Отдел прозы

Freckes
Freckes

Игорь Черницкий

Приближение Марса

Продолжение. Начало в № 11–16

Гла­ва XI

Про­се­кин въехал во двор сво­ей мно­го­э­таж­ки, ус­та­ло и не­лов­ко вы­лез из ма­ши­ны и, пик­нув элек­трон­ным клю­чом, за­крыл её двер­цы. Пос­ле это­го, про­ве­ряя, по­дёр­гал руч­ку и на­пра­вил­ся к сво­е­му па­рад­но­му.

За уг­лом до­ма он за­ме­тил двух дев­чу­шек лет пят­над­ца­ти. И рав­но­душ­но про­шёл бы ми­мо, тем бо­лее что сто­я­ли они с за­те­нён­ной сто­ро­ны, чуть ли не при­жи­ма­ясь к са­мо­му цо­ко­лю. Но всё-та­ки не­льзя бы­ло не об­ра­тить вни­ма­ния на их эф­фект­ную чёр­ную с крас­ны­ми по­гон­чи­ка­ми и на­ру­кав­ны­ми эм­бле­ма­ми ка­дет­скую фор­му. На их боль­шие бе­лос­неж­ные га­зо­вые бан­ты, укра­шав­шие ак­ку­рат­но за­пле­тён­ные ко­рот­кие ко­сич­ки. Ну, гля­нул и про­шёл бы: ведь не раз встре­чал уже та­ких вот во­ени­зи­ро­ван­ных де­во­чек-под­рост­ков. Од­на­ко оста­но­ви­ло то, что обе они по­са­сы­ва­ли длин­ные тон­кие си­га­рет­ки. Буд­то иг­ра­ли ими в сво­их раз­но­цвет­но на­ма­ни­кю­рен­ных паль­чи­ках. Ма­ло это­го: на кар­ни­зе цо­ко­ля пе­ред ни­ми сто­я­ли две от­ку­по­рен­ные пив­ные бу­тыл­ки с яр­ки­ми эти­кет­ка­ми, ука­зы­ва­ю­щи­ми на пре­клон­ный воз­раст не­ко­е­го безы­мян­но­го мель­ни­ка. Рав­но­душ­но гля­нув на оста­но­вив­ше­го­ся в де­ся­ти ша­гах Про­се­ки­на, юные ку­рил­ки взя­ли по бу­тыл­ке в сво­бод­ные ру­ки и, трях­нув бан­та­ми, ни­чуть не стес­ня­ясь, а да­же впол­не де­мон­ст­ра­тив­но, как по­ка­за­лось Юрию Ки­рил­ло­ви­чу, по­тя­ну­ли из уз­ких гор­лы­шек пен­ный на­пи­ток. Юрий Ки­рил­ло­вич по­до­шёл к ним по­бли­же:

— Де­воч­ки, ну за­чем же?..
— Что, дя­день­ка? — тут же вы­зы­ва­ю­ще обер­ну­лась сто­яв­шая к не­му спи­ной от­ро­кес­са.

«Сим­па­тич­ная, чер­тов­ка», — по­ду­мал Про­се­кин, но ска­зал стро­гим то­ном на­став­ни­ка:
— Ну ни­как вам это не к ли­цу. Брось­те сей­час же!
— Мы вам ме­ша­ем? Сто­им се­бе в сто­рон­ке, в те­ни. Ка­кое вам де­ло до на­ше­го ли­ца? Чу­хай­те сво­ей до­ро­гой.

Про­се­кин да­же рас­те­рял­ся от то­го, что дев­чон­ки не толь­ко не сму­ти­лись, не рас­те­ря­лись, а отве­ча­ют уве­рен­но, аб­со­лют­но на рав­ных. От та­ко­го не­ожи­дан­но­го от­по­ра он слег­ка за­мял­ся и уже по­вер­нул­ся, что­бы уй­ти. Но в гру­ди вдруг что-то за­виб­ри­ро­ва­ло, и он про­из­нёс дро­жа­щим го­ло­сом:
— Да вы же де­тей сво­их бу­ду­щих уро­ду­е­те, прос­то гро­би­те!
— А вам-то что? — под­клю­чи­лась к сти­хий­ной дис­кус­сии вто­рая ка­дет­ка, на вид бо­лее су­хая, с ли­цом в мо­мент по­ста­рев­ше­го под­рост­ка, как из «Сказ­ки о по­те­рян­ном вре­ме­ни».

Про­се­кин не­воль­но вспом­нил этот фильм, что так нра­вил­ся ему в дет­ст­ве.
— Да то! — ска­зал он с серд­цем. — Что, ког­да ро­жать при­дёт вре­мя, бу­де­те про­кли­нать се­бя се­год­няш­них!..
— А мо­жет, я хо­чу, что­бы у ме­ня ро­дил­ся де­бил?! — и де­ви­ца скри­ви­ла жут­кую ро­жу. — Бу­ду всю жизнь ка­тать его в ко­ля­соч­ке.

Про­се­кин так и оне­мел и буд­то при­рос к раз­бе­лён­но­му солн­цем ас­фаль­ту. По­том с не­ве­ро­ят­ным уси­ли­ем, точ­но сбро­сив злые кол­дов­ские ча­ры, плю­нул се­бе под но­ги, по­вер­нул­ся и по­ста­рал­ся по­быст­рее скрыть­ся в сво­ём па­рад­ном. Успел ещё услы­шать, по­ка не за­хлоп­ну­лась за ним тя­жёлая дверь, звон­кий дев­ча­чий смех.

Всё сме­ша­лось. Всё объ­ято пла­ме­нем. Ды­мят­ся до­го­ра­ю­щие ма­ши­ны и под­во­ды. Пос­ле та­ко­го жут­ко­го об­стре­ла я не мо­гу най­ти ни од­но­го бой­ца из сво­е­го взво­да ко­мен­да­ту­ры. Я остал­ся один сре­ди не­зна­ко­мых мне лю­дей, чу­дом уце­лев­ших в этой бой­не.

Ре­шил про­би­рать­ся че­рез го­ря­щие ав­то­ма­ши­ны по пе­ре­пра­ве. Вся до­ро­га за­ва­ле­на ис­ко­рёжен­ным об­го­рев­шим ме­тал­лом, люд­ски­ми и ло­ша­ди­ны­ми тру­па­ми. Рас­сто­я­ние в пол­ки­ло­мет­ра, пе­ре­ле­зая с од­ной ма­ши­ны на дру­гую, че­рез тру­пы ло­ша­дей, я пре­одо­ле­вал, по­жа­луй, боль­ше трёх ча­сов. Не спо­соб­ные са­мос­то­я­тель­но пе­ре­дви­гать­ся ра­не­ные в бро­шен­ных по­сре­ди ог­ня ма­ши­нах — об­ре­че­ны. Огонь уже до­брал­ся до ав­то­ма­шин сан­ба­та, и ждать от­ту­да по­мо­щи не пред­став­ля­ет­ся воз­мож­ным.

Ча­са в два но­чи при­хо­жу в се­ло Бор­щёв. Там то­же мо­ре ог­ня. Про­тив­ник бил и по бор­щёв­ско­му скоп­ле­нию от­сту­па­ю­щих и бе­жен­цев, по вто­рой, по­доб­но на­шей, пе­ре­пра­ве.

Ус­та­лость бе­рёт своё. На пу­ти по­пал­ся мне лег­ко­вой ав­то­мо­биль с бой­цом-во­ди­те­лем. За­би­ра­юсь на зад­нее си­денье, бо­ец устро­ил­ся на пе­ред­нем. Сквозь сон слы­шал взры­вы, но да­же они не под­ня­ли ме­ня. Толь­ко ут­ром про­снул­ся от хо­ло­да. Уви­дел, что оскол­ка­ми по­бит весь пе­ре­док ав­то­мо­би­ля, раз­би­то вет­ро­вое стек­ло. Маль­чиш­ка-во­ди­тель, что но­че­вал со мной, на пе­ред­нем си­денье, ле­жит с окро­вав­лен­ной го­ло­вой. Пы­та­юсь его под­нять и по­ни­маю, что он мёртв. Кру­гом бро­дят ра­нен­ные ло­ша­ди. Вот ко­бы­ла с вы­вер­ну­ты­ми на­ру­жу внут­рен­нос­тя­ми. Бре­дёт, бре­дёт, и вдруг но­ги у неё под­ка­ши­ва­ют­ся, она па­да­ет и тут же не­да­ле­ко от ме­ня кон­ча­ет­ся. По со­седст­ву раз­би­ра­ют са­рай на ма­те­ри­а­лы для по­строй­ки пе­ре­пра­вы.

Пе­ре­хо­жу из од­но­го дво­ра в дру­гой. Вдруг ви­жу: воз­ле уце­лев­шей ха­ты сто­ят Та­ла­ла­ев­ский, Лив­шиц, Кня­зев, Мам­чен­ко, Ва­ра­нов и дру­гие зна­ко­мые мне то­ва­ри­щи. Ока­зы­ва­ет­ся, в этой ха­те раз­мес­тил­ся об­ласт­ной НКВД. Не скры­ваю ис­крен­ней ра­дос­ти от этой встре­чи. Го­ря­чая ка­ша, чай чуть под­ня­ли на­стро­е­ние.

Ча­сов в пять всех при­ка­за­но по­стро­ить и на­пра­вить в обо­ро­ну. Лив­шиц бе­рёт­ся ко­ман­до­вать. Но вско­ре ре­ше­ние ме­ня­ет­ся: всех опе­ра­тив­ных ра­бот­ни­ков по­пар­но рас­сы­ла­ют со­би­рать раз­бе­жав­ших­ся крас­но­ар­мей­цев. Ре­зуль­тат эф­фек­тив­ный. Ко­ман­ди­ры не успе­ва­ют фор­ми­ро­вать лю­дей в под­раз­де­ле­ния и на­прав­лять на ли­нию обо­ро­ны.

Вдруг слы­шу трес­кот­ню не­мец­ко­го ав­то­ма­та пря­мо в цент­ре се­ла. При­чём окру­жа­ю­щих это со­вер­шен­но не тре­во­жит. Пред­по­ла­гаю, что это стре­ля­ет кто-то из на­ших, но к че­му эта стрель­ба, не­по­нят­но. Ре­шаю пой­ти и по­смот­реть. Иду на зву­ки вы­стре­лов, но об­ма­ны­ва­юсь: каж­дый раз оче­ре­ди слы­шат­ся из раз­ных мест. Спра­ши­ваю ко­ман­ди­ра: кто и где ве­дёт огонь из не­мец­ко­го ав­то­ма­та? Ко­ман­дир ни­че­го не мо­жет тол­ком объ­яс­нить. Го­во­рит: «На­вер­ное, это всё-та­ки нем­цы. Не на­ши».

На бе­ре­гу на­шёл це­лый-це­лёхонь­кий, ис­прав­ный бро­не­вой ав­то­мо­биль и зе­нит­ные пу­ле­мёты, укреп­лён­ные на нём. Ока­зы­ва­ет­ся, он при­был с пе­ре­до­вой для по­пол­не­ния бое­при­па­са­ми. Пред­ла­гаю бой­цам, по­пол­нив бое­ком­плект, на­пра­вить­ся к шта­бу и ждать рас­по­ря­же­ния. Вдруг ви­жу: на бро­не­ма­ши­ну и зе­нит­ную уста­нов­ку не­мец­кий кор­рек­ти­ров­щик из ле­са на­пра­вил струю трас­си­ру­ю­щих пуль, а за­тем на­чал оче­ре­дя­ми об­стре­ли­вать цель. Бой­цы-пу­ле­мёт­чи­ки, за­ня­тые за­ряд­кой лент, не раз­гля­де­ли точ­но­го на­прав­ле­ния, от­ку­да нем­цы ве­дут огонь, и ста­ли на­угад об­стре­ли­вать вер­ши­ны де­ревь­ев со­сед­не­го ле­соч­ка, в ко­то­ром как раз сто­я­ли на­ши ав­то­ма­ши­ны.

Я в это вре­мя ре­шил по­охо­тить­ся за не­мец­кой «ку­куш­кой». Меж­ду ма­ши­на­ми стал про­би­рать­ся к кур­ган­чи­ку, за­рос­ше­му кус­тар­ни­ком и де­ревь­я­ми. При­бли­зив­шись к де­ревь­ям мет­ров на двес­ти-три­ста, за­лёг в окоп­чик у са­мой до­ро­ги. От­сю­да мне удоб­но бы­ло вес­ти на­блю­де­ние. И вот ви­жу: впе­ре­ди в око­пе си­дят два крас­но­ар­мей­ца, пря­чут­ся с го­ло­вой в окоп как от трес­кот­ни не­мец­ко­го ав­то­мат­чи­ка, так и от стрель­бы на­ших пу­ле­мётов. Сдрей­фи­ли, в об­щем! Не по­шли в обо­ро­ну, а пря­чут­ся сре­ди ма­шин, спа­сая свою шку­ру.

По трес­кот­не ав­то­ма­та ни­как не мо­гу по­нять, от­ку­да бьёт не­мец­кая «ку­куш­ка». На­ко­нец по оче­ред­ной струе трас­си­ру­ю­щих пуль мне всё-та­ки уда­ёт­ся это опре­де­лить. Всмат­ри­ва­юсь при­сталь­но в каж­дое де­ре­во и вот за­ме­чаю, что «ку­куш­ка» по­мес­ти­лась на де­ре­ве в са­мом цент­ре кур­ган­чи­ка. Про­из­вёл три вы­стре­ла из вин­тов­ки по тём­но­му пят­ну в са­мый центр кро­ны де­ре­ва. Ни­ка­ко­го ре­зуль­та­та. По­пра­вил при­цел с «по­сто­ян­но­го» на «4» и тут же за­ме­тил дви­же­ние ав­то­мат­чи­ка в кро­не де­ре­ва. С боль­шим удо­вольст­ви­ем про­из­вёл вы­стрел. Не­мец ку­выр­ком, ло­мая вет­ки, по­ле­тел вниз и плюх­нул­ся в бо­ло­то. Я об­ра­до­вал­ся, что те­перь у ме­ня бу­дет тро­фей — не­мец­кий ав­то­мат. Вы­ле­заю из око­па и стол­бе­нею от не­ожи­дан­нос­ти: со­всем ря­дом, чуть ли не под но­сом у ме­ня стро­чит ав­то­мат. Сна­ча­ла по­ду­мал, что ав­то­мат­чик, сби­тый мной, не мёртв. Спрыг­нул об­рат­но в окоп и ду­маю: нет, это дру­гой, не мог же не­мец, толь­ко что мною сби­тый на рас­сто­я­нии двух­сот-трёх­сот мет­ров, за не­сколь­ко се­кунд, по­ка я вы­ле­зал из око­па, ока­зать­ся так близ­ко, мет­рах в пя­ти­де­ся­ти-шес­ти­де­ся­ти.

Раз­гля­ды­вать на та­ком близ­ком рас­сто­я­нии, где он там, этот стре­ля­ю­щий не­мец, не ре­ша­юсь. В пла­не мас­ки­ров­ки в ка­мы­шах у не­го — боль­шое пре­иму­щест­во, и он ме­ня за­ме­тит быст­рее. Од­на­ко не­мец, дав две оче­ре­ди, сно­ва за­мол­чал. Пу­ли над мо­ей го­ло­вой не про­свис­те­ли, зна­чит, он не по мне бьёт и да­же не в мою сто­ро­ну.

Вы­су­нув го­ло­ву из око­па, об­ра­ща­юсь к двум крас­но­ар­мей­цам, по тру­сос­ти спря­тав­шим­ся в окоп­чи­ке впе­ре­ди ме­ня. При­ка­зы­ваю од­но­му ос­то­рож­но вы­дви­нуть­ся по са­мо­му краю бо­ло­та, а дру­го­му вой­ти в ка­мы­ши и, не те­ряя ме­ня из ви­ду, обыс­кать окра­и­ну бо­ло­та. Бой­цы пе­ре­гля­ды­ва­ют­ся меж­ду со­бой, пы­та­ют­ся как-то оправ­дать­ся, что спря­та­лись тут от все­го и от всех, и фак­ти­чес­ки от­ка­зы­ва­ют­ся вы­пол­нять мой при­каз. Я тре­бую не­мед­лен­но вы­пол­нить при­каз и под­ни­маю в их сто­ро­ну на­из­го­тов­ку свою вин­тов­ку. На от­го­вор­ки у них уже нет ни ре­зо­на, ни вре­ме­ни. По­шли, огля­ды­ва­ясь, сле­жу ли я за ни­ми. Крас­но­ар­ме­ец, что был в са­по­гах, по­лез в бо­лот­ную во­ду и тут же, слы­шу, стре­ля­ет в упор, прак­ти­чес­ки се­бе под но­ги. Ма­шет, зо­вёт ме­ня. Вы­ле­заю из око­па, под­хо­жу к са­мой кром­ке бе­ре­га. Крас­но­ар­ме­ец с пе­ре­пу­ган­ным ли­цом, си­лясь улыб­нуть­ся, го­во­рит: «Убил, то­ва­рищ ка­пи­тан!.." Я, ви­ди­мо, от ми­нут­ной рас­те­рян­нос­ти, за­даю в этом слу­чае, ка­жет­ся, не­ле­пый во­прос: «Ко­го?» Отве­ча­ет: «На­вер­ное, не­мец. Укрыл­ся плащ-па­лат­кой и си­дит у са­мой во­ды, в кус­ту. Гля­жу, за­ше­ве­лил­ся — я его и убил». Я по­хва­лил: «Ну и пра­виль­но! Та­щи его сю­да на бе­рег, здесь раз­гля­дим». Крас­но­ар­ме­ец, от­ки­нув с нем­ца мас­ки­ро­воч­ный бре­зент, на ра­дос­тях от­бро­сил свою вин­тов­ку, схва­тил не­мец­кий ав­то­мат и по­ве­сил его се­бе на шею. За­тем стал на­би­вать в кар­ма­ны пат­ро­ны. Вот толь­ко, ви­жу, ни­как у не­го не по­лу­ча­ет­ся снять с по­яса нем­ца ав­то­мат­ные обой­мы. Я влез в во­ду и по­мог снять с ав­то­мат­чи­ка це­ли­ком по­яс с обой­ма­ми.

Вто­рой крас­но­ар­ме­ец, ви­ди­мо, из за­вис­ти к сво­е­му то­ва­ри­щу, пред­ла­га­ет мне за­брать ав­то­мат. Я ка­те­го­ри­чес­ки от­ка­зал­ся, за­явив, что по спра­вед­ли­вос­ти этот тро­фей при­над­ле­жит то­му, кто при­стре­лил нем­ца.

Уже на­чи­на­ло тем­неть. На­пра­вил­ся я бы­ло в об­ход бо­ло­та, что­бы за­брать ав­то­мат у уби­то­го мною нем­ца. Ви­жу, ку­да-то то­ро­пит­ся Ва­ра­ков. Оклик­нул его. Он на хо­ду зо­вёт ме­ня ско­рее ухо­дить с ним вмес­те: «На­ши уже все ушли на пе­ре­пра­ву. Оста­лись толь­ко мы с то­бой». Я по­ни­маю, что до ав­то­ма­та да­ле­ко, если об­хо­дить бо­ло­то, а на­пря­мую — не хо­чет­ся лезть в во­ду, да и по­ди знай, ка­кая она даль­ше там, бо­ло­ти­на эта. Бро­саю свою за­тею и ухо­жу за Ва­ра­но­вым.

За­шли в ха­ту, где толь­ко что бы­ли со­труд­ни­ки НКВД УССР. За­ста­ли уже со­брав­ше­го­ся то­же ухо­дить стар­ше­го лей­те­нан­та. Фа­ми­лию его не за­пом­нил. Он до­стал из вещ­меш­ка бу­тыл­ку вод­ки. Вы­пив втро­ём по пол­круж­ки и за­ку­сив су­ха­ря­ми, от­пра­ви­лись на пе­ре­пра­ву.

Лив­шиц ор­га­ни­зо­вал за­слон из на­ших со­труд­ни­ков, ко­то­рые нас тро­их про­пус­ка­ют на пе­ре­пра­ву бес­пре­пят­ст­вен­но.


Гла­ва XII

Ночь вы­да­лась му­чи­тель­ная. Про­се­кин дол­го не мог уснуть. Во­ро­чал­ся с бо­ку на бок. Где-то ког­да-то про­чи­тал опро­вер­же­ние, что спать на ле­вом бо­ку вред­но, что это, на­про­тив, да­же ак­ти­ви­зи­ру­ет ра­бо­ту ки­шеч­ни­ка. «Ин­те­рес­но, кста­ти, а за­чем ночью ак­тив­но ра­бо­тать ки­шеч­ни­ку?» — по­ду­мал Юрий Ки­рил­ло­вич, всё же по­во­ра­чи­ва­ясь на ле­вый бок, и тут же по­чувст­во­вал, да­же не по­чувст­во­вал, а яс­но услы­шал, как кто-то сту­чит в дверь. Он уже от­крыл гла­за, что­бы под­нять­ся, и тут по­нял, что это серд­це его гул­ко сту­чит в мат­рац. «С та­кой си­лой сту­чать оно, по­жа­луй, быст­ро ус­та­нет, — спра­вед­ли­во ре­шил он, — и что тог­да? Тог­да…» Вдруг у гор­ла за­мер страх. Он вспом­нил, как от же­ны слы­шал, что та­кой страх воз­ни­ка­ет в пред­чувст­вии ин­фарк­та. Про­се­кин ос­то­рож­но по­вер­нул­ся на пра­вый бок. По­ка по­во­ра­чи­вал­ся, за­ме­тил, что ноч­ное ок­но уже за­ли­лось фи­о­ле­то­вым све­том.

«Све­та­ет, чёрт по­бе­ри! На­до успо­ко­ить­ся. Ти­ши­на. О, как гром­ко щёл­ка­ют в дру­гой ком­на­те в ни­ше ме­бель­ной стен­ки не­мец­кие ка­мин­ные ча­сы — до­ро­гой по­да­рок оче­ред­но­го за­каз­чи­ка, скор­бя­ще­го ро­ди­те­ля: пар­ню его про­ло­ми­ли го­ло­ву на кри­ми­наль­ной стрел­ке. Гос­по­ди, сей­час нач­нут бить… Бом-м… бом-м… бом-м… бом-м-м-м… „Слы­шен звон кан­даль­ный…“ Ког­да-то где-то про­чи­тал, что в че­ты­ре ча­са ут­ра ча­ще все­го уми­ра­ют лю­ди. Сла­бе­ет ор­га­низм. За­ми­ра­ет…»

И всё же под са­мый рас­свет он уснул. И при­снил­ся ему стран­ный, жут­ко­ва­тый сон. Пу­та­но бро­дит он в ла­би­рин­тах уз­ких ко­ри­до­ров тюрь­мы. Сте­ны окра­ше­ны тём­но-зе­лё­ной крас­кой, и в тус­клом све­те она блес­тит, как сте­ка­ю­щая слизь. Где-то здесь, в од­ной из ка­мер за тя­жёлой ме­тал­ли­чес­кой дверью, с де­сят­ком зам­ков, за­со­вов и глаз­ком с бол­та­ю­щей­ся ме­тал­ли­чес­кой за­слон­кой, за­перт его ста­рый друг Се­рёж­ка. И он, Юрий Ки­рил­ло­вич, Юр­ка, Юр­чик, зна­ет, что Се­рё­га при­го­во­рён к смер­ти. На рас­све­те он дол­жен уме­реть. На­до най­ти его во что бы то ни ста­ло. Прос­тить­ся, об­нять и успо­ко­ить. Ведь он не зна­ет, что смер­ти нет, что ду­ша бес­смерт­на, что этой страш­ной казнью жизнь его не за­кон­чит­ся… Где же он, где, за ка­кой из этих зе­лё­ных бро­ни­ро­ван­ных две­рей? На­ко­нец встре­тил в ко­ри­до­ре охран­ни­ка. Ли­цо его в бе­лом хо­лод­ном све­те вдруг всё яр­че раз­го­ра­ю­ще­го­ся на по­тол­ке све­то­ди­од­но­го све­тиль­ни­ка — прос­то сплош­ное блед­ное пят­но. Юрий Ки­рил­ло­вич к не­му об­ра­ща­ет­ся, рас­кры­ва­ет рот — а го­ло­са нет, он шлёпа­ет гу­ба­ми, как ры­ба. Но, как это ни уди­ви­тель­но, охран­ник всё же по­ни­ма­ет его прось­бу про­вес­ти к Се­рёж­ки­ной ка­ме­ре и от­ка­зы­ва­ет в этом, ибо ему яко­бы не­льзя по­ки­дать по­ст. Тог­да Про­се­кин ро­ет­ся в кар­ма­нах, до­ста­ёт и су­ёт охран­ни­ку день­ги, ка­кие-то мя­тые бу­маж­ки. И вот они уже идут по ко­ри­до­ру, охран­ник уско­ря­ет шаг, всё быст­рее, быст­рее… Юрий Ки­рил­ло­вич уже еле по­спе­ва­ет за ним. А тот уже ле­тит, чуть не за­де­вая све­тиль­ни­ки на по­тол­ке сво­ей лы­сой го­ло­вой. Собст­вен­но, и го­ло­ва уже раз­мы­ва­ет­ся в яр­ком хо­лод­ном све­те этих све­тиль­ни­ков. Боль­шое те­ло в ка­муф­ля­же ле­тит без го­ло­вы под са­мым по­тол­ком. Бе­жит Юрий Ки­рил­ло­вич, умо­ля­ю­ще прос­ти­рая к не­му ру­ки. Спот­кнул­ся! Упал, силь­но уда­рил­ся ко­ле­ном о бе­тон­ный пол, и тот за­зве­нел, за­гу­дел ко­ло­коль­ным зво­ном…

Юрий Ки­рил­ло­вич про­снул­ся. Со­сед­нюю ком­на­ту ис­прав­но глу­ши­ли сво­им зво­ном не­уго­мон­ные ча­сы.

Про­снул­ся Про­се­кин с той же мыслью, что одо­ле­ла его тог­да в мет­ро, ког­да ехал на встре­чу с Ду­бов­ским: ка­кая же я по­средст­вен­ность, не сде­лал ни­че­го при­лич­но­го, ни­че­го­шень­ки сто­я­ще­го, что оста­нет­ся пос­ле, так ска­зать. За­ни­ма­юсь всю жизнь ка­кой-то ерун­дой, если не счи­тать под­го­тов­ки аби­ту­ри­ен­тов, но и это ведь то­же фак­ти­чес­ки ра­ди длин­но­го руб­ля. По­чувст­во­вал, как труд­но ото­рвать го­ло­ву от вдав­лен­ной по­душ­ки. Тя­же­лен­ная го­ло­вуш­ка-то, буд­то с пе­ре­поя, и оби­да в гру­ди ца­ра­па­ет­ся, раз­дра­же­ние на весь бе­лый свет. Ле­жал на спи­не, не ше­ве­лясь, и счи­тал, сколь­ко раз уда­рят сво­им мрач­ным бо­ем ча­сы. По­нял, что про­спал: вре­мя бли­зит­ся к по­лу­дню. Ле­вую но­гу не чувст­во­вал: ка­за­лось, её прос­то нет. Вспом­нил: его отец, де­вят­над­ца­ти­лет­ний сол­да­тик Ки­рилл Про­се­кин по­те­рял но­гу в страш­ном со­рок пер­вом. От­сту­пал с эва­ко­гос­пи­та­лем по зной­ным пыль­ным про­сёлоч­ным до­ро­гам Укра­и­ны. На­ча­лась га­зо­вая ган­гре­на, и в жут­кой не­раз­бе­ри­хе, под бес­ко­неч­ны­ми бом­бёж­ка­ми, ког­да про­па­ла часть ме­ди­ка­мен­тов и, са­мое глав­ное, ане­сте­зия — ра­нен­ную но­гу при­шлось ам­пу­ти­ро­вать без нар­ко­за.
Юрий Ки­рил­ло­вич ущип­нул се­бя до силь­ной бо­ли за ляж­ку, по­ше­ве­лил оне­мев­шей но­гой. Сел на кро­ва­ти, на­щу­пал ступ­ня­ми шлёпан­цы и, хро­мая, по­плёл­ся в ван­ную.

В мас­тер­скую при­ехал впер­вые с боль­шим опоз­да­ни­ем. Не­выспав­ший­ся, блед­ный, по­мя­тый и раз­дра­жён­ный. Его уче­ни­ки уже ра­бо­та­ли над за­да­ни­ем с про­ш­ло­го уро­ка: ри­со­ва­ли со спи­ны об­на­жён­но­го Ки­рил­ла. При всём не­до­вольст­ве со­бой Юрий Ки­рил­ло­вич всё же мыс­лен­но се­бя по­хва­лил за то, что за­вёл та­кой по­ря­док, что­бы Сте­пан, ста­рос­та груп­пы, имел клю­чи от мас­тер­ской, при­хо­дил и от­кры­вал её за­ра­нее, а к при­хо­ду мас­те­ра уже все си­де­ли по сво­им мес­там, го­то­вые к на­ча­лу ра­бо­ты.

Про­се­кин мрач­но про­де­фи­ли­ро­вал меж моль­бер­тов сво­их уче­ни­ков, от­ре­шён­но по­гля­ды­вая на ри­сун­ки без всег­да обя­за­тель­но­го для не­го преж­де стро­го­го за­ин­те­ре­со­ван­но­го учас­тия. Близ­ко по­до­шёл к по­ди­у­му и впол­го­ло­са спро­сил уста­вив­ше­го­ся в стен­ку Ки­рил­ла:
— Ну, как твоя ра­бо­та в ака­де­мии? За­ра­туст­ру сва­я­ли?
— Да нет, мы же толь­ко на­ча­ли…

Ки­рилл по­вер­нул го­ло­ву к Юрию Ки­рил­ло­ви­чу, что­бы ещё что-то ска­зать, но тот бурк­нул се­бе под нос:
— Ну-ну, тво­ри­те, — и ото­шёл.
— Хм-м-м, — ти­хо прос­то­нал Ки­рилл и опять уста­вил­ся в стен­ку, в уже на­до­ев­шую и рас­плы­ва­ю­щу­ю­ся пе­ред гла­за­ми над­пись — пря­мо на свет­лых мо­ю­щих­ся обо­ях, с при­чуд­ли­вы­ми си­лу­э­та­ми ле­тя­щих пе­га­сов, кто-то вы­вел мел­ко-мел­ко мяг­ким ка­ран­да­шом:

«Ле­нок, Ро­ден утверж­дал, что ис­кус­ст­во — это, преж­де все­го, чувст­во. Зай­мём­ся же ис­тин­ным ис­кус­ст­вом — на­шей лю­бовью».

Юрий Ки­рил­ло­вич скло­нил­ся над моль­бер­том оч­кас­той бе­ло­ку­рой дев­чуш­ки:
— Ле­на, про­верь ещё раз про­пор­ции этой час­ти, — он взял из её рук ка­ран­даш и очер­тил в воз­ду­хе по­лу­круг над са­мым ри­сун­ком. — Слиш­ком ни­ве­ли­ро­ва­ла тра­пе­цию. Взгля­ни, у не­го она ку­да как яр­че вы­ра­же­на. Это как раз ха­рак­тер­ная де­таль мо­де­ли. И как раз вы­иг­рыш­но для все­го ри­сун­ка. Да­вай-ка по­прав­ляй: не ба­рыш­ню ри­су­ешь, а во­и­на. Спи­на за­щит­ни­ка, — он вру­чил ей ка­ран­даш и, вы­прям­ля­ясь, до­ба­вил: — На­пол­ни чувст­вом, сво­ей лю­бовью к мо­де­ли. Пред­ставь, как бы ты, вот та­кая хруп­кая де­воч­ка, спря­та­лась от ка­ко­го-ни­будь бан­дю­га­на за та­кую мощ­ную спи­ну. По­лю­буй­ся, ка­кой ат­лет пе­ред то­бой. По­чувст­вуй его си­лу и не ро­бей, дейст­вуй ре­ши­тель­но. Пред­ставь, с ка­кой не­жен­ской си­лой ве­ли­кая Му­хи­на тво­ри­ла сво­их ра­бо­че­го и кресть­ян­ку.

— Ра­бо­че­го и кол­хоз­ни­цу, — буд­то оби­жен­но про­мям­ли­ла Ле­на и по­пра­ви­ла на пе­ре­но­си­це оч­ки. — Спа­си­бо, Юрий Ки­рил­ло­вич, я по­ста­ра­юсь.
— Уж по­ста­рай­ся, по­ста­рай­ся, — су­ро­во вы­го­во­рил Про­се­кин и ото­шёл.

А Ки­рилл, чувст­вуя спи­ной, как всё те­ло его, по вы­ра­же­нию Юрия Ки­рил­ло­ви­ча, ощу­пы­ва­ют де­сят­ки глаз, и не ис­пы­ты­вая от это­го ни ма­лей­ше­го удо­вольст­вия, вдруг по­ду­мал, что его сто­я­ние го­ля­ком здесь, в этой ти­хой мир­ной ком­на­те, где его хва­лят толь­ко лишь за то, что ему да­ли ро­ди­те­ли, то есть за его внеш­ность, — здесь, а не там, в око­пе под До­нец­ком, в кас­ке, бро­не­жи­ле­те и с ав­то­ма­том, где он мог бы ре­аль­но ото­мстить за не­вин­но уби­ен­ных его род­ных, — это прос­то не­ле­пое не­до­ра­зу­ме­ние. Бо­лее то­го — пре­да­тельст­во! И от до­са­ды он опус­тил го­ло­ву.
— Ки­рилл, ты ус­тал? — оклик­нул Про­се­кин. — Сде­лать пе­ре­рыв?
— Нет, всё нор­маль­но, — тус­клым го­ло­сом ото­звал­ся Ки­рилл.
— Тог­да го­ло­ву под­ни­ми, — ско­ман­до­вал мас­тер.

Ки­рилл глу­бо­ко вздох­нул, вски­нул под­бо­ро­док, пред гла­за­ми опять воз­ник­ла ци­та­та Ро­де­на, и он при­крыл гла­за.
— Ну-ка, ну-ка, Егор, что это у те­бя? — Юрий Ки­рил­ло­вич по­тя­нул с моль­бер­та за уго­лок из-под верх­не­го ра­бо­че­го ват­ма­на лист с до­воль­но не­ук­лю­жим ри­сун­ком тан­цу­ю­щей па­ры.
— А это я ис­пан­ский та­нец пы­тал­ся… — усмех­нул­ся Егор.
— С на­ту­ры?
— Нет. По па­мя­ти. Я по­за­вче­ра на кон­цер­те был…

— По па­мя­ти те­бе ещё ра­но­ва­то: ерун­да по­лу­ча­ет­ся. Ты глав­но­го не уло­вил. Ведь что та­кое ис­пан­ский та­нец? Это гор­дость, до­сто­инст­во, празд­нич­ная при­под­ня­тость, не­ве­ро­ят­ная эмо­ци­о­наль­ность. Слов­но от­сю­да как раз и бе­рёт на­ча­ло са­ма жизнь…

В этот мо­мент без сту­ка при­от­кры­лась дверь, и в мас­тер­скую за­гля­нул Юр­ка Пи­во­ва­ров:
— Всем добрый день!
— При­вет, тёз­ка! — от­клик­нул­ся Юрий Ки­рил­ло­вич. — Про­хо­ди. У нас всё те же, все свои.
— Юрий Ки­рил­ло­вич, а мож­но вас на ми­ну­точ­ку, — за­мял­ся Юр­ка.
— Что за тай­ны и тай­ноч­ки? — уди­вил­ся Про­се­кин, од­на­ко на­пра­вил­ся в ко­ри­дор, ку­да по­ма­нил его Юр­ка.
— У вас вход­ные две­ри не за­пер­ты, — на­чал Пи­во­ва­ров, ког­да Юрий Ки­рил­ло­вич при­крыл за со­бой дверь в мас­тер­скую.
— Это я с не­до­сы­па рас­се­ян­ный, — при­знал­ся Про­се­кин. — Во­об­ще-то ты прав: ког­да пол­ная об­на­жён­ка, на­до за­кры­вать­ся. Это ты для этой под­сказ­ки ме­ня сю­да вы­та­щил?
— Да нет, Юрий Ки­рил­ло­вич, у ме­ня, по­ни­ма­е­те ли, про­бле­мы.
— Что, с тво­им За­ра­туст­рой что-то не кле­ит­ся?
— Да по­ни­ма­е­те, всё бы у ме­ня скле­и­лось, если бы… — Юр­ка за­мял­ся.
— Если бы? — не­тер­пе­ли­во кив­нул ему Про­се­кин.
— Если бы на­ту­ра бы­ла.
— Не по­нял. А Ки­рилл?
— Он не при­хо­дит. То есть при­шёл один раз, вро­де хо­ро­шо на­ча­ли ра­бо­тать. И вдруг как от­ре­за­ло: зво­ню ему, зво­ню, он да­же мо­биль­ник не бе­рёт.
— Оби­дел­ся на что-то?
— Ну, я не знаю…
— А с опла­той ты ре­шил?
— Ну всё, как до­го­ва­ри­ва­лись.
— По­нят­но. Всё-та­ки не­при­выч­на для не­го пол­ная об­на­жён­ка. Тем бо­лее, ты же в мас­тер­ской не один?
— У нас она на тро­их, ко­неч­но. Но мы же все про­фес­си­о­на­лы. Уже на вы­пус­ке. Без пя­ти ми­нут… Ну, вы же са­ми учи­ли: мы как вра­чи.
— Ну да, хм-м, ги­по-ги­по-ги­по­кра­ты, — Юрий Ки­рил­ло­вич по­играл гу­ба­ми, то рас­тя­ги­вая, то вы­пя­чи­вая их тру­боч­кой. — Всё яс­но! По­шли!

Он ре­ши­тель­но рас­пах­нул дверь и шаг­нул в мас­тер­скую, Юр­ка по­спе­шил за ним.
— Так! — гром­ко и, как по­ка­за­лось Юр­ке, тор­жест­вен­но про­воз­гла­сил Про­се­кин. — Эту ра­бо­ту вре­мен­но в сто­ро­ну, бе­рём­ся за бо­лее слож­ную!
— У нас уже бу­дет вто­рая не­за­кон­чен­ная, — уди­вил­ся Сте­пан.
— Знаю. Ни­че­го. За­кон­чим поз­же, — бодро от­ве­тил Юрий Ки­рил­ло­вич. — Кре­пим но­вый лист. По­про­бу­ем пой­мать яр­кое эмо­ци­о­наль­ное дви­же­ние — ис­пан­ский та­нец!
— Это, Ле­нок, ра­ди ме­ня, — шеп­нул Егор со­сед­ке.

Все за­ше­лес­те­ли но­вы­ми ват­ма­на­ми, вы­тя­ги­вая их из сво­их па­пок.

— А зна­ешь, мас­тер прав, — в от­вет за­шеп­та­ла Его­ру Ле­на. — Ис­кус­ст­вом мо­жет счи­тать­ся толь­ко чувст­вен­ная жи­во­пись. А ина­че это ди­ле­тант­ское сри­со­вы­ва­ние. Пом­нишь, в пар­ке? Там один чел свои пей­за­жи­ки на тра­ве рас­ста­вил. Мне сна­ча­ла ведь по­нра­ви­лось. Осо­бен­но зим­ний. Прям мо­роз­ный воз­дух чувст­во­вал­ся. А по­том оч­ки на­де­ла — и всё ста­ло плос­ким. Каж­дое де­рев­це, каж­дая ве­точ­ка та­кие чёт­кие, та­кие яр­кие, так всё ста­ра­тель­но вы­ве­де­но — и всё не­жи­вое… и про­па­ло ды­ха­ние…
— В том-то и де­ло, — под­дер­жал Егор. — Во­прос, как это чувст­во пой­мать? Я же го­во­рю те­бе, не стес­няй­ся сво­их чувств. Ты же веч­но за­жа­та, как эта… Рас­слабь­ся и по­лу­чи удо­вольст­вие.
— За­то ты у нас слиш­ком рас­слаб­лен, — раз­гла­жи­вая ват­ман, раз­дра­жён­но за­ме­ти­ла Ле­на. — У те­бя од­но на уме!
— На­чи­на-а-ет­ся, — вы­тя­нув впе­рёд но­ги, от­ки­нул­ся на спин­ку сту­ла Егор.

Про­се­кин по­до­шёл к Ки­рил­лу:
— Ис­пан­ский та­нец ког­да-ни­будь тан­це­вал?
— Нет.
— Ну ви­дел, по край­ней ме­ре?
— Дав­но ког­да-то, ещё в пер­вом клас­се ро­ди­те­ли в опер­ный те­атр по­ве­ли на «Дон Ки­хо­та».
— Ну вот, зна­чит, пред­став­ле­ние име­ешь. Но­ги в ко­ле­нях чуть со­гну­ты, ру­ки на­верх — вро­де как кас­тань­е­ты дер­жишь. Толь­ко по­вер­нись к нам гра­ду­сов этак на сто пять­де­сят.

Ки­рилл рва­нул­ся к сту­лу, что­бы взять ле­жав­шие на его си­денье плав­ки.
— Ты ку­да? На­зад! — жёст­ко при­крик­нул Юрий Ки­рил­ло­вич. — Встань, как я ска­зал. По­за слож­ная — бу­дем ча­ще пе­ре­рыв де­лать.
— Я плав­ки на­де­ну…
— Ни­ка­ких пла­вок!
— Мы же до­го­ва­ри­ва­лись, — по­пы­тал­ся воз­ра­зить Ки­рилл, об­ре­чён­но воз­вра­ща­ясь на по­ди­ум и как-то не­ук­лю­же при­кры­вая обе­и­ми ру­ка­ми при­чин­ное мес­то.

— Ни­ка­ких пла­вок! — то­ном ко­ман­ду­ю­ще­го рас­стре­лом пов­то­рил Про­се­кин. — Мы тут учим­ся ри­со­вать че­ло­ве­ка! Ка­ким его Гос­подь со­тво­рил. Нам нуж­на об­на­жён­ная на­ту­ра, а не пер­со­наж ка­ких-то там пляж­ных ту­со­вок или со­стя­за­ний в бас­сей­не. Об­на­жён­ный че­ло­век — это це­лая фи­ло­со­фия. Это на все вре­ме­на. Прос­то­му обы­ва­те­лю, с его ме­дий­ной ис­пор­чен­ностью, из­вра­щён­ностью, не­здо­ро­вой фан­та­зи­ей, по­ро­див­шей урод­ли­вые ком­плек­сы, это­го не по­нять. Но ты-то — че­ло­век твор­чес­кий. Ты же бу­ду­щий ак­тёр. Где твоё са­мо­вос­пи­та­ние? Не ус­та­ну пов­то­рять: для те­бя об­на­жён­ное те­ло — твой глав­ный сце­ни­чес­кий кос­тюм. Итак! Ру­ки на­верх! Кас­тань­е­ты! Го­ло­ву впра­во по­вер­ни. Тан­цу­ю­щие но­ги на­пря­же­ны, чуть в ко­ле­нях со­гну­ты. Слег­ка про­гнись в по­яс­ни­це и бёд­ра этак впе­рёд двинь. Вот так. Мо­ло­дец!

Гла­за юных ху­дож­ни­ков так и впи­лись в Ки­рил­ло­во те­ло. Кто-то, при­щу­рив один глаз, из­ме­рял за­жа­тым в вы­тя­ну­той ру­ке ка­ран­да­шом, как ка­за­лось Ки­рил­лу, без­за­щит­но от­кры­тые его час­ти. А кто-то уже сме­ло за­шур­шал гри­фе­лем по сво­е­му ват­ма­ну.

— Итак, друзья, — по­яс­нил мас­тер, — на­ша с ва­ми за­да­ча — ми­нут­ные на­брос­ки. Учти­те, что все­го ми­ну­та на каж­дую по­зу. За ос­но­ву бе­рём по­зы тан­це­валь­ные. Итак, ис­пан­ский та­нец, по­за пер­вая. Сте­пан, ты как ста­рос­та сле­ди за вре­ме­нем.
— Ага! — по­слуш­но ото­звал­ся Сте­пан.

Егор скло­нил­ся и шеп­нул Ле­не в са­мое ухо:
— О, Ле­нок, как раз для те­бя: смот­ри на пи­сюн и при­вы­кай.
— Отва­ли! — воз­му­ти­лась Ле­на. — Мань­як бес­со­вест­ный!
— Точ­но, точ­но, — не уни­мал­ся Егор. — А если от тво­е­го за­ин­те­ре­со­ван­но­го взгля­да он ещё и вста-а-нет…

Ле­на схва­ти­ла ту­бус и со всей си­лы трес­ну­ла им Его­ра по за­тыл­ку.
— Юрий Ки­рил­ло­вич, — хи­хик­нул Егор, — а Еле­на Вла­ди­ми­ров­на…
— Так, пре­кра­ти­те, — с на­пуск­ной стро­гостью от­ве­тил мас­тер. — Пов­то­ряю, вам не­слы­хан­но по­вез­ло с об­на­жён­ной на­ту­рой. Так что поль­зуй­тесь счаст­ли­вым слу­ча­ем. Да­вай­те, да­вай­те, со­бра­лись и серь­ёз­но ра­бо­та­ем.

Ки­рилл по­чувст­во­вал се­бя на эша­фо­те, буд­то рас­пя­ли его на ра­дость улю­лю­ка­ю­щей тол­пе. Ему да­же по­ка­за­лось, что он от­чёт­ли­во слы­шит это уни­зи­тель­ное улю­лю­канье, хо­тя в ком­на­те как раз на­обо­рот во­ца­ри­лась на­пря­жён­ная ти­ши­на, толь­ко скреб­ли о бе­лый ват­ман за­то­чен­ные ка­ран­да­ши. Ки­рилл уже и не вспом­нил бы, ког­да по­след­ний раз пла­кал. А тут в гла­зах вдруг за­дро­жа­ли слёзы, и он еле сдер­жи­вал­ся, что­бы не морг­нуть и тем са­мым не по­зво­лить им, пре­да­тель­ски свер­кая в лу­чах на­прав­лен­ной на не­го яр­кой лам­пы, сполз­ти по ще­кам.

При­тих­ший Юр­ка спря­тал­ся в те­ни, при­сев на стул воз­ле сто­ла сво­е­го учи­те­ля. А тот, за­ло­жив ру­ки за спи­ну, про­ха­жи­вал­ся сре­ди моль­бер­тов, пе­ре­во­дя то и де­ло взгляд с них на слег­ка под­ра­ги­ва­ю­щее от на­пря­же­ния об­на­жён­ное те­ло Ки­рил­ла. Он и сам по­чувст­во­вал не­при­ят­ную, буд­то пред­гро­зо­вую, ти­ши­ну, не­ожи­дан­но по­вис­шую в ком­на­те, и, же­лая на­ру­шить её, из­лиш­не тор­жест­вен­но объ­явил:

— Ис­пан­ский та­нец — это по­лёт. Как сде­лать его па­ря­щим над зем­лёй, над тол­пой, жад­но и вос­тор­жен­но на не­го взи­ра­ю­щей? — спро­сил он, ука­зы­вая на Ки­рил­ла. И тут же сам от­ве­тил: — Нуж­но обя­за­тель­но опус­тить ли­нию го­ри­зон­та. Пусть он тан­цу­ет на вы­со­ких под­мост­ках. Не­важ­но, что ты, Егор, до­пус­тим, ви­дел его тан­цу­ю­щим на зем­ле…
— Я как раз на сце­не и ви­дел, — вста­вил Егор.
— Не пе­ре­би­вай! — от­ре­зал Юрий Ки­рил­ло­вич. — Я го­во­рю, до­пус­тим, на зем­ле. До­фан­та­зи­руй вы­со­кие под­мост­ки. В кон­це кон­цов, при со­зда­нии ху­до­жест­вен­но­го об­ра­за до­ку­мен­таль­ная прав­да не име­ет осо­бой цен­нос­ти. Цен­ность име­ет ху­до­жест­вен­ное впе­чат­ле­ние. Прав­ду оно пре­лом­ля­ет. Толь­ко так мож­но до­стиг­нуть иде­а­ла. Во вся­ком слу­чае, ху­до­жест­вен­но­го иде­а­ла.

Про­ха­жи­ва­ясь по ком­на­те, Про­се­кин уже не го­во­рил, а пел, слов­но то­ку­ю­щий глу­харь, не по­гля­ды­вая ни в моль­бер­ты сво­их уче­ни­ков, ни на Ки­рил­ла, уже за­мет­но от на­пря­же­ния дро­жа­ще­го. И толь­ко Юр­ка не сво­дил с учи­те­ля вос­хи­щён­ных глаз.

«Да­бы сра­зу сло­мить во­лю до­пра­ши­ва­е­мо­го, на­до, преж­де все­го, его пол­ностью раз­деть» — эта фра­за вдруг всплы­ла в па­мя­ти Ки­рил­ла. Он на­ткнул­ся на неё, ког­да бро­дил по ин­тер­не­ту в по­ис­ках ин­фор­ма­ции о вой­не на Дон­бас­се. Слу­чай­но по­па­лась ин­струк­ция про­ве­де­ния до­про­сов плен­ных для спец­под­раз­де­ле­ний вой­ск НА­ТО. Не­кий са­дист-спе­ци­а­лист об­ос­но­вы­вал не­об­хо­ди­мость ис­поль­зо­ва­ния пы­ток в борь­бе, на­при­мер с со­вре­мен­ным тер­ро­риз­мом. Дес­кать, что де­лать, если за­ло­же­на бом­ба и от по­лу­че­ния сроч­ной ин­фор­ма­ции за­ви­сят жиз­ни со­тен лю­дей. Он де­лил ис­тя­за­ние пло­ти на три сте­пе­ни: от уни­же­ния, на­не­се­ния травм, для на­ча­ла — лёг­ких уве­чий, за­тем — ло­ма­ния кос­тей, ам­пу­та­ции и… до пол­но­го унич­то­же­ния. Ки­рилл пе­ре­чи­тал этот кош­мар не­сколь­ко раз и уяс­нил как урок му­жест­ва, как кро­ва­вую прав­ду вой­ны, на ко­то­рую он обя­зан вер­нуть­ся.

«Луч­ше бы ме­ня рва­ли на кус­ки ук­ро­пы в сво­ём пле­ну там, до­ма, — горь­ко по­ду­мал Ки­рилл, — чем это не­ле­пое крив­ля­ние на ду­рац­ком по­ди­у­ме на са­мой вер­хо­ту­ре ста­лин­ской вы­сот­ки в цент­ре рав­но­душ­ной к го­рю Но­во­рос­сии Моск­ве».

И тут же яс­но всплы­ла в его па­мя­ти обуг­лен­ная чёр­ная квар­ти­ра с об­го­рев­ши­ми тру­па­ми ро­ди­те­лей и обез­глав­лен­ным тель­цем сест­рён­ки.

По ще­ке Ки­рил­ла всё-та­ки пре­да­тель­ски ска­ти­лась сле­за. Все­ми си­ла­ми он ста­рал­ся удер­жать дрожь в те­ле. Опус­тил­ся на пят­ки, мгно­ве­ние так по­сто­ял, дрожь не­мно­го утих­ла, и он опять под­нял­ся на нос­ки.

А Юрий Ки­рил­ло­вич упо­ён­но про­дол­жал:

— Вот возь­мём, к при­ме­ру, су­ри­ков­ский «Пе­ре­ход Су­во­ро­ва че­рез Аль­пы». У сол­дат от­кры­ты шты­ки. Это оче­вид­ная не­прав­да. Так они, пе­ре­ва­ли­вая че­рез го­ры, все пе­ре­ко­ло­лись бы. Но эти бли­ки от шты­ков, эти ост­рые лу­чи­ки на кар­ти­не при­да­ют ей осо­бую на­пря­жён­ность, осо­бую ост­ро­ту. Мы ощу­ща­ем опас­ность, ко­то­рая гро­зит сол­да­там, по­ни­ма­ем их уяз­ви­мость и, ес­тест­вен­но, со­пе­ре­жи­ва­ем им, вос­хи­ща­ем­ся их му­жест­вом. Вот что зна­чит ве­ли­кий ху­дож­ник! Его кар­ти­на зву­чит как страст­ная, чувст­вен­ная му­зы­ка. И ни­кто да­же и не ду­ма­ет упре­кать его в не­прав­де. Есть выс­шая прав­да в ис­кус­ст­ве — прав­да страс­ти, прав­да чувств. Ис­кус­ст­во — я не раз вам это, до­ро­гие мои, пов­то­рял, — ис­кус­ст­во — это преж­де все­го чувст­во, как утверж­дал Ро­ден. А уж он в этом де­ле знал толк: у не­го в кам­не ощу­ща­ешь жи­вую дрожь, ка­мень прос­то виб­ри­ру­ет жи­вой страстью.
— Чё он так дро­жит? — шеп­ну­ла Ле­на Его­ру.
— А ты по­стой так на но­соч­ках-то, — от­ве­тил тот.
— Дейст­ви­тель­но, — со­гла­си­лась Ле­на. — У ме­ня да­же у са­мой ру­ка с ка­ран­да­шом на­чи­на­ет дро­жать. Смот­ри, он пла­чет.
— Кто? — по­вер­нул­ся к со­сед­ке Егор.
— Да на­тур­щик.

Егор чуть при­щу­рил гла­за, вгля­ды­ва­ясь в ли­цо Ки­рил­ла. По­том под­нял­ся из-за пю­пит­ра и по­до­шёл к Юрию Ки­рил­ло­ви­чу.
— Он уже ус­тал, — ска­зал он ти­хо, но в са­мое ухо вдох­но­вен­но дек­ла­ми­ру­ю­ще­му учи­те­лю.

Тот оста­но­вил­ся и, на­хму­рив бро­ви, по­вер­нул­ся к Его­ру:
— Кто?
— Наш го­лый ис­па­нец, — по­пы­тал­ся по­шу­тить Егор.
— Ка­кой ещё ис­па­нец? — не по­нял Юрий Ки­рил­ло­вич.
— Наш на­тур­щик.

Юрий Ки­рил­ло­вич по­вер­нул­ся к по­ди­у­му, к не­лов­ко вы­ги­ба­ю­ще­му­ся на но­соч­ках Ки­рил­лу, и гром­ко объ­явил:
— Всё, друзья мои! Пе­ре­рыв! Ки­рилл, спа­си­бо! По­жа­луй­ста, по­дой­ди к нам с Юрой, сю­да, к сто­лу.

Ки­рилл по­слуш­но по­до­шёл. Юр­ка под­нял­ся со сту­ла, усту­пив ему мес­то у тор­ца сто­ла, на­ис­ко­сок от раз­гля­ды­ва­ю­ще­го что-то на эк­ра­не ком­пью­те­ра Юрия Ки­рил­ло­ви­ча. На са­мом де­ле ни­че­го он там не раз­гля­ды­вал. Прос­то он не ре­шал­ся взгля­нуть в гла­за Ки­рил­лу, а ког­да всё же по­вер­нул­ся, как и пред­чувст­во­вал, про­чёл не­мой укор.

— Ну, не оби­жай­ся, — ска­зал он при­ми­ри­тель­но. — Для те­бя это луч­ший спо­соб, что­бы на­учить­ся пре­одо­ле­вать ско­ван­ность и стес­не­ние. По­верь, ты вспом­нишь этот ес­тест­вен­ный твор­чес­кий тре­наж, ког­да бу­дешь по­сту­пать, ког­да вста­нешь пе­ред эк­за­ме­на­ци­он­ной ко­мис­си­ей, как го­лый Мауг­ли пе­ред ста­ей, ког­да за­дро­жат ко­лен­ки от вол­не­ния…
— Не пе­ре­жи­вай­те, — оста­но­вил его Ки­рилл. — Я всё по­ни­маю.
— Ну, а если по­ни­ма­ешь, то ка­ко­го чёр­та сры­ва­ешь Юрию дип­лом? Это ж и для те­бя двой­ная поль­за: как-ни­как ка­кой-то за­ра­бо­ток, и по­том, на­учишь­ся не ту­ше­вать­ся при пуб­лич­ном к те­бе вни­ма­нии. Ты же сам ско­мо­рошью про­фес­сию вы­брал.
— Да не в этом де­ло. Я же не от­ка­зы­ва­юсь. И вро­де не стес­ня­юсь…
— Вот имен­но, вро­де! — усмех­нул­ся Юрий Ки­рил­ло­вич.
— Да нет, чест­но, не в этом де­ло, — Ки­рилл опус­тил го­ло­ву, буд­то ре­шил на­ко­нец чис­то­сер­деч­но по­ви­нить­ся.
— А в чём? В чём?! — Юрий Ки­рил­ло­вич чуть не пе­ре­шёл на крик, буд­то хо­тел вы­плес­нуть всё своё раз­дра­же­ние, ско­пив­ше­е­ся за по­след­нее вре­мя.

Но, обер­нув­шись на блуж­да­ю­щих по мас­тер­ской уче­ни­ков, всё же сдер­жал­ся.
— Я не хо­чу по­мо­гать фа­шис­ту, — вы­да­вил Ки­рилл и вы­зы­ва­ю­ще вы­пря­мил спи­ну, пря­мо взгля­нув в гла­за Про­се­ки­ну.

Тот округ­лил гла­за:
— Ко­му?!
— Это кто же тут фа­шист?! — вос­клик­нул Юр­ка, рас­те­рян­но пе­ре­во­дя взгляд с Ки­рил­ла на Юрия Ки­рил­ло­ви­ча и с Юрия Ки­рил­ло­ви­ча опять на Ки­рил­ла. — Это я, что ли, фа­шист?!
— Нет, не ты, — не взгля­нув на не­го, спо­кой­но от­ве­тил Ки­рилл.
— А кто?! Кто?! — скло­нив­шись над Ки­рил­лом, за­кри­чал юный скульп­тор, чуть ли не в дра­ку го­то­вый бро­сить­ся.
— По­до­жди, Юра, успо­кой­ся, — под­нял ру­ку и от­стра­нил его Про­се­кин. — Ки­рилл, ми­лый, ты яс­нее мо­жешь изъ­яс­нять­ся? Ты фа­шис­том ко­го на­зы­ва­ешь?
— За­ра­туст­ру.
— При­вет! — опять взвил­ся Юр­ка. — Да это же чушь со­бачья!
— Нет, не чушь. Я чи­тал, он фа­шис­там слу­жил иде­а­лом, ну, как бы ска­зать, он для них ге­рой.
— Тог­да и Ваг­нер толь­ко для них ге­рой, — не уни­мал­ся Юр­ка. — Ты хоть зна­ешь та­ко­го ве­ли­ко­го ком­по­зи­то­ра?
— Ну по­до­жди, Юрий, не ки­пя­тись, — опять по­пы­тал­ся его успо­ко­ить Про­се­кин.
— Да как не ки­пя­тись, как не ки­пя­тись?! Я же с дип­ло­мом не успею!
— Ну, а те­бе имен­но За­ра­туст­ра ну­жен? Вот пря­мо до ко­лик он те­бя вдох­нов­ля­ет.
— Да, вдох­нов­ля­ет! Уж вы-то, Юрий Ки­рил­ло­вич, чё иро­ни­зи­ру­е­те? Вы же на­шу спе­ци­фи­ку как ни­кто по­ни­ма­е­те. Вы же про­фес­си­о­нал выс­ше­го клас­са.
— Ну, да­вай без ре­ве­ран­сов.

— Ну вот, даю без ре­ве­ран­сов. Мы вы­бра­ли с мо­им ру­ко­во­ди­те­лем та­кую те­му: си­лу, му­жест­во и ге­ро­изм пе­ре­дать че­рез об­на­жён­ную скульп­ту­ру. В тра­ди­ци­ях ан­тич­ной клас­си­ки.
— Ну, тут, собст­вен­но, ни­че­го но­во­го, — за­дум­чи­во про­из­нёс Юрий Ки­рил­ло­вич.
— Ну и что, что ни­че­го но­во­го? — не сда­вал­ся Юр­ка. — Ис­ти­на веч­на! Ис­ти­на всег­да пре­крас­на.
— Со­гла­сен, со­гла­сен, — улыб­нул­ся Юрий Ки­рил­ло­вич. — Толь­ко по­до­жди, не го­ря­чись.

Он за­мол­чал, и мол­ча­ли все. Да­же уче­ни­ки, всё это вре­мя впол­го­ло­са пе­ре­го­ва­ри­вав­ши­е­ся, то­же при­тих­ли.

— В дет­ст­ве, — мед­лен­но и ти­хо, буд­то мыс­ля­ми от­ку­да-то воз­вра­ща­ясь, за­го­во­рил Юрий Ки­рил­ло­вич, — ка­жет­ся, мне бы­ло тог­да лет семь, отец по­да­рил мне на­бор от­кры­ток. На каж­дой — порт­рет ге­роя Ве­ли­кой Оте­чест­вен­ной вой­ны: Зои Кос­мо­демь­ян­ской, Оле­га Ко­ше­во­го, Алек­сея Ма­ресь­е­ва, Ми­ха­и­ла Де­вя­та­е­ва… Ну, в об­щем, в об­лож­ке их бы­ло штук пят­над­цать. И ря­дом с порт­ре­та­ми — гра­фи­чес­кое изо­бра­же­ние по­дви­га этих ге­ро­ев. Вот бо­сую Зою ве­дут по сне­гу па­ла­чи, вот Де­вя­та­ев под но­сом у фа­шис­тов уво­дит са­мо­лёт, се­бя и сво­их то­ва­ри­щей-во­ен­ноп­лен­ных спа­сая, Олег Ко­ше­вой сто­ит со свя­зан­ны­ми за спи­ной ру­ка­ми пе­ред эсэсов­ца­ми и хо­лу­я­ми, по­ли­ца­я­ми рас­тер­зан­ный, но не слом­лен­ный… — он за­дум­чи­во по­мол­чал. — Так ме­ня эти от­крыт­ки вол­но­ва­ли… Уди­ви­тель­ные эти на­ши лю­ди… Так я, па­цан, се­бя к их по­дви­гу при­ме­рял… Всё до­ста­вал их с пол­ки вре­мя от вре­ме­ни, раз­гля­ды­вал, пе­ре­чи­ты­вал. Там на об­рат­ной сто­ро­не ис­то­рия каж­до­го по­дви­га опи­са­на бы­ла. Кра­си­во всё сде­ла­но. Мой отец был за­ме­ча­тель­ным гра­фи­ком. Книж­ки ил­люст­ри­ро­вал. От за­ка­зов от­боя не бы­ло. Но эти от­крыт­ки, то­ни­ро­ван­ные под се­пию, бы­ли, по­жа­луй, луч­шей его ра­бо­той, — Про­се­кин опять по­мол­чал. — И ку­да я их толь­ко по­де­вал?.. Ведь так бе­рёг. Кни­ги кой-ка­кие с от­цов­ски­ми ил­люст­ра­ци­я­ми ещё хра­ню, а вот о на­бо­ре от­кры­ток этих сей­час толь­ко вспом­нил, и ку­да они ис­чез­ли, по­нять не мо­гу, — и опять на­сту­пи­ла па­у­за, пос­ле че­го Юрий Ки­рил­ло­вич со­кру­шён­но вздох­нул и всем кор­пу­сом по­вер­нул­ся на сту­ле к Юр­ке. — Так вот, сре­ди тех от­кры­ток бы­ла од­на, ко­то­рая ме­ня осо­бен­но вол­но­ва­ла. На ней был рас­пя­тый на сте­не зем­лян­ки об­на­жён­ный пар­ниш­ка, а на обо­ро­те — ис­то­рия тво­е­го тёз­ки Юры Смир­но­ва. Те­бе из­вест­но это имя?
— Ну, имя-то прос­тое, Юрий Ки­рил­ло­вич, — по­жал пле­ча­ми Юр­ка. — У ме­ня од­но­кур­с­ник Юрик Смир­нов. Не­пло­хой, кста­ти, па­рень.
— Да, имя-то, со­гла­сен с то­бой, мо­жет быть, и прос­тое… — Юрий Ки­рил­ло­вич под­нял­ся из-за сто­ла. — Зна­е­те что, друзья, са­ди­тесь-ка вы за мой ком­пью­тер, по­гуг­ли­те Юрия Смир­но­ва и вдво­ём по­чи­тай­те-ка о нём вни­ма­тель­но. А я пой­ду на бал­кон, от­ды­шусь.

Он вы­шел на бал­кон. Вни­зу на­туж­но гу­дел го­род. Об­щий гул ма­шин с их вы­хло­па­ми под­ни­мал­ся к са­мым кры­шам уже утом­лён­ных по­лу­ден­ной жа­рой до­мов. Тре­ща­ли га­зо­но­ко­сил­ка­ми уз­бе­ки-двор­ни­ки в длин­ных яр­ко-оран­же­вых жи­ле­тах. Ора­ли маль­чиш­ки, го­ня­ю­щие мяч на спор­тив­ной пло­щад­ке со­сед­не­го дво­ра. С их воп­ля­ми со­рев­но­вал­ся сво­им кри­ком мла­де­нец, пла­чу­щий в ко­ляс­ке на тро­туа­ре у са­мо­го цо­ко­ля до­ма, и бед­ная ма­ма­ша пы­та­лась втолк­нуть ему сос­ку и всё от­ча­ян­ней рас­ка­чи­ва­ла эту ко­ляс­ку.

Про­ехал сталь­ной мас­ти ли­му­зин, а из его опу­щен­ных око­шек, за­глу­шая всех и вся, вы­ры­вал­ся ор ан­гло­языч­но­го рок-пев­ца. «Вот без­ба­шен­ный при­ду­рок, — по­ду­мал Юрий Ки­рил­ло­вич, — это ж сколь­ко бед мо­жет на­тво­рить та­кой го­ре-во­ди­тель, вот так вот хвас­та­ясь мощ­ностью сво­е­го ав­то­тю­не­ра. И по­ли­ции на­пле­вать, ни­кто не оста­но­вит».

И тут Про­се­кин, как всег­да, сто­и­ло ему толь­ко вый­ти на бал­кон, уло­вил та­бач­ный за­пах. Он слег­ка пе­ре­гнул­ся че­рез пе­ри­ла — ну кто бы мог со­мне­вать­ся, так и есть: на ниж­нем бал­ко­не по­ку­ри­ва­ет Ди­ма-толс­тяк. Юрию Ки­рил­ло­ви­чу за­хо­те­лось его по­при­вет­ст­во­вать, и он так­тич­но каш­ля­нул. Ди­ма за­драл го­ло­ву и тут же по­пы­тал­ся за­быч­ко­вать си­га­ре­ту.

— Ку­ри­те, ку­ри­те! — добро­душ­но за­ма­хал ему ру­кой Юрий Ки­рил­ло­вич. — Ра­ди бо­га! Мне ни­сколь­ко не ме­ша­ет. Я этот сорт си­га­рет ува­жаю. Сам, ког­да ку­рил, имен­но их вы­би­рал. Как го­во­рит­ся, «и дым Оте­чест­ва нам сла­док и при­ятен».

А про се­бя Про­се­кин тут же по­ду­мал: «Как лег­ко и лов­ко я на­учил­ся врать, ког­да мне это нуж­но. Вот она, как го­во­рит Юра Пи­во­ва­ров, твор­чес­кая спе­ци­фи­ка». И он вздох­нул пол­ной гру­дью, за­пус­кая в неё си­зый си­га­рет­ный дым.

Ки­рилл с Юр­кой си­де­ли пле­чом к пле­чу, на­кло­нив­шись к са­мо­му эк­ра­ну ком­пью­те­ра. Юра дер­жал ру­ку на мыш­ке и по сдер­жан­ной ко­ман­де Ки­рил­ла «даль­ше» дви­гал текст на эк­ра­не. А текст этот их прос­то по­гло­тил. Имен­но так ска­зать вер­нее, а не на­обо­рот. Не­ве­де­нию их от­кры­лось вот что…

«Ле­том 1944 го­да по все­му Ор­шан­ско­му на­прав­ле­нию со­вет­ские вой­ска на­ча­ли бое­вые на­сту­па­тель­ные дейст­вия (план опе­ра­ции „Баг­ра­ти­он“). Вой­ска 3-го Бе­ло­рус­ско­го фрон­та 23 июня пе­ре­шли в на­ступ­ле­ние, на­но­ся од­нов­ре­мен­но два мощ­ных уда­ра: один — в на­прав­ле­нии на Бо­гу­шев­ск, дру­гой — на Ор­шу. Го­род Ор­ша был важ­ней­шим уз­лом обо­ро­ны про­тив­ни­ка, при­кры­вав­шим пу­ти от „Смо­лен­ских во­рот“ на Мин­ск.

Юрий Смир­нов встал добро­воль­цем в строй де­сант­ни­ков. Об­ве­шан­ный пат­рон­ны­ми сум­ка­ми и гра­на­та­ми, Юрий за­нял мес­то на бро­ни­ро­ван­ной ма­ши­не. Под отвле­ка­ю­щий гро­хот со­вет­ской ар­тил­ле­рии, под при­кры­ти­ем тем­но­ты, на­ши тан­ки дви­ну­лись впе­рёд. Они про­рва­лись че­рез тран­шеи, ми­но­ва­ли рвы и ата­ко­ва­ли ар­тил­ле­рий­ские по­зи­ции нем­цев. Но Юры Смир­но­ва сре­ди то­ва­ри­щей не бы­ло. Сби­тый вра­жес­кой пу­лей с тан­ко­вой бро­ни, он упал на опуш­ке ро­щи око­ло де­рев­ни Ша­ла­ши­но, не­да­ле­ко от штаб­ных блин­да­жей 78-й не­мец­кой штур­мо­вой ди­ви­зии.

Нем­цы за­та­щи­ли его в блин­даж и на­ча­ли до­пра­ши­вать. Гит­ле­ров­цев ин­те­ре­со­ва­ло на­прав­ле­ние дви­же­ния про­рвав­ших­ся в тыл со­вет­ских тан­ков, их ко­ли­чест­во и за­да­ча.

Вы­пис­ка из про­то­ко­ла до­про­са плен­но­го ге­не­рал-лей­те­нан­та Ган­са фон Тра­у­та, быв­ше­го ко­ман­ди­ра 78-й штур­мо­вой ди­ви­зии: „Моя ди­ви­зия за­ни­ма­ла обо­ро­ну юж­нее Ор­ши, за­пад­нее се­ла Ша­ла­ши­но. Пе­ред по­лу­ночью мне до­ло­жи­ли о про­рвав­шей­ся груп­пе со­вет­ских тан­ков. Я не­мед­лен­но вы­слал не­сколь­ко групп ав­то­мат­чи­ков с при­ка­зом взять плен­но­го. Че­рез не­ко­то­рое вре­мя в мой штаб­ной блин­даж до­ста­ви­ли де­сант­ни­ка, он был ра­нен.

Во­прос: Этим де­сант­ни­ком был гвар­дии ря­до­вой Юрий Смир­нов?
От­вет: Да, его фа­ми­лия бы­ла Смир­нов.
Во­прос: Сколь­ко вре­ме­ни про­дол­жал­ся до­прос?
От­вет: До ут­ра. До то­го вре­ме­ни, ког­да мне до­ло­жи­ли, что тан­ко­вый де­сант пе­ре­ре­зал шос­се Мин­ск — Моск­ва.
Во­прос: Что вы узна­ли из до­про­са?
От­вет: Ни­че­го. Рус­ский сол­дат ни­че­го не ска­зал. Мы воз­ла­га­ли на до­прос боль­шие на­деж­ды; если бы узна­ли, ку­да идут тан­ки и сколь­ко их, мы ор­га­ни­зо­ва­ли бы от­пор. Мы спас­ли бы важ­ную стра­те­ги­чес­кую ма­гист­раль Ор­ша — Мин­ск, и кто зна­ет, как бы по­вер­ну­лась Ор­шан­ская опе­ра­ция, во вся­ком слу­чае, я не был бы во­ен­ноп­лен­ным.
Во­прос: Что ста­ло с Юри­ем Смир­но­вым?
От­вет: Во вре­мя до­про­са он умер.
Во­прос: Ка­ки­ми ме­то­да­ми поль­зо­ва­лись вы при до­про­се?
От­вет: Я от­ка­зы­ва­юсь отве­чать на этот во­прос“.

Из вос­по­ми­на­ний стар­ше­го лей­те­нан­та Кус­то­ва Пет­ра Алек­се­е­ви­ча:

„Я, на­хо­дясь в бое­вом на­ря­де сво­е­го пол­ка, пос­ле про­ры­ва обо­ро­ны нем­цев вб­ли­зи де­рев­ни Ша­ла­ши­но Дуб­ро­вен­ско­го рай­о­на Ви­теб­ской об­лас­ти, про­хо­дя че­рез не­мец­кие по­зи­ции, за­шёл в один из не­мец­ких блин­да­жей. Блин­даж пред­став­лял со­бой прос­тор­ное по­ме­ще­ние, сте­ны его бы­ли оби­ты стру­га­ны­ми доска­ми, по­се­ре­ди­не сто­ял боль­шой стол, сте­ны бы­ли уве­ша­ны пла­ка­та­ми, сре­ди них два порт­ре­та Гит­ле­ра. Взгля­нув на пра­вую сте­ну, я уви­дел при­сло­нён­но­го, как мне по­ка­за­лось, че­ло­ве­ка, об­на­жён­но­го, с рас­ки­ну­ты­ми в сто­ро­ну ру­ка­ми. По­дой­дя бли­же, я раз­гля­дел, что че­ло­век этот при­бит гвоз­дя­ми к доскам блин­да­жа. Те­ло его бы­ло рас­пя­то на спе­ци­аль­ной крес­то­ви­не из до­сок, од­на доска про­хо­ди­ла вдоль спи­ны, а вто­рая — по­пе­рёк, на вы­со­те плеч. Так что по­лу­чил­ся крест. Ру­ки че­ло­ве­ка бы­ли при­би­ты к это­му крес­ту гвоз­дя­ми. Гвоз­ди бы­ли боль­шие и за­гна­ны по са­мые шляп­ки.

Два гвоз­дя тор­ча­ли во лбу, пред­став­ляя со­бой ко­с­ты­ли без шля­пок. Они про­ни­зы­ва­ли го­ло­ву на­ск­возь, по­вы­ше глаз. Но­ги рас­пя­то­го бы­ли про­би­ты гвоз­дя­ми со шляп­ка­ми в подъ­ёме. Но­ги бы­ли в нос­ках, а весь труп раз­дет и по­чер­нел, ви­ди­мо, от уда­ров. На гру­ди вид­не­лись раз­ре­зы и но­же­вые ра­ны. Ли­цо рас­пух­ло. Оно бы­ло обез­об­ра­же­но уда­ра­ми хо­лод­но­го ору­жия. Огля­дев по­ме­ще­ние вни­ма­тель­ней, я уви­дел на сто­ле крас­но­ар­мей­скую книж­ку и рас­кры­тый ком­со­моль­ский би­лет. Я про­чи­тал эти до­ку­мен­ты и уста­но­вил, что они при­над­ле­жат гвар­дии ря­до­во­му Ю. В. Смир­но­ву 1-го ба­таль­о­на 77-го гвар­дей­ско­го стрел­ко­во­го пол­ка…“

Юрий Смир­нов с во­ин­ски­ми по­чес­тя­ми был по­хо­ро­нен у де­рев­ни Ша­ла­ши­но. В 1947 го­ду его прах был пе­ре­не­сён в по­сёлок Оре­хов­ск Ви­теб­ской об­лас­ти Бе­ло­рус­сии, где и по на­сто­я­щее вре­мя на­хо­дит­ся его мо­ги­ла.

По­смерт­но гвар­дии млад­ше­му сер­жан­ту Смир­но­ву Юрию Ва­силь­е­ви­чу при­сво­е­но зва­ние Ге­роя Со­вет­ско­го Со­юза.

Ему бы­ло 18 лет. Он им ни­че­го не ска­зал.

Прос­той рус­ский сол­дат Юра Смир­нов — Цар­ст­во Не­бес­ное те­бе и веч­ный по­кой!»

— Те­бе сколь­ко лет? — не гля­дя на Ки­рил­ла, ти­хо спро­сил Юр­ка.
— Во­сем­над­цать, — от­ве­тил тот.
— При­кинь, и ему во­сем­над­цать, — вздох­нул Юр­ка.

Они мол­ча­ли и всё смот­ре­ли в хо­лод­ный эк­ран мо­ни­то­ра, буд­то хо­те­ли ещё что-то там раз­гля­деть.

— Ты зна­ешь, — пос­ле па­у­зы за­дум­чи­во ска­зал Юр­ка, — ког­да-то, не пом­ню уж на ка­ком кур­се, бы­ла у ме­ня мысль сде­лать то ли скульп­ту­ру, то ли кар­ти­ну… Шёл я од­наж­ды де­вя­то­го мая по Твер­ской с Бес­смерт­ным пол­ком. И вдруг в рай­о­не мэ­рии и Юрия Дол­го­ру­ко­го как гря­нет гро­за! Ли­вень так и хлес­тал празд­нич­ную ко­лон­ну. И лю­ди ста­ли за­кры­вать­ся от это­го не­бес­но­го по­то­ка порт­ре­та­ми сво­их ге­ро­и­чес­ких пред­ков. Пред­став­ля­ешь?! Бес­смерт­ные, они в оче­ред­ной раз за­щи­ща­ли сво­их по­том­ков, се­год­няш­них, жи­вых…

Ки­рилл мол­чал, на­пря­жён­но гля­дел в мо­ни­тор ком­пью­те­ра. И по­ду­ма­лось ему, а мо­жет, и его ро­ди­те­ли, и сест­рён­ка его Ксан­ка ста­ли те­перь бес­смерт­ны­ми… и… мо­лят­ся там за не­го.
 

 Про­дол­же­ние сле­ду­ет

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област