Отдел прозы

Кирилл Гаврилюк

Если сердце ослепнет, глаза не увидят. Эдем

Если серд­це ослеп­нет, гла­за не уви­дят

Если вы про­бе­га­е­те гла­за­ми эти стро­ки, зна­чит, вы не ро­ди­лись сле­пым. Зна­чит, вы ни­ког­да не пой­мёте, что мир мо­жет со­сто­ять толь­ко из за­па­хов, зву­ков, вку­сов, при­кос­но­ве­ний. Зна­чит, вы зна­е­те, что та­кое го­ри­зонт, безд­на не­ба, бес­край­ность да­ли, го­ти­чес­кий со­бор и улыб­ка Джо­кон­ды.

Сле­пым до­ступ­но мно­гое из то­го, в чём ре­а­ли­зу­ют се­бя лю­ди, и ис­кус­ст­во в том чис­ле. Им до­ступ­на му­зы­ка, ли­те­ра­ту­ра, те­атр и да­же скульп­ту­ра. Но жи­во­пись… Не­раз­рыв­ное — сле­пой му­зы­кант, и стран­ное — не­зря­чий ху­дож­ник… Ни­ка­кой чёр­ный цвет не в си­лах пе­ре­дать убе­ди­тель­ную мглу, окру­жа­ю­щую те­бя от рож­де­ния… «Семь цве­тов ра­ду­ги» — это пус­той звук, в ко­то­ром ося­за­емо толь­ко чис­ло. Сле­по­рож­ден­но­му мож­но объ­яс­нить всё, кро­ме то­го, что не­бо го­лу­бое, тра­ва зе­лё­ная, а снег — бе­лый. Стран­но, прав­да? Ведь эти по­ня­тия вхо­дят в на­шу жизнь так проч­но и в та­ком да­ле­ком дет­ст­ве, что ка­жет­ся, буд­то мы ро­ди­лись с этим зна­ни­ем. Мы не пом­ним, как нас учи­ли раз­ли­чать цве­та, как нам го­во­ри­ли: смот­ри — это го­лу­бое, а это — зе­лёное. И да­же ослеп­нув, мы бу­дем пом­нить цвет за­ка­та и цвет глаз лю­би­мо­го че­ло­ве­ка.

Бы­ли глу­хие ком­по­зи­то­ры. Но что­бы ри­со­вать, нуж­но ви­деть.

Сна­ча­ла ему бы­ло прос­то ин­те­рес­но по­зна­вать мир, к то­му же в тем­но­те нуж­но уметь ори­ен­ти­ро­вать­ся.

Он не знал, что та­кое цвет, с рож­де­ния. Он вы­би­рал се­бе мес­то и уса­жи­вал­ся ощу­щать окру­жа­ю­щее. Ог­ром­ная все­лен­ная, на­би­тая че­ло­ве­чес­ким и не­че­ло­ве­чес­ким хламом, вли­ва­лась в не­го, но он не пе­ре­пол­нял­ся. В нём всег­да оста­ва­лось мес­то ещё для кап­ли, и он по­ни­мал, что ни­ког­да эта кап­ля не ста­нет по­след­ней. Он впи­ты­вал всю бес­ко­неч­ность ощу­ще­ний. Впи­ты­вал всю­ду: в го­род­ских дво­рах, в су­то­ло­ке мет­ро, в за­го­род­ной ти­ши­не.

При­ро­да со сво­ей ве­ли­ча­вой уве­рен­ностью в жиз­ни как та­ко­вой нра­ви­лась ему боль­ше все­го. Он пе­ре­брал­ся жить за го­род. Там, в окру­же­нии вет­ра, де­ревь­ев и солн­ца, он про­дол­жал свое стран­ное со­зер­ца­тельст­во сут­ка­ми. Сут­ки сло­жи­лись в го­ды…

У не­го по­яви­лась спо­соб­ность ощу­щать цве­та. Ка­ким-то пя­тым, не­объ­яс­ни­мым чувст­вом он (не уга­ды­вал, нет!) вос­при­ни­мал и раз­ли­чал их. Эта спо­соб­ность по­тряс­ла его и по­мог­ла во­брать в се­бя ещё боль­ше из на­сы­щен­нос­ти окру­жа­ю­ще­го. Он на­учил­ся ви­деть. Но ви­деть не гла­за­ми, а ду­шой…

Ему сни­лись за­па­хи, зву­ки…

Он по­нял, что все­лен­ная про­шла сквозь не­го, рас­щеп­ляя его на ми­ри­а­ды ато­мов и за­пол­няя в нём мель­чай­шие пус­то­ты. И в то же вре­мя он ка­ким-то глу­пым кван­ти­ком мчит­ся сквозь все­лен­ную, на­пол­няя часть её пус­то­ты. Ны­ло от это­го в гру­ди и пе­ре­ста­ва­ло ощу­щать­ся те­ло. Как буд­то ты есть сам по се­бе, и од­нов­ре­мен­но те­бя нет, а есть что-то за­пре­дель­но ог­ром­ное.

Вот, про­шла се­кун­да, в ко­то­рую шу­мел ве­тер (он про­дол­жа­ет шу­меть), тре­щал свер­чок (про­дол­жа­ет тре­щать), рос­ла тра­вин­ка (про­дол­жа­ет рас­ти)… Не пов­то­рит­ся эта се­кун­да (что­бы точ­но так ве­тер, свер­чок, тра­вин­ка со­еди­ни­лись) боль­ше ни­ког­да. НИ­КОГ­ДА. Как узо­ры в ка­лей­до­ско­пе. Раз. Раз. Раз. А ты про­жил эту се­кун­ду, уло­вил этот не­пов­то­ри­мый узор, и горд, и ра­дос­тен от то­го, что боль­ше ни­кто и ни­ког­да ни­че­го по­доб­но­го не по­чувст­ву­ет и не про­жи­вет. Уни­каль­ны эти се­кун­доч­ки. Не про­дашь их и не ку­пишь. Нет им це­ны в че­ло­ве­чес­ком мир­ке. И как оно пре­крас­но, вос­хи­ти­тель­но, это ог­ром­ное не­по­нят­но что, со­сто­я­щее из бес­цен­ных се­кун­до­чек!.. И со­всем не обя­за­тель­но иметь гла­за, что­бы это уви­деть… Гла­за — ата­визм, как «сле­пая» киш­ка. Он усмех­нул­ся: сле­пые гла­за — «сле­пая» киш­ка.

Ему за­хо­те­лось за­пе­чат­леть эту се­кун­доч­ку (не се­кун­ду — так час, день!), что­бы по­де­лить­ся со все­ми людь­ми. Что­бы все ощу­ти­ли и по­ня­ли кра­со­ту и не­пов­то­ри­мость жиз­ни. Они же ви­дят, они долж­ны ост­рее чувст­во­вать это!

Он стал ри­со­вать. Сна­ча­ла не­уве­рен­но и роб­ко, но чем даль­ше, тем уве­рен­нее и спо­кой­нее. Это бы­ли стран­ные [не зри­тель­ные] об­ра­зы: за­пах све­жес­ко­шен­ной тра­вы, крик ноч­ной пти­цы, вкус на­гре­той солн­цем гру­ши… не­обы­чай­ные кар­ти­ны…

Его при­зна­ли. Лю­ди пад­ки на та­кие сен­са­ции. О нём го­во­ри­ли, им вос­хи­ща­лись, его по­ку­па­ли.

На­зва­ния кар­тин по­мо­га­ли бу­дить ас­со­ци­а­ции, и лю­ди что-то ви­де­ли. При­зна­ва­ли, но не по­ни­ма­ли. Он чувст­во­вал это. Сна­ча­ла он пы­тал­ся объ­яс­нять. Смот­ри­те, по­чувст­вуй­те: это — звук упав­ше­го яб­ло­ка; это — бор­мо­та­ние ручья; здесь — по­лёт ле­ту­чей мы­ши — чувст­ву­е­те, как дви­жет­ся воз­дух? А вот за­пах ро­сы, это — смех де­вуш­ки, слы­ши­те?

Опять вос­хи­ща­лись и… опять не по­ни­ма­ли

Он пе­ре­стал объ­яс­нять, пе­ре­стал на­зы­вать кар­ти­ны, под­пи­сы­вать и ста­вить да­ты. Он хо­тел, что­бы все по­ня­ли: это не при­над­ле­жит ему или его кис­ти, не при­над­ле­жит вре­ме­ни. Это при­над­ле­жит всем и ни­ко­му.

У не­го про­яви­лась меч­та: что­бы всё, что он на­пи­сал, по-на­сто­я­ще­му уви­дел, про­чувст­во­вал и осо­знал хо­тя бы один че­ло­век. Если хоть один пой­мёт, зна­чит, дру­гие то­же смо­гут. Зна­чит, не зря про­жил, не зря раз­во­дил крас­ки.

* *
Он за­кан­чи­вал по­след­нюю ра­бо­ту. Это был вид дач­ной ули­цы. Уже бы­ли на­пи­са­ны и гам детво­ры, и за­пах близ­кой реч­ки, и при­кос­но­ве­ние тёп­ло­го лет­не­го вет­ра, и тре­пет листь­ев ог­ром­но­го то­по­ля — ра­бо­та поч­ти за­кон­че­на. Но че­го-то в ней не хва­та­ло. Он не­до­уме­вал: че­го же? Ча­са­ми он про­си­жи­вал на этой ули­це у моль­бер­та, пы­та­ясь ухва­тить не­до­ста­ю­щее. Вот тре­пет крыль­ев ба­боч­ки, вот без­за­бот­ная ра­дость глу­по­го щен­ка, вот теп­ло впи­тав­шей солн­це до­ро­ги. Что ещё?

Вдруг он услы­шал, что сза­ди к не­му кто-то ос­то­рож­но под­хо­дит. По лёг­ким ша­гам он по­нял, что это ре­бёнок. Де­воч­ка — её вы­да­вал ше­лест платья. Она пах­ла солн­цем и кон­фе­та­ми. Он ощу­тил зе­лё­ные гла­за, ру­сые во­ло­сы и за­пач­кан­ный жёл­той пыль­цой оду­ван­чи­ков нос, лет де­ся­ти-один­над­ца­ти. По ды­ха­нию бы­ло яс­но, что де­воч­ка рас­смат­ри­ва­ет изо­бра­же­ние на хол­сте.

Его гла­за бы­ли об­ра­ще­ны в даль ули­цы, как буд­то он вы­смат­ри­вал тот не­уло­ви­мый от­те­нок, ко­то­рый всё сде­ла­ет по­нят­ным. Его серд­це смот­ре­ло на ре­бён­ка. Де­воч­ка смот­ре­ла на по­лот­но.

— По­че­му вы не на­ри­со­ва­ли грусть? — спро­си­ла вне­зап­но де­воч­ка.

Он вздрог­нул и взял­ся за кисть.

— Вот там, под боль­шим то­по­лем, ко­то­рый всё вре­мя шу­мит, — паль­чик де­воч­ки упёр­ся в ше­лест листь­ев на кар­ти­не, — си­дит на­ша со­сед­ка со сво­им ма­лень­ким сы­ном, и всег­да грус­тит. Она груст­ная по­то­му, что этот маль­чик сле­пой, всег­да был сле­пой. Раз­ве вы не ви­ди­те это­го?

В тот же мо­мент он вос­при­нял чу­жую грусть и боль. Сра­зу ста­ло по­нят­но, че­го не хва­та­ло в кар­ти­не. Он знал, как изоб­ра­зить эти чувст­ва… Нуж­но взять…

По его ли­цу ка­ти­лись слёзы — всё, на что бы­ли спо­соб­ны его гла­за…



Эдем

Умер я вне­зап­но. Пря­мо на ули­це. Умер так, как всег­да меч­тал уме­реть, — при­ку­ри­вая си­га­ре­ту.

Пе­ре­ход про­изо­шел не­за­мет­но. Я про­зе­вал этот мо­мент, по­то­му что всё моё вни­ма­ние бы­ло скон­цент­ри­ро­ва­но на кон­чи­ке си­га­ре­ты. Под­няв го­ло­ву, я по­нял, что на­хо­жусь уже на «том све­те». Ни­ког­да бы не по­ду­мал, что всё бу­дет так прос­то и ба­наль­но до чёр­ти­ков (их, кста­ти, ни­где не на­блю­да­лось). Си­га­ре­та ста­ла пре­с­ной и без­вкус­ной, я вы­бро­сил её. Вы­бро­сил и ис­пу­гал­ся: всё-та­ки по­след­няя си­га­ре­та. По­хло­пы­ва­ния и (ви­зу­аль­ный) осмотр по­ка­за­ли, что всё на мес­те. Ру­ки-но­ги-го­ло­ва, ста­рые джин­сы и де­шё­вые туф­ли, мя­тая пач­ка си­га­рет, та­ту­и­ров­ки и день­ги — всё пе­ре­ко­че­ва­ло со мною в мир иной.

Я огля­дел­ся. У ме­ня бы­ло ощу­ще­ние, что пе­ре­до мной раз­вле­ка­тель­ный квар­тал ог­ром­но­го го­ро­да. До мо­е­го слу­ха до­но­си­лись кри­ки, смех и му­зы­ка. Я за­ша­гал на­встре­чу за­гроб­но­му Лас-Ве­га­су: лю­бо­пыт­ст­во — моя тай­ная сла­бость. Я ми­но­вал при­до­рож­ный щит со све­тя­щей­ся над­писью: «Рай­он Па­ра­диз». В сло­ве «рай­он» све­ти­лись толь­ко пер­вые три бук­вы, и чи­та­лось так: «Рай Па­ра­диз». С улыб­кой и со­вер­шен­но чис­той со­вестью за­ко­ре­не­ло­го ате­ис­та я пе­ре­сту­пил по­рог рая. Мо­гу за­сви­де­тельст­во­вать — вход сво­бод­ный.

На не­бес­ную мос­то­вую, на ко­то­рой бы­ло до­воль­но «душ­но» (я бы ска­зал «люд­но», но речь идёт о ду­шах), вы­хо­ди­ли вра­та мно­го­чис­лен­ных эде­мов. На вра­тах, за­ли­вая всех не­оном, свер­ка­ли за­вле­ка­тель­ные вы­вес­ки, гре­ме­ла му­зы­ка, и всё это сма­хи­ва­ло на Со­дом и Го­мор­ру. Бес кон­ку­рен­ции власт­во­вал здесь. Борь­ба за ду­ши шла не­шу­точ­ная.

Од­на вы­вес­ка гла­си­ла: «Вы­ве­де­ние из Сан­са­ры. Стоп­ро­цент­ная га­ран­тия. У нас Вы из­ба­ви­тесь от ре­ин­кар­на­ци­он­ной за­ви­си­мос­ти. Уни­каль­ный ме­тод Х. Криш­на».

Ря­дом ис­лам­ский рай обес­пе­чи­вал над­ле­жа­щее ко­ли­чест­во ви­на и де­сять ты­сяч девст­вен­ных гу­рий на каж­до­го пра­во­вер­но­го. При­пис­ка под гу­ри­я­ми гла­си­ла: «По­став­ки со скла­да в Моск­ве». Оби­лие гу­рий впе­чат­ля­ло.

Че­рез до­ро­гу, под над­писью «Райсь­кий виш­не­вий са­до­чок „Ой, на горі два дуб­ки“» ан­гел в ша­ро­ва­рах вы­кри­ки­вал: «Тільки ав­то­ке­фаль­ний рай на­дасть Вам змо­гу на­со­лод­жу­ва­тись спілкуванням з Гос­по­дом на чистій українській мові, яку не за­бруд­ни­ли погані жи­ди і кляті москалі!» Ша­ро­ва­ри­с­тый, уса­тый ма­не­кен Иису­са Хрис­та, с труб­кой в зу­бах и ним­бом над «осе­лед­цем», на­гляд­но де­мон­ст­ри­ро­вал «щирість» укра­ин­ско­го рая. За спи­ной ма­не­ке­на кра­со­ва­лись Кар­пат­ские го­ры с за­стряв­ши­ми на вер­ши­не об­лом­ка­ми Но­е­ва ков­че­га.

Не­вда­ле­ке бе­гу­щая бес­шум­ная стро­ка пред­ла­га­ла: «То­ро­пи­тесь! Аб­со­лют­ная и бес­про­свет­ная нир­ва­на! Ме­ди­та­ция — и ни­ка­ких стра­да­ний! Не се­те­вой мар­ке­тинг! По­ря­доч­ность га­ран­ти­ру­ем!»

У во­рот ка­то­ли­чес­ко­го рая за­ве­ря­ли: «У нас вам не бу­дет скуч­но! Пол­ный ас­сор­ти­мент свя­тых и му­че­ни­ков, а так­же Де­ва Ма­рия в на­ту­раль­ную ве­ли­чи­ну!» Ря­дом ви­се­ла го­ло­грам­ма Де­вы Ма­рии в до­воль­но от­кро­вен­ном на­ря­де, ко­то­рая ко­кет­ли­вым взгля­дом за­вле­ка­ла паст­ву.

Афи­ша иего­вис­тов анон­си­ро­ва­ла: «Толь­ко у нас и толь­ко сей­час! По­след­ние гаст­ро­ли в этой веч­нос­ти! Увле­ка­тель­ное зре­ли­ще: Лев и Аг­нец вмес­те! В до­пол­ни­тель­ной про­грам­ме: от­пу­ще­ние гре­хов и все­об­щее ли­ко­ва­ние».

Пра­во­слав­ные по­ра­жа­ли сво­ей ши­ро­той. Тут зна­чи­лись и цы­га­не, и трой­ки, да­же за­те­са­лись ка­кие-то «не­мец­кие за­теи» с пе­ре­во­дом на рус­ский. Над всем этим бы­ло на­пи­са­но: «И вот за­ве­де­ние».

Пос­ле «За­ве­де­ния» све­ти­лись сло­ва: «Са­то­ри! Толь­ко для Вас! Быст­ро, лег­ко, до­ступ­но!»

Еще даль­ше: «Ква­ке­ры! Здесь вы мо­же­те трястись, сколь­ко Ва­шей ду­ше угод­но! Пол­но­цен­ный, эко­ло­ги­чес­ки чи­с­тый экс­таз! Не про­хо­ди­те ми­мо!»

Над сле­ду­ю­щи­ми во­ро­та­ми бы­ла чуд­ная над­пись: «Рай во­инст­ву­ю­щих без­бож­ни­ков». Из-за во­рот до­но­сил­ся ба­ра­бан­ный бой, пре­ры­ва­е­мый гро­мог­лас­ным кри­ком: «Бо­га нет!»

Раз­но­об­раз­ность рай­ских на­слаж­де­ний и стру­ив­ша­я­ся ото­всю­ду свя­тость кру­жи­ли го­ло­ву.

Мно­го бы­ло вся­ких рай­ков, ра­еч­ков и рай­чи­ков. На всех хва­та­ло. Бы­ли ан­глий­ский и аф­ри­кан­ский, нор­веж­ский и чу­кот­ский, гол­ланд­ский, с ле­галь­ны­ми нар­ко­ти­ка­ми и пор­но, и со­вет­ский, с дар­мо­вой кол­ба­сой. Был ка­кой-то рай для из­бран­ных. Во­ро­та его бы­ли на­глу­хо за­кры­ты, и на них бы­ло на­чер­та­но чис­ло «144.000». Вид­но, на­бор в не­го уже за­кон­чил­ся.

Вся­ко бы­ло. Был да­же рай для по­пу­ляр­ных гра­фо­ма­нов. Его уз­кую спе­ци­а­ли­за­цию вы­да­ва­ла крат­кая ан­но­та­ция: «Бу­ма­гу, ге­ни­аль­ность и при­зна­ние — га­ран­ти­ру­ем!» К не­му вплот­ную при­мы­кал (оче­вид­но, для удобст­ва) ра­ёк, отве­дён­ный вто­ро­сте­пен­ным ак­три­сам. На вид он был та­ким же де­шё­вым, как и они.

Над все­ми, без ис­клю­че­ния, вра­та­ми, го­ре­ли крас­ные фо­на­ри. Они бы­ли раз­ной фор­мы и на­цио­наль­нос­ти. На­при­мер, над од­ни­ми во­ро­та­ми ви­сел изящ­ный ки­тай­ский фо­на­рик, а над дру­ги­ми — «ле­ту­чая мышь», над треть­и­ми — прос­тая ке­ро­си­но­вая лам­па, ко­то­рая в бы­ту до сих пор. За­ме­чал я и обык­но­вен­ные сто­ват­т­ки. Эти крас­ные све­тиль­нич­ки на­по­ми­на­ли об уюте и рес­пек­та­бель­нос­ти.

На­ко­нец, мест­ность ста­ла пус­теть. На­встре­чу мне по­па­да­лось всё мень­ше те­ней, и во­ро­та рай­ские сде­ла­лись не­ряш­ли­вы­ми и ско­со­бо­чен­ны­ми. На иных уже не­льзя бы­ло про­честь, что на­пи­са­но, иные во­все ва­ля­лись или ти­хо по­пис­ки­ва­ли на ржа­вых пет­лях. Уны­лый пу­с­тырь ле­жал пе­ре­до мной. Столб с ука­за­те­лем со­об­щил мне, что я топ­чу про­спект име­ни Дан­те Алигь­е­ри. Впе­ре­ди опять по­слы­шал­ся смех, кри­ки и му­зы­ка. Вспых­ну­ли сло­ва: «Добро по­жа­ло­вать в Ад!» И за­тем: «„У Са­та­ны“ — Ва­ши ду­ши в на­дёж­ных ру­ках!»

«Да, это­му пред­при­я­тию рек­лам­ные изыс­ки ни к че­му. Но как убе­ди­тель­но!» — по­ду­мал я и… по­вер­нул на­зад. Ме­ня му­чи­ла жаж­да и обя­за­тель­ность пред­сто­я­ще­го вы­бо­ра.

На гла­за мне по­па­лась не­взрач­ная вы­вес­ка: «Рай „Зем­ной“ — пи­во на раз­лив. За­кры­вай­те, по­жа­луй­ста, дверь — ра­бо­та­ет кон­ди­ци­о­нер!» Пе­ре­сту­пая по­рог, я по­ду­мал, что это са­мый изощ­рён­ный пи­а­ров­ский ход — при­выч­но, зна­ко­мо и за­ман­чи­во.

Про­хла­да вер­ну­ла бодрость, а пи­во — яс­ность мыс­ли. На­пи­ток был изу­ми­тель­но при­ят­ный, не­смот­ря на лёг­кую не­до­мы­тость бо­ка­ла и ка­кую-то не­здо­ро­вую мут­ность его со­дер­жи­мо­го. Си­га­ре­та обо­жгла гор­ло ды­мом. Я по­чувст­во­вал се­бя впол­не че­ло­ве­ком. Пос­ле треть­е­го бо­ка­ла я рас­пла­тил­ся и на­пра­вил­ся к вы­хо­ду.

За дверью ме­ня ог­лу­шил гро­хот трам­вая. Рек­лам­ный щит за­вла­дел на се­кун­ду мо­им вни­ма­ни­ем и сту­ше­вал­ся — ми­мо про­шла блон­дин­ка. Го­ло­ву даю на от­се­че­ние! Она из пло­ти и кро­ви!

Ну что ж! Ка­жет­ся, се­год­ня вос­кре­сенье, блон­дин­ке, как обыч­но, не­чем за­нять­ся, и она, ко­неч­но же, не от­ка­жет­ся вы­пить со мной че­го-ни­будь.

Мяг­кий от жа­ры ас­фальт про­гнул­ся под мо­и­ми де­шё­вы­ми туф­ля­ми, но я об этом не ду­мал. Пер­вая фра­за для зна­ком­ст­ва уже зре­ла в мо­ей го­ло­ве…

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru