По волне моей памяти

Лев Болдов

Надо всё потерять, что вновь оценить

* * *

А я — я из времени семидесятых.
Наивных, развенчанных, в вечность не взятых.
С цитатами съездов, с «Берёзкой» и с БАМом,
Со складами по опозоренным храмам,
С борьбою за мир, со столовским компотом,
С Генсеком, кочующим по анекдотам,
Со Штирлицем, с очередями за пивом,
С народом, сплочённо-немым и счастливым.

А я — я из времени семидесятых.
С Эйнштейнами на инженерских зарплатах,
С «Ироньей судьбы», с «Белым Бимом», с Таганкой,
С Арбатом, не ставшим туристской приманкой,
С Тверской, не пестрящей валютной натурой,
С великой несдавшейся литературой.

Да, я из того, из «совкового» теста.
И нет мне в сегодняшнем времени места.
И пусть не тупей, не слабей, чем другие,
Оно не простит мне моей ностальгии,
Оно не простит моего ретроградства,
Соплей романтических нищего братства.
Оно не простит. И не надо прощенья.
Мне в столб соляной на грозит превращенье.
Пока ярок свет над помостом фанерным,
Пока мне «Надежду» поёт Анна Герман.


* * *

Надо всё потерять, чтобы вновь оценить:
Шум листвы и дождя серебристую нить,
Скрип качелей, трамваев трезвон поутру
И на скатерти солнечных бликов игру;
И в воскресном метро путь вдвоём налегке,
У торговки вокзальной черешню в кульке,
И тропу через лес, и безлюдье окрест,
И на даче поленьев берёзовых треск;
Зелень с грядки, из чайных стаканов вино,
И шмеля, залетевшего с гудом в окно,
Из колодца воды леденящей струю,
Шорох платья, усталую нежность твою,
И волос, по подушке рассыпанных, прядь —
Чтобы вновь полюбить, надо всё потерять!


* * *
               Н. Устьянцеву

Я живу по ночам — как поэты и воры.
День мой гнусен, он отдан во власть палачам.
Не забиться в нору от крикливой их своры!
Но даровано мне воскресать по ночам.

Днём я заперт в себе, словно в банке консервной.
Все желания спят. Но сгущается тьма —
Кровь приходит в движенье, вибрируют нервы,
И я дерзок и смел, как герои Дюма.

Вновь судьба на призы и посулы богата,
На стихи, что не снились иным рифмачам,
И все женщины, кем я оставлен когда-то,
Возвращаются тайно ко мне по ночам.

И с надежд невозможных снимается вето,
И погубленный рай воскресает опять.
Побратимы мои, люди лунного света —
Жизнелюбам расчётливым нас не понять!

Мы властители жизни, пока она длится —
Ночь безумств и прозрений, вина и огня.
Как боюсь я, друзья, увидать ваши лица
При безжалостном свете кромешного дня!


* * *

«Любовь убегает». Скульптура Родена.
Высокие залы, колонны, полотна...
И дверь, за беглянкой закрытая плотно.
И стук каблучков в подворотне Эдема.

Напрасны все клятвы, мольбы, увещанья.
Любовь убегает — удержишь едва ли!
Небрежный кивок, поцелуй на прощанье.
И — шпилька, забытая на покрывале...

И серой громадой нависшее небо...
Ни водка, ни женщины не помогают.
Как все беспричинно, жестоко, нелепо.
И непоправимо. Любовь убегает.

На узком запястье пульсирует вена...
Опомнись, ведь всё это выдумал сам ты!..
Слезятся софиты. Галдят экскурсанты.
Любовь убегает. Скульптура Родена.


* * *

Куда мне деться в этом городе,
Где всё отмечено тобой?
Где о моём весеннем голоде
Все воробьи наперебой

Кричат разбуженными стаями
Тебе — в открытое окно,
Не зная, что чужими стали мы
Давным-давно.

Куда бежать, куда укрыться мне?
Здесь всё тебе принадлежит:
И церкви с праздничными лицами,
И сонный с набережных вид.

Повсюду ты — и в хрусте гравия,
И в клейкой завязи листвы.
Твоих владений география —
Все улочки моей Москвы!

Я сам дарил их опрометчиво —
Тебе. Я сам тому виной,
Что здесь теперь мне делать нечего,
И уж тем более — весной.


* * *

Над сонными кварталами Филей
Горит маяк, дымясь, как сигарета.
Пятиэтажки хмурые без света —
Как остовы погибших кораблей.

Здесь твой причал, штурвал семейный твой.
Прощаемся. Пора. Гудит сирена.
Матросик ждёт у поручней смиренно,
Прохаживаясь, словно часовой.

Уходишь — бьётся чёлка на ветру —
По лестнице щербатой, как по сходням...
А тополя стоят в одном исподнем,
Почёсывая старую кору.

Не горбить плеч — печаль моя легка,
И тень летит вперёд моим вожатым.
И сигарета между губ зажата.
Нет спичек — прикурю от маяка.

Пусть в трюмах чёрных копится беда —
Мы выжили, мы с ней ещё поспорим!
И в воздухе весенним пахнет морем —
Которого не нюхал никогда.


* * *

И однажды поймёшь, что тупик в судьбе,
Что больше не хватит сил,
И сжалится Бог, и пошлёт тебе
Такую, как ты просил.
И будет она — твоя плоть и кровь,
И не упрекнуть ни в чём,
И будет хранить твой очаг и кров,
Пока ты машешь мечом.
И будет в объятьях твоих сгорать,
В твоих небесах летать,
И будет сорочки твои стирать,
И строчки твои шептать.

И станет тебе надрываться лень,
Карабкаться, рваться в бой,
И станешь спокоен ты, как тюлень,
Вполне доволен судьбой.
А она будет стол тебе накрывать,
Заскоки твои терпеть,
И станет не о чем тосковать,
А значит, не о чем петь.

И однажды поймёшь, что тупик в судьбе,
Что выдохся, опустел,
И сжалится Бог, и пошлёт тебе
Такую, как ты хотел.
Чтоб лежал, как Полкан, у её колен
И лаял, когда велит,
Богиню прекраснее всех Елен,
Желаннее всех Лилит.
И будешь ты счастлив от пустяков,
От редких её звонков,
И будешь строчить вороха стихов,
Штурмуя её альков.
И будет она простодушно врать,
Невинная, как дитя,
И будет она тебе нервы рвать,
И колесовать, шутя.
И ты будешь топить в алкоголе боль,
Не чувствуя вкус вина,
И пропасть откроется пред тобой
В квадрате чёрном окна.
И взмолишься, руки воздев, скорбя,
К темнеющим небесам,
И плюнет Господь, и пошлёт тебя:
«Крутись, как сумеешь сам».


* * *

На суку сидит ворона,
Как посланница Харона.
Целый день сидит она
У замёрзшего окна.

На дворе мороз лютует.
А она и в ус не дует.
Даже с места не сойдёт —
Ждёт.

Сумерек густеет краска.
Тени проступают резко.
На глазу у ней повязка,
В клюве у неё — повестка.
Будет нынче не до сна
Обитателям окна.

А в окне кружатся пары,
Не смолкает патефон.
И хрустальный перезвон,
И картонные фанфары
Возвещают Новый год.
А она сидит и ждёт.

...Отчего вдруг стало тише?
Отчего лежим, как мыши,
И ночник давно погас?
Эта сказка — не про нас.
Не гляди же так печально.
Просто вспомнилось случайно,
Словно из дурного сна:
Одинокая ворона
С весточкою от Харона
Возле нашего окна.


* * *

Скороспелого яблока близости
Мы с тобой преломили кусок.
По устам лился яблочный сок.
Потолок в облупившейся извести
Плыл над нами, как небо высок.

А наутро небесные простыни
Серый дождь грунтовал, как холсты.
В ситец выцветший куталась ты.
Мы казались чужими и взрослыми,
Устыдившись своей наготы.


* * *

...А ты меня взглядом проводишь на плаху,
И будешь следить из окна, не мигая,
Как дюжий палач разорвёт мне рубаху
И как напружинится шея худая.
Ты будешь смотреть, улыбаясь туманно,
И будет постель после ночи раскрыта...
Моя Клеопатра, о как ты гуманна!
Как радует казнь твоего фаворита!
К чему милосердья трусливые вздохи?
Я к тайнам нирваны отныне причастен.
Мне больше от жизни не надо ни крохи,
Мне с нею расстаться теперь будет счастьем!
И жилы набрякнут узлами тугими,
И вспыхнет секира над площадью людной!
...Когда б было так — я б шептал твоё имя,
И Бога молил за тебя бы в день судный.
Но трубы герольдов народ не разбудят.
Наш век из другого нас вылепил теста.
Палач перепился, и казни не будет,
И мочатся суки на лобное место!
И по заметённому снегом настилу,
По выцветшим доскам житейского театра,
Решив, что напрасно меня обольстила,
Ты молча уходишь, моя Клеопатра!
Ты гордо уходишь, оставив мне муку
И жизни, и этой божественной ночи,
Чтоб снял я в притоне продажную суку
И с ней забывал твои дерзкие очи!
Чтоб жил я, твоею изменой болея.
Не жил — а жевал эту жалкую жвачку.
И помнил, как ты убивала — жалея,
В плебейской крови моей рук не запачкав!


* * *

Целый день заметает метель закоулки.
Вся земля в ледяную одета броню.
И, вернувшись под вечер с морозной прогулки,
Ты озябшие руки протянешь к огню.

Без опаски глядишь ты, как пламя играет,
Как резвится огонь, весел и нелюдим,
Как проворно он хворост в печи пожирает.
Мы на хищников так — сквозь решётку — глядим.

Сколько раз, ошалев от невзгод и от скуки,
Проморозившись нáсквозь в метельном чаду,
Мы тянули к огню посиневшие руки —
Отдаваясь ему на свою же беду!

Мы бросали в огонь и благá, и богатства —
Ничему опыт прошлого нас не учил!
Видно, сколько любить — столько и обжигаться.
И сгорать в одночасье, как хворост в печи!

...Пусть метелью шальной замело все дороги —
я приду к тебе сквозь холода непогод.
Я приду. Только дай зализать мне ожоги.
Не спеши — пусть немного ещё пометёт.


* * *

Как долог путь к холодному ночлегу!
Ощерилась Москва, как вражий стан.
По мартовскому плачущему снегу
Бредёт еврейский мальчик Левитан.
Залатанный кургузый пиджачишко.
В дрянном трактире — ситник с колбасой.
Мелькнёт надежды солнечная вспышка —
И вновь затмится грязной полосой.
И снова половых тупые ряшки,
И снова он — оборвыш и «пархач».
И небо цвета серой промокашки
Прольёт над ним дождя бессильный плач!
Он никогда всё это не забудет —
Срам нищеты и вечное «проси» —
Такую грусть в холстах своих разбудит,
Что никому не снилась на Руси!
Он никогда забыть не сможет это.
И в летний день умрёт в расцвете сил.
Полуголодным мальчиком из гетто,
Что ситник на двугривенный просил.


* * *

И когда расступятся облака
И в просвете увидишь Господень лик,
Ты поймёшь, как жизнь твоя далека
От случайных женщин, долгов, интриг...

И покой отчаявшись обрести,
Бестолковой возни подведя итог,
Ты откроешь, что вешка в конце пути
Есть не финиш, а шаг на иной виток.

Прошумит июльским дождём листва,
В полумраке блеснут переплёты книг...
И не сказанные тобой слова
Пробормочет неведомый твой двойник.

Ну а та, на которую обречён,
Был как зверь на ловца, как на щит копьё,
Впредь пускай не тревожится ни о чём —
Всё, что можешь, сделал ты для неё!


* * *

Я мотаюсь по родине, словно заправский цыган.
Нынче Крым, завтра Питер, а после — Рязань или Тула.
А в столице всё тот же разбойный хмельной балаган,
Тот же мусорный ветер и окон чернеющих дула!

Но полуночный Киев зажжёт караваны огней,
Но январская Ялта укроет панамами пиний —
И желание жить пробирает до самых ступней,
И желание славы свой хвост распускает павлиний!

Как телок беспризорный, ласкаясь к чужим матерям,
По просторам отчизны, как шарик воздушный порхая,
Что ищу так упрямо, как будто себя потерял —
За полжизни отсюда, в кварталах сгоревшего рая?!

И чужие проспекты меня провожают, любя,
И чужие вокзалы встречают улыбкой радушной...
А вернусь — и в московском трамвае увижу себя —
На коленях у папы. И лопнет мой шарик воздушный.


* * *

Мне б родиться не здесь, а в другой России —
Где серебряный век серебром сорил,
Где пролётки в бессмертие уносили
Звонких гениев — бабников и кутил;
Где в элегию скрипок врывались бубны,
Где металась в горячке хмельной страна,
Где гремел Маяковского голос трубный
И стонала цветаевская струна.
Мне б родиться не здесь, а в другой России —
Где ревел в Политехе оваций шквал,
Где, бараков чумных одолев засилье,
Аполлон опалённый из тьмы вставал!
Где по рельсам звенящим неслись составы
И раскачивал ветер надежды бриг
Под аккорды тревожные Окуджавы,
Под дворового Гамлета хриплый крик.
Мне бы вылепить жизнь из другого теста,
Взвесить дар неземной на других весах.
Но оплачено время моё и место,
Моя карта разыграна в небесах.
И в стране, где паханы гугнят спесиво,
Где пройдошливый нищий трясёт сумой,
Я за то уже должен сказать спасибо,
Что кому-то ещё нужен голос мой!


* * *

Колодец петербургского двора,
Где время — как стоячая вода,
В который отражается «вчера»,
А «завтра» не наступит никогда.

Где низкие провисли небеса
Над угловатыми плечами крыш,
И мертвецов оживших голоса
Звучат из-за стены, покуда спишь.

Здесь ничего не знаешь наперёд,
Не ведаешь, прихлёбывая чай,
Как память за рукав тебя берёт
И в прошлое уводит невзначай.

И вновь клокочет коммунальный быт.
На кухнях — перебранки, дым и чад.
И репродуктор из угла глядит,
И песни довоенные звучат.

Вновь позывные: «Я тебя найду!..»
«Это ошибка... разберутся... жди!..»
И снова кто-то падает на льду,
Прижав горбушку чёрствую к груди...

Очнёшься. Сиротливый дождь бубнит.
За окнами — тяжёлых капель взвесь.
Должно быть, кто-то там ещё хранит
Тебя, в залог оставленного здесь.

И только лифт грохочет, как бадья,
В колодце петербургского двора,
Вылавливая из небытия
Крупицы затонувшего «вчера»


* * *

Придёшь — за окнами кисель,
Не расхлебать столовой ложкой.
Поставим чай, грибы с картошкой
Пожарим, разберём постель.
И Время медленно умрёт,
Зубами скрипнув от бессилья.
И будет Пако де Лусия
Играть с Вивальди в очерёд.
Мы будем так с тобой близки,
Как никогда никто на свете —
Сбежавшие в пустыню дети
От взрослой склоки и тоски.
А после — слипшаяся прядь,
И ангел тихий, и — ни слова.
И мы проснёмся в полшестого,
Чтоб Царство Божье не проспать.


* * *

Этот странный мотив — я приеду сюда умирать.
Коктебельские волны лизнут опустевшие пляжи.
Чья-то тонкая тень на подстилку забытую ляжет,
И горячее время проворно завертится вспять.

Я приеду сюда — где когда-то, мне кажется, жил
И вдыхал эту соль, эту смесь волхованья и лени.
И полуденный жар обжигал мне ступни и колени,
И полуденный ангел, как чайка, над пирсом кружил.

Я приеду сюда, где шашлычный языческий дух
Пропитал черноусых жрецов, раздувающих угли,
Где, карабкаясь вверх, извиваются улочки-угри,
И угрюмый шарманщик от горького пьянства опух.

Этот странный мотив... Я, должно быть, и не уезжал.
Всё вернулось как встарь, на глаза навернувшись слезами.
Вот возницы лихие с тяжёлыми едут возами,
Чтоб приморский базар как встревоженный улей жужжал.

Вот стоит в долгополом пальто, чуть ссутулившись, Грин.
Это осень уже, треплет ветер на тумбах афиши.
Остывающим солнцем горят черепичные крыши,
К покосившимся ставням склоняются ветви маслин.

Этот странный мотив... Ты забыл, мой шарманщик, слова.
Я приеду сюда умирать. Будет май или август.
И зажгутся созвездья в ночи, как недремлющий Аргус,
И горячие звёзды посыплются мне в рукава.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru