стар­ше, дру­гие мо­ло­же, од­ни уми­ра­ли, дру­гие рож­да­лись за­но­во.

Од­наж­ды кто-то всмот­рел­ся в гладь за­сто­яв­ше­го­ся Вре­ме­ни и уви­дел в нём дру­гих лю­дей — их Про­ш­лое, их На­сто­я­щее, их Бу­ду­щее. Он рас­ска­зал об этом тем, ко­го ви­дел во Вре­ме­ни. Узнав тай­ну, лю­ди на­ча­ли час­то смот­реть в гладь Вре­ме­ни. Они уно­си­ли своё зна­ние да­ле­ко от до­ма и рас­ска­зы­ва­ли о том, что ви­де­ли. Но ско­ро по­ня­ли, что то, что они ви­дят, не всег­да при­но­сит счастье. Они и са­ми пе­ре­ста­ли ра­до­вать­ся жиз­ни, по­то­му что мно­гое зна­ли на­пе­рёд. Лю­ди ре­ши­ли по­ки­нуть ис­точ­ник и боль­ше ни­ко­му не рас­ска­зы­вать о том, что в нём ви­де­ли.

Сна­ча­ла ушли те, у ко­го бы­ли жен­щи­ны и де­ти, что­бы под­го­то­вить но­вое мес­то для жилья. По­том по­тя­ну­лись ста­ри­ки, что­бы прий­ти на мес­то, го­то­вое к жиз­ни и смер­ти. И по­след­ни­ми дви­ну­лись муж­чи­ны, по­те­ряв­шие всех. В до­ро­ге муж­чи­ны ре­ши­ли свер­нуть с то­го пу­ти, по ко­то­ро­му ушли их со­ро­ди­чи. При­дя ту­да, где, как они ду­ма­ли, кон­ча­ет­ся Зем­ля, они по­стро­и­ли Мо­на­с­тырь и ста­ли в нём жить. А что­бы не рас­ска­зы­вать то­го, что они ви­де­ли и зна­ли, мно­гие из них да­ва­ли обет мол­ча­ния и ста­но­ви­лись мо­на­ха­ми-мол­чаль­ни­ка­ми. Они не мог­ли про­из­нес­ти ни сло­ва, их гу­бы бы­ли стя­ну­ты нитью. Каж­дая их по­пыт­ка рас­крыть рот, да­же улыб­нуть­ся, ста­но­ви­лась на­сто­я­щей пыт­кой…

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru