Отдел прозы

Игорь Черницкий

Приближение Марса

Продолжение. Начало в № 11–15

Гла­ва IX

Что­бы вос­ста­но­вить дав­но уте­рян­ные ко­ор­ди­на­ты Сер­гея Ду­бов­ско­го, Про­се­ки­ну при­шлось от­пра­вить­ся на угол Вто­рой Брест­ской и Ва­силь­ев­ской в Со­юз ки­не­ма­то­гра­фис­тов, в Дом ки­но. Там в Гиль­дии ки­но­ре­жис­сёров ми­лая Ма­ша, мо­ло­дая ещё, но по ви­ду без­на­дёж­но из­му­чен­ная ру­ти­ной взва­лен­ных на неё по­всед­нев­ных дел и обя­зан­нос­тей жен­щи­на, вы­да­ла ему ис­ко­мый но­мер мо­биль­ни­ка. Про­се­кин вы­шел к ма­ши­не и на­ты­кал нуж­ные циф­ры на сво­ём смарт­фо­не:
— Ал­ло!
— Да. Кто это? — не­при­вет­ли­во от­ве­ти­ла труб­ка.

Про­се­кин от это­го то­на чуть рас­те­рял­ся и уточ­нил:
— Сер­гей Кон­стан­ти­но­вич?
— Сер­гей Кон­стан­ти­но­вич, — мрач­но со­гла­си­лись. — А это кто?

— Се­рёжа, это Юр­ка Про­се­кин, — с прос­тец­кой ра­достью пред­ста­вил­ся Юрий Ки­рил­ло­вич и сам по­чувст­во­вал на­иг­ран­ность сво­ей ин­то­на­ции: ну ка­кой уж он та­кой близ­кий друг, че­рез го­ды, прак­ти­чес­ки из не­бы­тия воз­ник­ший. — Юра. Юра Про­се­кин! Ху­дож­ник. Ки­но мы с то­бой де­ла­ли, пом­нишь? Я у те­бя ху­дож­ни­ком-по­ста­нов­щи­ком был.
— А-а-а, — про­тя­нул Сер­гей. — Бы­ло де­ло. Да толь­ко быль­ём по­рос­ло.
— Не пом­нишь ме­ня, что ли? — пов­то­рил во­прос Про­се­кин.
— Ну чё ж не пом­ню? В скле­ро­ти­ки ме­ня ещё вро­де ра­но за­пи­сы­вать. А чё вдруг обо мне вспом­ни­ли?
— Се­рёжа, до­ро­гой, на­до встре­тить­ся.
— По во­про­су?
— Не мо­гу по те­ле­фо­ну. Да­вай при встре­че.
— Я во­об­ще-то на служ­бе…
— Ког­да ты смо­жешь? У ме­ня го­рит, сроч­но на­до.
— Пря­мо го­ри-и-т?! — с иро­ни­ей, да­же с из­дёв­кой, как по­ка­за­лось Про­се­ки­ну, пе­ре­спро­сил Сер­гей.

«Буд­то я в его не­уда­чах ви­но­ват», — по­ду­мал Юрий Ки­рил­ло­вич, но в труб­ку ска­зал, та­инст­вен­но по­ни­зив го­лос:
— У ме­ня по­тря­са­ю­щее твор­чес­кое пред­ло­же­ние.
— Тво-о-ор­чес­кое, — ску­ча­ю­щим то­ном про­тя­нул Сер­гей. — Ме­ня твор­чест­во нын­че не ин­те­ре­су­ет.
— Как? По­че­му? А что ин­те­ре­су­ет?
— День­ги! Что ещё се­год­ня мо­жет ин­те­ре­со­вать? День­ги, толь­ко день­ги, се­год­ня всех ин­те­ре­су­ют толь­ко день­ги.
— Но ты же ху­дож­ник, ре­жис­сёр-по­ста­нов­щик ху­до­жест­вен­но­го ки­но, те­бя не мо­жет не ин­те­ре­со­вать…

Ду­бов­ской су­хо пе­ре­бил Юрия Ки­рил­ло­ви­ча, на­чав­ше­го бы­ло впи­хи­вать в са­мый мик­ро­фон смарт­фо­на свою вдох­но­вен­ную ти­ра­ду:
— Я уже дав­но не ху­дож­ник, не ре­жис­сёр.
— А кто же ты? — усмех­нул­ся, ещё ни о чём не до­га­ды­ва­ясь, Про­се­кин. — Ре­жис­сёр на­всег­да ос­та­ёт­ся ре­жис­сёром, да­же если он го­да­ми не сни­ма­ет. Ведь вер­но ска­за­но, ре­жис­су­ра — это ми­ро­ощу­ще­ние…
— Юра, я ра­бо­таю ри­ел­то­ром, квар­ти­ры про­даю. Мне семью на­до кор­мить.

На­сту­пи­ла па­у­за, Про­се­кин рас­те­рял­ся.
— Ну, че­го за­мол­чал? — те­перь уже усмех­нул­ся Сер­гей. — Удив­лён? Не удив­ляй­ся, не я один в эти ока­ян­ные го­ды вы­нуж­ден был от­ка­зать­ся от сво­е­го при­зва­ния.

Юрий Ки­рил­ло­вич всё мол­чал.
— Мол­чишь? — опять усмех­нул­ся Сер­гей. — Хо­ро­ший у те­бя те­ле­фон. Чуйст­ви­тель­ный! Слы­шу, как ды­шишь в мик­ро­фон. Что, не­об­хо­ди­мость встре­чать­ся от­па­ла? Да­вай тог­да про­щать­ся, а то весь ба­ланс на тво­ём те­ле­фо­не про­го­во­рим. Счёт­чик-то ти­ка­ет.
— Нет, Се­рёжа, да­вай всё-та­ки встре­тим­ся, — вы­да­вил Юрий Ки­рил­ло­вич. — Мне очень нуж­но, очень важ­но.
— Ну, бог с то­бой, ко­ли не шу­тишь, — со­гла­сил­ся Ду­бов­ской. — Толь­ко чу­ет моё серд­це, ма­ло бу­ду я те­бе по­ле­зен.

Они усло­ви­лись встре­тить­ся воз­ле хра­ма Хрис­та Спа­си­те­ля. Про­се­кин, да­бы не за­стрять в проб­ках, ре­шил оста­вить свой ав­то и в кои-то ве­ки спус­тить­ся в мет­ро. А так как дав­но не поль­зо­вал­ся этим са­мым на­дёж­ным в Моск­ве ви­дом транс­пор­та — хо­тя ка­кой он на­дёж­ный в наш-то век, если и здесь, под зем­лёй, слу­ча­ют­ся тер­ак­ты, — Про­се­кин вы­брал вре­ме­ни на до­ро­гу с боль­шим за­па­сом. Ког­да эс­ка­ла­тор плав­но опус­кал его к пер­ро­ну, он не­воль­но при­слу­шал­ся к раз­го­во­ру двух юно­шей, оче­вид­но сту­ден­тов-пер­во­кур­с­ни­ков, ибо, су­дя по их гром­ко­му, буд­то в ле­су, раз­го­во­ру — это час­то, как ему по­ду­ма­лось, нын­че в об­щест­вен­ных мес­тах бы­ва­ет у сво­бод­ной от лиш­не­го гру­за вос­пи­тан­нос­ти мо­ло­дой по­рос­ли, — оза­бо­че­ны они бы­ли пред­сто­я­щей сес­си­ей.

— А вот во­прос на за­сып­ку, — про­воз­гла­сил один из них. — По ис­то­рии! Кто пер­вый был, Ста­лин или Ле­нин?

От­ве­та от вто­ро­го му­че­ни­ка на­уки тут же не по­сле­до­ва­ло, и Юрий Ки­рил­ло­вич не вы­дер­жал — по­вер­нул­ся.
— Пуш­кин! — под­ска­зал он впол­не серь­ёз­но.
— От­вет пра­виль­ный! — ве­се­ло вос­клик­нул во­про­шав­ший юнец, и они с дру­гом, по­прав­ляя на пле­чах рюк­зач­ки, гром­ко рас­сме­я­лись.

Стрель­бы боль­ше не слыш­но. По­лу­чи­ли рас­по­ря­же­ние не­мед­лен­но за­нять ме­с­та в ма­ши­нах и дви­гать­ся с нар­ко­мом Сер­ге­ен­ко че­рез Скоп­цы на Ба­ры­шев­ку. Нар­ком со сво­им окру­же­ни­ем на трёх лег­ко­вых ав­то­мо­би­лях быст­ро ухо­дит впе­рёд. Мы на гру­зо­вых ма­ши­нах не в со­сто­я­нии их до­гнать, что­бы дер­жать­ся ко­лон­ной. Кро­ме на­шей груп­пы, ещё шесть ма­шин НКВД: дру­гих не пус­ти­ли.

До­ро­га усе­я­на тру­па­ми нем­цев, бро­шен­ные круп­но­ка­ли­бер­ные ору­дия, во­рон­ки от разо­рвав­ших­ся сна­ря­дов и мин из­ры­ли всё прост­ранст­во во­круг. На обо­чи­нах раз­би­тые и пе­ре­вёр­ну­тые ав­то­ма­ши­ны. Еле-еле мож­но про­ехать сре­ди все­го это­го.

В Скоп­цах не ви­дать ни од­но­го мест­но­го жи­те­ля. В кон­це се­ла у кол­хоз­ных ко­ню­шен за­слон. Пол­ков­ник оста­нав­ли­ва­ет ав­то­ма­ши­ны и, не­смот­ря на на­ши до­во­ды, что мы яв­ля­ем­ся груп­пой нар­ко­ма внут­рен­них дел, даль­ше не пус­ка­ет. Ма­ши­ны на­ши раз­гру­жа­ют­ся и на­прав­ля­ют­ся с мед­пер­со­на­лом под­би­рать ра­не­ных на по­ле боя. А всех нас ехав­ших на этих ма­ши­нах по­стро­и­ли в ко­лон­ну по че­ты­ре и на­пра­ви­ли на ру­беж обо­ро­ны.

Ме­ня оста­ви­ли с лич­ны­ми ве­ща­ми со­труд­ни­ков и кас­сой ТЭЦ. Со мной то­ва­рищ Пан­кин Алек­сан­др Сте­па­но­вич. Остал­ся он толь­ко по­то­му, что ору­жия, в от­ли­чие от дру­гих, не име­ет. На­хо­дим с ним раз­ру­шен­ный по­греб — удоб­ное мес­то, где ре­ши­ли за­пря­тать лич­ные ве­щи ушед­ших в обо­ро­ну то­ва­ри­щей и че­мо­дан с день­га­ми. Под об­стре­лом тас­ка­ем в по­греб меш­ки и каж­дый раз, как за­слы­шим про­тив­ный писк ле­тя­щей ми­ны, па­да­ем на зем­лю. Они рвут­ся в пя­ти­де­ся­ти — шес­ти­де­ся­ти мет­рах во­круг нас. Оскол­ки с виз­гом и ши­пе­ни­ем про­ле­та­ют над са­мы­ми го­ло­ва­ми и уда­ря­ют­ся в зем­лю, раз­ры­вая её.

Ждём, ког­да вер­нут­ся ав­то­ма­ши­ны с ра­не­ны­ми. Пос­ле это­го их долж­ны на­пра­вить в ла­за­рет, устро­ен­ный в кол­хоз­ных ко­нюш­нях. Но преж­де чем при­вез­ли ра­не­ных, этот ла­за­рет по­гру­зил­ся на свои ма­ши­ны и уехал в на­прав­ле­нии Ба­ры­шев­ки.

На­ко­нец, од­на на­ша ав­то­ма­ши­на вер­ну­лась с по­ля боя до от­ка­за за­гру­жен­ная ра­не­ны­ми. Ла­за­ре­та уже нет. Ку­да де­вать ра­не­ных, не зна­ем. На Ба­ры­шев­ку не пус­ка­ют. Ре­шаю оста­вить то­ва­ри­ща Пан­ки­на у ве­щей, а сам на ав­то­ма­ши­не с ра­не­ны­ми еду в Вой­тов­цы, с тем что­бы ра­не­ных пе­ре­дать в ла­за­рет, за­тем вер­нуть­ся с ма­ши­ной, что­бы за­брать ве­щи и ра­бот­ни­ков НКВД, ко­то­рые обе­ща­ли ме­ня ждать у этих са­мых ве­щей.

По до­ро­ге в Вой­тов­цы встре­тил то­ва­ри­ща из на­шей груп­пы. Ока­зы­ва­ет­ся, он ез­дил в осо­бый от­дел за раз­ре­ше­ни­ем осво­бо­дить опе­ра­тив­ный со­став НКВД от обя­зан­нос­тей ря­до­вых бой­цов. Ре­зуль­тат по­ло­жи­тель­ный, осо­бый от­дел рас­по­ря­дил­ся за­пре­тить по­сы­лать опер­со­став в ка­чест­ве ря­до­вых бой­цов на ли­нию ог­ня.

До­еха­ли до Вой­тов­цев. Пос­ле ар­тил­ле­рий­ско­го об­стре­ла проб­ка там не­мно­го рас­со­са­лась. Ла­за­рет гру­зит­ся на ма­ши­ны и вы­ез­жа­ет об­ход­ным пу­тём по на­прав­ле­нию на Ба­ры­шев­ку. Ра­не­ных у ме­ня не при­ни­ма­ют, еле упро­сил сде­лать им пе­ре­вяз­ки.

Встре­чаю не­ожи­дан­но Ко­га­на, на­чаль­ни­ка мон­та­жа ТЭЦ. Ока­зы­ва­ет­ся, он, ед­ва зна­ко­мый с ме­ди­ци­ной, по­мо­га­ет в ла­за­ре­те де­лать пе­ре­вяз­ки. Рас­ска­зал, что его ог­лу­ши­ло разо­рвав­шим­ся вб­ли­зи сна­ря­дом.

Тя­же­ло­ра­не­ных и, по всей ви­ди­мос­ти, без­на­дёж­ных ла­за­рет остав­ля­ет в Вой­тов­цах. Прос­то нет воз­мож­нос­ти всех за­брать. За­бе­гая впе­рёд, ска­жу, что, как ста­ло уже пос­ле осво­бож­де­ния Укра­и­ны из­вест­но, этих ра­нен­ных бой­цов в уже ок­ку­пи­ро­ван­ных Вой­тов­цах пы­та­лись спря­тать по ха­там мест­ные жи­те­ли, но всех вы­дал эсэсов­цам пре­да­тель. И все: и эти ра­нен­ные бой­цы, и те, кто их пы­тал­ся спря­тать, — все по­гиб­ли в ду­ше­губ­ке.

Мою ма­ши­ну сно­ва на­гру­жа­ют до от­ка­за ра­не­ны­ми, и мы про­дви­га­ем­ся в об­щей ко­лон­не ав­то­ма­шин. Едем в объ­езд по окра­и­не се­ла Вой­тов­цы. Уже стем­не­ло. Мест­ность бо­ло­тис­тая. При­хо­дит­ся пеш­ком ид­ти впе­рёд и раз­ве­ды­вать до­ро­гу. Ма­ши­ны то и де­ло на­чи­на­ют за­стре­вать в бо­ло­те. И всё боль­ше охва­ты­ва­ет чувст­во, что их из это­го бо­ло­та, в кон­це кон­цов, уже не удаст­ся вы­та­щить.

К по­лу­но­чи я вы­вел свою ав­то­ма­ши­ну на бу­гор на окра­и­не се­ла. Опять сплош­ной по­ток ав­то­ма­шин об­ра­зо­вал проб­ку. Про­дви­га­ем­ся че­ре­пашь­и­ми ша­га­ми.

К рас­све­ту вы­би­ра­ем­ся в по­ле за се­лом. Впе­ре­ди ма­ши­ны по­шли раз­вёр­ну­тым стро­ем. В ни­зи­не они вновь на­чи­на­ют по­гру­жать­ся ко­лё­са­ми в топ­кую поч­ву. На­ша ма­ши­на за­ры­ва­ет­ся в бо­ло­те по диф­фер. Про­хо­дит пол­ча­са бес­по­лез­ных по­пы­ток вы­брать­ся из ни­зи­ны. Кру­гом нас до де­сят­ка ма­шин с ра­не­ны­ми за­се­ли в бо­ло­те. Я пы­та­юсь за­дер­жать трак­тор-тя­гач, ве­зу­щий в при­це­пе сна­ря­ды. Трак­то­рист со­про­тив­ля­ет­ся: бо­ит­ся от­стать от сво­ей ко­лон­ны с ору­ди­я­ми. Но я при­звал на по­мощь стар­ши­ну это­го ар­тил­ле­рий­ско­го под­раз­де­ле­ния и всё-та­ки за­ста­вил его под­чи­нить­ся. Тя­гач вы­тас­ки­ва­ет од­ну за дру­гой ма­ши­ны. За этой ра­бо­той нас вы­сле­дил про­тив­ник и с пра­вой сто­ро­ны до­ро­ги от­крыл стрель­бу из пу­ле­мётов и ав­то­ма­тов по за­стряв­шим ав­то­ма­ши­нам. Во­круг, сра­жён­ные пу­ля­ми, то и де­ло ста­ли па­дать лю­ди. Спе­шим вы­ру­чить остав­ши­е­ся пять ма­шин с ра­не­ны­ми. Огонь на­столь­ко ин­тен­си­вен, что пу­ле­мёт­ные оче­ре­ди глу­шат сво­им трес­ком на­туж­но ра­бо­та­ю­щие дви­га­те­ли ма­шин и трак­то­ра.

Пря­чась за гу­се­ни­цы тя­га­ча, вы­тас­ки­ва­ем од­ну ма­ши­ну на бу­гор, но вес­ти её не­ко­му: её во­ди­тель уже сбе­жал. Шо­фёр мо­ей ав­то­ма­ши­ны сбе­жал то­же. Чёрт с ним! По­ве­ду сам. Си­лой за­став­ляю бой­ца-трак­то­рис­та вер­нуть­ся с буг­ра в ни­зи­ну за мо­ей ма­ши­ной. За­ска­ки­ва­ем в ка­би­ну трак­то­ра. Толь­ко трак­то­рист дёр­нул ры­ча­ги, как вдруг де­ла­ет не­ук­лю­жее дви­же­ние го­ло­вой вниз и па­да­ет с си­денья на пол ка­би­ны к мо­им но­гам. Тя­гач про­дол­жа­ет дви­гать­ся без управ­ле­ния и при этом кру­то по­во­ра­чи­ва­ет в ту са­мую сто­ро­ну, от­ку­да нем­цы ве­дут свой шкваль­ный огонь. Стар­ши­на, уви­дев, что трак­то­рист убит и тя­гач кру­жит­ся без управ­ле­ния, вы­ско­чил из ка­на­вы и, сбро­сив из трак­то­ра на зем­лю по­ра­жён­но­го на­смерть трак­то­рис­та, умо­ля­ет ме­ня не ехать за остав­ши­ми­ся ма­ши­на­ми с ра­не­ны­ми, а луч­ше за­хва­тить и та­щить при­цеп со сна­ря­да­ми. Ука­зы­вая мне на уже раз­вёр­ну­тые к бою ору­дия, он ди­ко кри­чит о не­об­хо­ди­мос­ти под­во­за сна­ря­дов. Да я и сам ви­жу: ар­тил­ле­ри­с­ты по­да­ют нам сиг­на­лы, тре­буя под­во­за бое­при­па­сов. Я, ко­неч­но, со­гла­ша­юсь. Но огонь про­тив­ни­ка на­столь­ко стал плот­ным, что бе­рут со­мне­ния в бла­го­по­луч­ном ис­хо­де на­шей за­теи. Но вы­хо­да нет. Единст­вен­ное, что ос­та­ёт­ся, дви­гать­ся к при­це­пу, за­брать его и под­та­щить к ору­ди­ям.

На то, что­бы его под­це­пить, ухо­дит мно­го вре­ме­ни. Стар­ши­на нер­в­ни­ча­ет и не мо­жет по­дать тя­гач с ти­хо­го хо­да к при­це­пу. Во­круг за­пи­ща­ли ми­ны. Мы оста­лись в ни­зи­не фак­ти­чес­ки единст­вен­ной жи­вой целью для про­тив­ни­ка. Нем­цы ви­дят и по­ни­ма­ют на­ши на­ме­ре­ния и ни в ко­ем слу­чае не хо­тят под­пус­тить нас с бое­при­па­са­ми к ба­та­рее. Ле­тят трас­си­ру­ю­щие пу­ли не­мец­ко­го кор­рек­ти­ров­щи­ка, их све­тя­щи­е­ся стрел­ки свис­тят у са­мо­го на­ше­го тя­га­ча. На­ко­нец, мне уда­ёт­ся со­еди­нить при­цеп с трак­то­ром, и стар­ши­на, не са­дясь в ка­би­ну, ру­кой до от­ка­за на­жав на газ, на­прав­ля­ет тя­гач к ору­ди­ям. Трак­тор мед­лен­но пол­зёт, а мы со стар­ши­ной, пря­чась за гу­се­ни­ца­ми с ле­вой сто­ро­ны, про­дви­га­ем­ся за ним сле­дом.

По на­шей раз­вёр­ну­той ба­та­рее нем­цы ве­дут огонь из ми­но­мётов. Нер­в­ни­ча­ем: успе­ем ли мы до­ста­вить сна­ря­ды, преж­де чем про­тив­ник по­бьёт ар­тил­ле­рий­ский рас­чёт или вы­ну­дит ба­та­рею уй­ти с за­ня­той по­зи­ции. Стар­ши­на пе­ри­о­ди­чес­ки вска­ки­ва­ет в ка­би­ну и на­прав­ля­ет трак­тор. Дви­жем­ся пря­мо в пек­ло ми­но­мёт­но­го ог­ня, а за трак­то­ром в при­це­пе опас­ней­ший груз.

Ар­тил­ле­ри­с­ты за­лег­ли в межу и ждут нас со сна­ря­да­ми. На­ко­нец, мы под­та­щи­ли бое­при­па­сы. Я ни­сколь­ко не оби­жа­юсь на ко­рот­кие ру­га­тельст­ва ко­ман­ди­ра ба­та­реи в мой ад­рес. Мне лю­бо смот­реть, как ба­та­рея от­кры­ва­ет огонь по про­тив­ни­ку, как коп­ны, где укры­лись нем­цы, вмес­те с ни­ми и чёр­ной зем­лёй взле­та­ют на воз­дух. Вся вы­сот­ка по­кры­лась чёр­ны­ми пят­на­ми-во­рон­ка­ми от раз­ры­вов на­ших сна­ря­дов. Умолк­ли фри­цы, умолк­ли на­всег­да. Не­ко­то­рые вска­ки­ва­ют и пы­та­ют­ся бе­жать, но тут же па­да­ют за­мерт­во.

Нам со стар­ши­ной ко­ман­дир ба­та­реи при­ка­зал, оста­вив при­цеп с бое­при­па­са­ми, отвес­ти трак­тор в укры­тие в сле­ду­ю­щую ни­зи­ну.

Боль­ше мне здесь де­лать не­че­го. Я остал­ся один. На­прав­ля­юсь по до­ро­ге по­лем в ту сто­ро­ну, ку­да ушли ма­ши­ны.

Ког­да под­нял­ся на воз­вы­шен­ность, уви­дел, что ав­то­ма­ши­ны да­ле­ко не ушли: рас­сре­до­то­чи­ва­ют­ся по все­му по­лю, мас­ки­ру­ясь сно­па­ми.


Гла­ва X

Про­се­кин за­пу­тал­ся в пе­ре­хо­дах меж­ду стан­ци­я­ми и уехал со­всем не в ту сто­ро­ну. Но это его ни­чуть не огор­чи­ло, ведь вре­ме­ни до пред­сто­я­щей встре­чи бы­ло бо­лее чем до­ста­точ­но. На­про­тив, по­гру­жа­ясь в пёст­рое мет­ро­по­ли­те­нов­ское мно­го­людье, он с не­под­дель­ным ин­те­ре­сом, буд­то за­но­во, от­кры­вал для се­бя иную, дав­но за­бы­тую в мер­кан­тиль­ной су­е­те, боль­шую, мно­гок­ра­соч­ную, пол­ную не­ожи­дан­ных от­тен­ков жизнь. И сколь­ко фи­гур — сог­бен­ных и строй­ных, и сколь­ко лиц — ве­сёлых и пе­чаль­ных. И каж­дый спе­шит или рас­те­рян­но вер­тит­ся на мес­те, за­ди­рая го­ло­ву в по­ис­ках на­прав­ля­ю­щих над­пи­сей и стре­лок. И каж­дый — лич­ность, и каж­дый — судь­ба, и каж­дый до­сто­ин порт­ре­та.

На стан­ции «Кур­ской» в прос­тор­ном вес­ти­бю­ле, от ко­е­го вниз к плат­фор­мам тя­ну­лось не­сколь­ко эс­ка­ла­то­ров, Про­се­кин, вы­би­рая по ко­то­ро­му же спус­кать­ся, не­воль­но при­слу­шал­ся к по-на­сто­я­ще­му вир­ту­оз­ной иг­ре мо­ло­до­го скри­па­ча и, в кон­це кон­цов, при­со­еди­нил­ся к окру­жив­шей то­го тол­пе слу­ша­те­лей. Мно­гие под­ни­ма­ю­щи­е­ся на эс­ка­ла­то­рах или, на­обо­рот, на­ме­ре­ва­ю­щи­е­ся спус­тить­ся на них пас­са­жи­ры вдруг оста­нав­ли­ва­лись, при­вле­чён­ные пе­ни­ем скрип­ки. Они, мо­жет быть, и не мог­ли тут же вспом­нить ав­то­ров, да по боль­шей час­ти и не по­ни­ма­ли, не до­га­ды­ва­лись, что зву­чат ше­дев­ры Бет­хо­ве­на, Брам­са, Ви­валь­ди, Чай­ков­ско­го, Рах­ма­ни­но­ва, но они оста­ва­лись сто­ять в оча­ро­ван­ном по­лу­кру­ге пе­ред этим мо­ло­дым му­зы­кан­том. Оста­ва­лись на­еди­не со сво­и­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми, сво­и­ми глу­бо­ки­ми чувст­ва­ми, сво­и­ми веч­ны­ми жи­тей­ски­ми ду­ма­ми, по­за­быв о мел­ком, сию­ми­нут­ном, со­всем не­дав­но так оза­бо­тив­шем и по­звав­шем их в до­ро­гу.

Ка­кой счаст­ли­вый этот па­рень, по­ду­мал Юрий Ки­рил­ло­вич. Как прос­то: встал се­бе на пе­ре­хо­де в мет­ро, Тер­п­си­хо­ра тут же к не­му под зем­лю спус­ти­лась, дес­кать, иг­рай, ми­лый Ор­фей, тво­ри в своё удо­вольст­вие…

А я? В ка­кой не­по­треб­ной су­е­те сго­ра­ют мои го­ды: веч­ное вы­би­ва­ние ка­ких-то жал­ких зва­ний, пре­мий, за­ка­зов… А сколь­ко сил и вре­ме­ни ушло, по­ка вгры­зал­ся в своё, в об­щем-то, за­кон­ное пра­во на по­лу­че­ние но­вой мас­тер­ской. Вы­рвал, на­ко­нец, эту слад­кую реп­ку, и что, стал счаст­ли­вее? И опять эта ду­ше­пыль­ная по­го­ня за длин­ным руб­лём. Луч­ше крас­нень­ким, с пя­тёроч­кой. Или зе­лёнень­ким дол­ла­ром, что ещё луч­ше. И да­же то, что я тя­ну в про­фес­сию этих на­ив­ных жел­то­ро­тых маль­чи­ков и де­во­чек, — это то­же, уж бу­дем чест­ны­ми, ра­ди день­ги́, а не из вы­со­ко­го аль­тру­из­ма. И всё этих про­кля­тых де­нег ма­ло, всё не хва­та­ет, всё да­вай, да­вай, да­вай ещё. Тьфу ты, про­пасть про­па­щая! «Где я, что я, за­чем я?» — слёзы вдруг на­вер­ну­лись на гла­за Юрия Ки­рил­ло­ви­ча — му­зы­ка рас­ко­вы­ря­ла ду­шу.

Не­мно­го лег­че ста­ло, ког­да па­рень опус­тил смы­чок, и к не­му по­то­па­ли два ма­лы­ша, ко­им раст­ро­ган­ные ро­ди­те­ли до­ве­ри­ли опус­тить в фут­ляр скрип­ки, рас­кры­тый на по­лу, мел­кие ку­пю­ры. То­же вот ведь день­га́ — дви­га­тель все­го это­го дейст­ва. Это слег­ка уте­ши­ло Юрия Ки­рил­ло­ви­ча. Он по­вер­нул­ся и по­брёл к эс­ка­ла­то­ру. Эх, ре­шил он горь­ко, этот маль­чиш­ка-скри­пач — всё же бли­же к не­бу, к смыс­лу, к ис­ти­не, к Бо­гу бли­же.

Се­рёж­ки­на кон­то­ра по про­да­же не­дви­жи­мос­ти рас­по­ла­га­лась со­всем не­да­ле­ко от ого­во­рен­но­го ме­с­та встре­чи. Ему нуж­но бы­ло толь­ко пе­рей­ти к хра­му по мос­ту че­рез Моск­ву-ре­ку. На се­ре­ди­не это­го Пат­ри­ар­ше­го мос­та они и встре­ти­лись. По­жа­ли друг дру­гу ру­ки. Но тут же Юрий Ки­рил­ло­вич не­ожи­дан­но для са­мо­го се­бя при­влёк к се­бе Сер­гея и креп­ко об­нял.

— Ро­ман­ти­чес­кое сви­да­ние, — улыб­нул­ся Сер­гей. — На мос­ту. Да ещё с та­ки­ми фо­на­ря­ми, буд­то га­зо­вы­ми, под ста­ри­ну. Ну, так что у вас за про­бле­ма? Пой­дём­те во­круг хра­ма по­гу­ля­ем, а то я це­лый день си­жу в по­лу­под­ва­ле, как ста­рая кры­са.
— По­че­му ста­рая? — по­пы­тал­ся по­шу­тить Про­се­кин. — Ты ещё от­лич­но вы­гля­дишь. Поч­ти с тех пор не из­ме­нил­ся.

В пря­мом взгля­де Сер­гея вспых­ну­ла иро­нич­ная ис­кор­ка, буд­то он хо­тел ска­зать: ну что ты врёшь, к че­му мне эти твои ком­пле­мен­ты, да­вай вы­кла­ды­вай, чё на­до?

Про­се­кин от это­го как-то со­всем по-дет­ски сму­тил­ся, отвёл гла­за на про­хо­дя­щую ми­мо де­вуш­ку и так вни­ма­тель­но её раз­гля­ды­вал, да­же по­вер­нул­ся ей вслед, ста­ра­ясь изоб­ра­зить, яко­бы узнал зна­ком­ку.
— Бла­го­дар­ст­вуй­те! На­ше вам с кис­точ­кой, — скло­нил го­ло­ву Сер­гей. — Толь­ко всё же кры­са.
— Прав­да, прав­да, — спра­вив­шись с не­по­нят­ным сму­ще­ни­ем, под­твер­дил Про­се­кин. — Я же те­бя из­да­ле­ка узнал.
— Да лад­но, брось­те вы, — от­мах­нул­ся Ду­бов­ской, — «По­знал я глас иных же­ла­ний, по­знал я но­вую пе­чаль».
— А ста­рой пе­ча­ли те­бе не жаль? — улыб­нул­ся Юрий Ки­рил­ло­вич и об­нял Сер­гея за пле­чи. — Слу­шай, Се­рё­га, да­вай на «ты», как рань­ше, ког­да ки­но пы­та­лись сде­лать.
— Мож­но, ко­неч­но. Толь­ко я-то скуч­ный ма­лень­кий клерк, а вы… а ты боль­шой ху­дож­ник. Я о те­бе в га­зе­тах чи­тал и как-то по те­ли­ку ви­дел.
— Да это всё ерун­да, — скри­вил гу­бы Юрий Ки­рил­ло­вич. — Так, пив­ная пе­на. Мне ка­жет­ся, са­мое на­сто­я­щее и са­мое ин­те­рес­ное бы­ло вот тог­да, ког­да мы боль­шое и хо­ро­шее ки­но пы­та­лись сде­лать.
— Вот имен­но, пы­та­лись, — хмык­нул Сер­гей. — По­пыт­ка ока­за­лась пыт­кой. Во вся­ком слу­чае, для ме­ня. Прав­да, по­том я всё-та­ки успел ещё что-то снять…

Про­се­кин на это при­зна­ние да­же не об­ра­тил вни­ма­ния и не стал уточ­нять, чтó всё-та­ки Сер­гей «успел снять». Его во­об­ще сей­час не ин­те­ре­со­ва­ла био­гра­фия и все твор­чес­кие мы­тар­ст­ва при­яте­ля. У не­го бы­ла своя чёт­кая цель, и к ней он был весь устрем­лён.

Они по­шли во­круг хра­ма, и Юрий Ки­рил­ло­вич, буд­то маль­чик, вол­ну­ясь, сбив­чи­во, пе­ре­ска­ки­вая с пред­ме­та на пред­мет, стал рас­ска­зы­вать Сер­гею ис­то­рию уте­рян­ной ру­ко­пи­си, тол­ко­вать о меч­те вне­зап­но ушед­ше­го ки­ев­ско­го дру­га — сде­лать по этим де­дов­ским вос­по­ми­на­ни­ям сце­на­рий и снять фильм, чест­ный, точ­ный и нуж­ный, не­об­хо­ди­мый имен­но сей­час.

Ду­бов­ской вни­ма­тель­но вы­слу­шал. По­мол­ча­ли. Мед­лен­но шли во­круг хра­ма. Юрий Ки­рил­ло­вич на­хму­рил бро­ви. По­ду­ма­лось ему: на­вер­ное, идею свою из­ло­жил как-то не­ув­ле­ка­тель­но, сбив­чи­во. И тут Сер­гей оста­но­вил­ся, по­вер­нул­ся и, за­гля­нув Про­се­ки­ну в гла­за, улыб­нул­ся:

— По­слу­шай, Юра, зна­ешь, как на­ше агент­ст­во по про­да­же не­дви­жи­мос­ти на­зы­ва­ет­ся? «До­маш­ний уют»! Ми­лень­кое та­кое, тёп­лень­кое на­зва­ние. И глав­ное — очень мо­е­му мно­го­дет­но­му се­мейст­ву нра­вит­ся. Я за та­кое счастье по­чёл, что ме­ня один добрый дя­дя бо­га­тень­кий устро­ил в это своё бю­ро по не­дви­жи­мос­ти, — ты да­же не пред­став­ля­ешь. Я всё хо­дил клян­чил у не­го спон­сор­ские де­неж­ки на своё ки­но, по­ка он мне не пред­ло­жил: да­вай, го­во­рит, возь­му те­бя на ра­бо­ту в од­ну свою кон­то­ру на впол­не до­стой­ную став­ку. Я же­не как ве­че­ром рас­ска­зал, так она рас­пла­ка­лась: мы же боль­ше го­да прос­то го­ло­да­ли, де­тей од­ной греч­не­вой ка­шей кор­ми­ли. Они уже есть от­ка­зы­ва­лись, пла­ка­ли, а мне — хоть в пет­лю. Я на сле­ду­ю­щее ут­ро прос­то по­бе­жал к это­му оли­гар­ху. Вот те­перь и си­жу. И мо­лю Бо­га, что­бы этот дя­дя не ра­зо­рил­ся или чтоб пре­зи­дент его, че­го добро­го, не тря­ха­нул: сам зна­ешь, все они, эти но­вые на­ши хо­зя­е­ва, если глу­бо­ко коп­нуть, во­ры и мо­шен­ни­ки. Но мол­чу, мол­чу: мысль ма­те­ри­аль­на. Пусть ни­ка­ким вет­ром на­шу кон­то­ру не кач­нёт. Пусть сто­ит, как баш­ня Эй­фе­лё­вая. Кста­ти, у мо­е­го бла­го­де­те­ля не­дви­жи­мос­ти в Ев­ро­пе до фи­га, и во­об­ще, си­дит он боль­ше в Ниц­це, а сы­новья — один в Лон­до­не осел, а дру­гой в Ок­с­фор­де учит­ся. Это не мои ху­до­соч­ные греч­ко­еды, — он оста­но­вил­ся и раз­вер­нул­ся к Про­се­ки­ну. — Так что за­будь обо мне как о ва­я­те­ле не­тлен­ки. Тем бо­лее, что те­ма-то всем уже при­елась. Луч­ше «Жу­рав­лей» ка­ла­то­зов­ских или той же чух­ра­ев­ской «Бал­ла­ды о сол­да­те» не сде­ла­ешь. Те­перь если о на­шем со­вет­ском про­ш­лом, то на­до, обя­за­тель­но, хоть с ку­соч­ком дерь­ма. Или, во­об­ще, что-то преж­де за­прет­ное. Тут вот слу­чай­но пе­ре­да­чу на ра­дио­с­тан­ции «Ма­як» услы­шал. У ме­ня ра­дио всег­да на кух­не впол­го­ло­са ве­ща­ет. А тут как раз же­на на ра­бо­те бы­ла, каст­рю­ля­ми не гре­ме­ла, а ре­бя­тиш­ки в шко­ле, ну я и услы­шал. Тип ка­кой-то за­явил: нуж­но, го­во­рит, в шко­ле изу­чать «Майн кампф». Для пол­но­ты, так ска­зать, ис­то­ри­чес­ких зна­ний. А? Как те­бе? Пра­виль­но! На­до ещё, я ду­маю, на­ших де­ти­шек в гит­ле­рю­генд за­гнать. А что? На за­ме­ну пи­о­не­рии. Вот та­кой у нас «Ма­як». Там и пес­ни всё ан­гло­языч­ные зву­чат. На­зва­ли бы уж свою ра­дио­с­тан­цию чест­но — «Ма­як на Гуд­зо­не». А если вдруг на рус­ском, так что-ни­будь та­кое: «За­вя­жи мне гла­за, и я на ощупь бу­ду лю­бить те­бя, как ты хо­чешь». А, ка­ко­во? Я весь текст этой пе­сен­ки про­ци­ти­ро­вать не мо­гу, но вот не­сколь­ко строк имен­но так. Я чувст­вую, если даль­ше так де­ло пой­дёт, то ха­на рус­ской куль­ту­ре и рус­ско­му язы­ку. Сей­час жур­на­ли­с­ты-то вон на ра­дио ма­лог­ра­мот­ные. Удив­ля­юсь, как их там учат. Те­бе не при­хо­ди­лось слы­шать, как они в эфи­ре ве­ща­ют. С де­еп­ри­част­ны­ми обо­ро­та­ми у них здо­ро­во по­лу­ча­ет­ся. Ти­па: вой­дя в дом, у ме­ня за­зво­нил те­ле­фон. Или один вы­дал: нам на это всё рав­но. Или как те­бе та­кая рек­ла­ма: очень за­ме­ча­тель­ный фильм?

— Да-а, — сни­схо­ди­тель­но улыб­нул­ся Юрий Ки­рил­ло­вич, — ви­жу, в лю­дях ты окон­ча­тель­но разо­ча­ро­вал­ся.

— Нет, по­че­му? — воз­ра­зил Ду­бов­ской. — Про­с­тые рус­ские лю­ди… Я не на­цио­наль­ность имею в ви­ду, а тех про­с­тых лю­дей, что жи­вут на на­шей горь­кой зем­ле. Так вот, на­ши лю­ди, про­с­тые лю­ди, всег­да бы­ли чи­с­ты и ве­ли­ко­душ­ны. Я вот тут на­мед­ни вы­шел из ма­га­зи­на и бу­маж­ник как-то так не­лов­ко в кар­ман курт­ки су­нул, что он тут же воз­ле крыль­ца гаст­ро­но­ма и вы­ва­лил­ся. И сум­ма там бы­ла при­лич­ная. Так ме­ня па­рень до­гнал: вы, го­во­рит, ко­ше­лёк по­те­ря­ли. Мо­жет, мне, ко­неч­но, прос­то по­вез­ло на хо­ро­ше­го че­ло­ве­ка.

— Те­бя во­об­ще в съёмоч­ной груп­пе, как я пом­ню, ува­жа­ли, лю­би­ли да­же.
— Зна­ешь, — скри­вил гу­бы Сер­гей, — дёше­во она сто­ит, эта лю­бовь съёмоч­ной груп­пы. Так лю­бят лю­бо­го дик­та­то­ра. Ре­жис­сёра-по­ста­нов­щи­ка лю­бят и друж­бу с ним под­дер­жи­ва­ют, по­ка он ки­но сни­ма­ет или в пер­спек­ти­ве мо­жет с но­вой кар­ти­ной за­пус­тить­ся. Они лю­бят свою на­сто­я­щую и по­тен­ци­аль­ную зар­пла­ту, а не ре­жис­сёра.
— Вот я и пред­ла­гаю те­бе взять­ся за но­вый про­ект, что­бы все те­бя по­лю­би­ли. Да­вай, Се­рёжа, вер­нём­ся в ки­не­ма­то­граф. Ей-бо­гу, те­ма это­го за­слу­жи­ва­ет.
— Ка­кой ки­не­ма­то­граф?! — вос­клик­нул Сер­гей так гром­ко, что на них огля­ну­лись про­хо­жие. — Где у нас ки­не­ма­то­граф? У нас дав­но уже не ки­не­ма­то­граф, а мед­вед­ко­ма­то­граф.

— То есть? — не понял Просекин.
— А то и есть, что Медведков всё под себя подмял. Это ж целый спрут образовался. Новым директором Департамента кинематографии назначена его крестница. Её отец, Борис Любезнов, ректор театрального училища, давний друг Медведкова. Они соседи по усадьбам. Забор в забор. Министра культуры тоже Медведков поставил. Специально в резиденцию президента в Сочи летал. Просил, умолял оставить эту кандидатуру. Ведь все надеялись, что его уже турнут с этого кресла. Нет, Медведков президента уговорил. И теперь этот министр так называемой культуры или так называемый министр культуры — его, Медведкова, марионетка.

— Ну, раз всё так зависит от Медведкова, давай с ним встретимся. В конце концов, запишемся на приём как к секретарю Союза кинематографистов.
— Бесполезно.
— Ну почему?

— Во-первых, потому что он сегодня делает только то, что приносит лично ему дивиденды. А во-вторых, он тебя мило встретит, будет рассуждать о любви и преданности Отечеству, о его великой истории и ратном подвиге, рассуждать очень красиво и грамотно. Он же, ко всему прочему, актёр клёвый. Полностью накроет тебя своим обаянием. С потрохами купит. Ты просто готов будешь схватить триколор и маршировать по Тверской прямиком на Красную площадь. Он и наобещать может золотые горы. Только не сделает ни хрена. Даже пальцем о палец не ударит. Тут же о тебе забудет. Потому что он занят только собой, любимым и великим. Он и президенту верный опричник только потому, что перед ним президент России-матушки. А будет другой президент, он и перед ним так же на задние лапки встанет. Даже независимо от того, какие политические идеи тот будет продвигать. Хоть прямо противоположные идеям предыдущего народного избранника. А почему? А потому, что он думает одно, говорит другое, а делает третье. Потому, что он Медведков. Ты, кстати, неправильно его фамилию произносишь. Надо ударение делать на последнем слоге. Он сам так всех учит. И правильно учит, потому что если делать ударение на втором слоге, то, получается, что фамилия происходит от очень неприятного насекомого-вредителя. Ты когда-нибудь медведку видел, нет? А я в детстве в селе на Украине, у бабушки в огороде, на неё наткнулся — так бежал как ошалелый. В хату, да с ногами — на старый диван с обшарпанным дерматином. И дрожу, как суслик. Чудище жуткое. Она и пяти сантиметров не будет, но показалась огромной. Бурая, длинная, мохнатая, и передние лапы загребущие — вроде как у рака клешни.

— Да уж, — посетовал Просекин, — презрению твоему нет предела.

— Есть основания, — подтвердил Сергей. — Я, ещё когда актёром начинал, его просто боготворил. Он, согласись, в советское время настоящее кино делал. Как-то однажды я, наивный, восторженный юнец, после очередной его премьеры всю ночь ему письмо писал. Опустил в почтовый ящик, и вскоре приходит ответ. Не он пишет, а его ассистент Ася Лютикова. Пригласила на «Мосфильм», чтобы сделать фотографии: у Медведкова, дескать, своя актёрская картотека. Я, конечно, прискакал: уж очень хотелось у Медведкова сниматься. Да кто тогда не хотел? Все актёры — с радостью бы! Это ж кино было. Не то фуфло, что он сейчас лепит. Будто совсем другой человек эти поделки снимает. А почему?

— Почему? — вторил Юрий Кириллович, чувствуя, как начинает раздражаться от того, что в разговоре они всё дальше уходят от темы, ради которой встретились.

— Мамона! — воскликнул Сергей. — Мамона его одолел. Золотому тельцу свой талант заложил. В его адский ломбард. Вот ему деньги чуть ли не с неба валятся, а талант — тю-тю. Фильмы снимает всё ближе к говну. Ему всё кажется, что он себе памятник воздвиг нерукотворный, а на самом деле падение на самое дно. Падение с той самой вершины, на которой он в советские времена стоял, и все им восхищались. И вдруг покатился с этой вершины. И началось это, скажу тебе, давно. Вот вспомнил я Асю Лютикову. Все на «Мосфильме» знают, что она страшно пила. Ну, спивалась, пропадала барышня. Её со студии увольняли. Он её взял к себе в ассистентки. Она ему благодарна была. Не иначе как «маршалом» называла. Когда мы с ней познакомились, она уже человек пожилой была, ну, старушка, в общем. Милый, добрый человечек. Актёры её уважали, любили. О пьянстве её никто уже и не вспоминал, тем более что работник она была просто классный. Да и Медведков её опекал, она ведь во всех его лучших фильмах отработала. И вот смотрю по телеку — празднуется его, Медведкова, юбилей. Прямая трансляция из концертного зала. И вижу Асю Лютикову. Идёт она к сцене по центральному проходу зала с огромным букетом белоснежных хризантем. Вся такая нарядная идёт. Идёт и смотрит на него своими ясными глазами, смотрит, как на икону. А Медведков возьми да брякни в зал со сцены: «Вот Ася Лютикова идёт меня поздравлять, приоделась, трезвая сегодня». Я ушам своим не поверил. А она даже споткнулась на красной ковровой дорожке. Тебе, Юра, это, может, мелочью покажется…

— Да нет, почему же? — отрицательно покачал головой Юрий Кириллович.
— А у меня вмиг его образ потускнел, — продолжал Дубовской. — Ну, а потом эта история с яйцами.
— Какая история? — нетерпеливо поторопил Просекин.

— Ну, когда на одной его творческой встрече, при большом скоплении народа в зале, два отчаянных студентика запустили в него сырыми яйцами. Желтки по пиджаку потекли. Ему бы, всегда строившему из себя аристократа, снять этот пиджак, заявить, мол, у меня таких пиджаков — куры не клюют, и, вообще, сделать вид, что ничего страшного не произошло, а он как заорёт: «Держите их, валите их!» Парней схватили, за руки, за ноги растянули, а он со сцены сбегает и ну их пинать, да по лицу, да в пах по яйцам. А те корчатся от боли. Я это собственными глазами видел. Вот тут всё во мне перевернулось. Такое разочарование. Даже в профессии. Вот уж точно: не сотвори себе кумира.

— Послушай, Серёжа, — примирительно спросил Просекин, — а ты можешь хоть немного абстрагироваться от личной обиды.

— А почему я должен абстрагироваться от личной обиды? — поднял брови Дубовской. — Я что, не достоин? А кто это определил? Он? Его клевреты, его ставленники в Минкульте? Почему я был вычеркнут из процесса, будто ничего приличного не снял прежде. Я же после той нашей с тобой картины, что закрыли, успел ещё кое-что сделать. И фильмы получились. И даже в условиях разрушенного проката те зрители, что успели эти фильмы увидеть, на ура их принимали. И вдруг как отрезало. С каким проектом не сунусь — от ворот поворот. Да что я? Ты смотри, сколько режиссёров, которые ещё в советское время чуть ли не классиками нашего кино стали, сейчас не могут ни один свой проект пробить. Почему же его, ах-ах-ах, прославленного нашего лидера, это не волнует?

— Может, и волнует…

— Да ни черта его не волнует! Ему это выгодно. Вот смотри. Те несколько картин, о которых реклама шумит, которые благодаря этому денежки по всей стране собирают, это же всё картины его студии. Пусть не он снимал, так он продюсер. И ещё телеканал «Россия один». Тут и с рекламой-то куда как просто. Вот и косят денежки. Зачем им другие студии и другие фильмы. Порою пню бывает много чести, когда он выше всех на ровном месте. Он же с президентом вась-вась, вот ему и вся наша культура в собственную вотчину отдана.

— Ну хорошо, если даже это так. Но вот в своих передачах на телевидении он ведь действительно нравственные вещи отстаивает.
— Он нравственен ровно настолько, насколько ему это выгодно. Его нравственность исчисляется в денежном эквиваленте.
— Ну не знаю! — уже едва сдерживаясь, воскликнул Юрий Кириллович. — А мне нравится всё, что он с телеэкрана говорит, очень нравится.
— Поверь, и мне очень нравится, что он с телеэкрана говорит, — скривил улыбку Сергей. — Ещё мне очень нравится, как птички весной поют.
— Ну, хватит, — нахмурился Просекин. — Бог ему судья, в конце концов. Много мы ему внимания уделили. Я не за этим тебя звал. Речь идёт о нашем долге художническом. Ведь тебя, Серёга, не может не волновать…
— Меня волнует благополучие моей семьи, — перебил его Дубовской. — Моих детей. Чтобы они не голодали. Были сыты, здоровы, чтобы получили образование. А для этого я должен зарабатывать деньги, и немалые.
— Но благополучие твоей семьи и благополучие твоей страны — это же взаимосвязанные вещи. Чем живёт народ, как живёт, что нас ждёт впереди. Каково будущее. А в него заглянуть без знания истории…

— Слушай, что ты мне банальные проповеди тут читаешь?! Со страной полный порядок. Благополучно построили этакий питомник для жирных котов: для них всё сплошь сметана, а мы внизу копошимся в объедках, как серые мышки. Что ему, этому питомнику, может грозить? Новая революция? Но это не скоро. Война? Не думаю. Всякое дерьмо за рубежом будет морочить голову, но лезть побоятся. Вот моя семья реально может провалиться в нищету, если я работу потеряю, ибо мы, увы, в высшее сословие не попали. Вот за детей у меня душа болит, а за страну… Ничего с ней, в конце концов, не случится. Даже если напрочь всё своё прошлое зачеркнёт и забудет.

— Близоруко ты как-то, дружище, рассуждаешь, — сокрушённо вздохнул Просекин.

— Нет, дорогой, извини, — усмехнулся Сергей. — Очень даже дальнозорко, — он поднял глаза к небу, потом повернулся и перекрестился на кресты храма. — Может, не дай бог, конечно, прилететь какой-нибудь астероид, или Марс, вон говорят, приблизится скоро — сгорит всё на фиг, и наступит ве-э-чность.
— Нет, Серёга, она не в этом…
— Кто, она?
— Вечность.
— А в чём?
— В памяти. Вот человека, допустим, давно нет, а мы о нём помним, помним о том, что он сделал для нас, для жизни будущей, прости за пафос, для мира. И потомкам расскажем. А они своим потомкам расскажут, расскажут, благодаря кому те живут счастливо на белом свете. И вот нет человека, физически нет, обнять его никак нельзя. А вот он нас как бы обнимает, да и мы его обнимаем памятью своей…

— Па-а-мять, па-а-мять, — перебил Сергей. — Знаешь, это вроде как цветок на подоконнике: забыли вовремя полить, он увял, вытряхнули его из горшка, посадили другой — вот и вся память тебе. Вот смотри на это изваяние, — он указал рукой на высокую статую, мимо которой они проходили. Величие её подчёркивала белоснежная колоннада за спиной и отдыхающие бронзовые львы у подножья. — Видал, какой торжественный идол? Читай, читай вслух.


Юрий Кириллович прочитал на постаменте:

— «Император Александр Второй. Отменил в тысяча восемьсот шестьдесят первом году крепостное право и освободил миллионы крестьян от многовекового рабства. Провёл военную и судебную реформы. Ввёл систему местного самоуправления: городские думы и земские управы. Завершил многолетнюю Кавказскую войну. Освободил славянские народы от османского ига. Погиб первого марта одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года в результате террористического акта». К чему ты это? — закончив читать, спросил Просекин. — Всё это мне известно, я сам в конкурсе участвовал. Но выиграл Рукавишников.

— Прекрасно, — усмехнулся Сергей. — А в девятьсот двенадцатом году здесь, ещё возле того исторического храма Христа Спасителя, что большевики грохнули, стоял памятник кому?

— Ну, Александру Третьему, — пожал плечами Просекин.

— То-то и оно! — поднял указательный палец Сергей. — Всего одну палочку убрали. Памятник, что с тремя палочками, здесь в начале прошлого века установили по указанию Николая Второго, а памятник с двумя палочками уже в начале нонешнего века возвели по инициативе партии «Союз правых сил». Немцов, Хакамада, ну, в общем, эта вся компания…

— Погоди, Серёжа, ты к чему это всё? — нетерпеливо перебил его Юрий Кириллович.

— А к тому, Юра, что память — это политика. Что власти выгодно, то и помним. Сейчас надо Сталина с Лениным обсирать и всё наше коммунистическое прошлое — вот актуальная память. Ты преуспевающий художник — должен чётко момент ловить. Помни то, что нужно помнить сегодняшней власти, — и тебя провозгласят великим художником. Не лезь ты со своей собственной памятью, никому она не нужна, никого не волнует. Ты уж прости, но я честно.


Он горько замолчал. Молчал и Просекин. Так они минуты две и шли молча по второму кругу вокруг храма. Наконец, Юрий Кириллович тяжело вздохнул:

— Знаешь, я вот часто что-то стал думать, есть там жизнь после смерти, нет ли? Возраст, что ли, такой уже. Ну и, естественно, думаешь: зачем, для чего? Банально, конечно. Иногда приходит мысль, что люди, как осенние листья: опадают и в землю уходят. И новые листочки зелёные нарождаются. И что им до тех, бурых, сухих да скорченных-скрюченных, гниющих в земле сырой. У них своя солнечная жизнь…

— Так вот я тебе о том же, — одобрительно закивал ему Сергей.

— А вот знаешь, — продолжал Юрий Кириллович, чуть возвысив голос, стараясь перекрыть Сергея, — в храм меня часто тянет. Раньше не наблюдал за собой такого. Хотя заказы патриархии выполнял и в церковках разных бывал, но всё как-то по делу, с финансовым, так сказать, интересом. А тут в храм захожу, как бы это сказать, за надеждой, что ли, какой-то. В этом, я думаю, религия с искусством смыкается. Искусство ведь тоже во имя надежды творится. Надежды на то, что всё было не зря. Все страдания людские, все пути-дороги непроходимые, по которым из последних сил шагал человек. Да, в конце концов, ведь это попытка понять смысл самого существования его, человека, на земле. Это от наскальных рисунков ещё.

— Ой, Юра, в какие ты, не побоюсь этого слова, бедри залез, ох-ха-хох, — с усмешкой выдохнул Сергей. — Это, знаешь, брат, надолго, и в сухую не разберёмся. Давай как-нибудь за бутылочкой. Да я ещё гитару возьму. Как хорошо. У тебя дача есть с камином?..

— Пойми, Серёга, — остановил его Просекин, ухватив за лацкан пиджака, — речь веду не о какой-то там киношке-развлекухе. Это, уж прости за пафос, святая память, это бессмертие, это вечность.
— Ох-хо-хох, Господи ты боже мой! — сокрушённо вздохнул Сергей, — Ну взрослый же ты человек, дедушка, поди, уже…
— Пока нет, — тоже вздохнул Юрий Кириллович и костяшкой указательного пальца смахнул выкатившуюся, скорее всего от ветра, слезу.

— Ну, не важно, — хмуро дёрнул головой Сергей. — Рассуждаешь, говорю, как мальчик. Романтические сопли какие-то. Ты уж не обижайся. Вот ты меня лучше пойми: не нужно такое кино сейчас. Поколение next выбирает Pepsi. Им развлекаться-отвлекаться хочется. На хрен им о смерти думать и смотреть, страдать там, сопереживать. Как это? Пить будем, гулять будем, а смерть придёт — помирать будем. И всё! Им как в компьютерной игре надо: снаряд полете-э-эл, полете-э-эл, полете-э-эл, медленно так, как в масло, в танковую броню влип — во кино! Или там танкист обгорелый… Ничё ему больше не надо, только свои сиськи, санитарка, покажи. О, последнее предсмертное желание! Настоящий-то сгоревший в танке боец на том свете обхохотался. Но ему доходчиво объяснили, что наш уважаемый режиссёрище этот аттракцион не во имя него и памяти о нём, а во имя зрителя придумал! Это зрителю такая херовина с изысканным пафосом подаётся. И всех устраивает. Забавно! Цирк на дроте! Как, кстати, выражаются наши украинские коллеги. Когда-то работал на Довженко. Вот. А ты хочешь, чтоб они думали, зрители наши бедные, переживали, помнили. Да они уже разучились. Им кино подавай, подобное чёртову колесу, то есть колесу обозрения: вроде высоко, вроде страшно, но без полёта и без крыльев. Их так уже приучили, точнее — приручили. Нашему государству-то такой пипл выгоден. УОП — умственно ограниченный потребитель.


Они опять оказались на мосту. Стояли, опершись на его перила, стояли и смотрели на воду. На ней то и дело играли солнечные зайчики или вдруг проплывало, играя мрачными лиловыми оттенками, большое маслянистое пятно.
— Ладно, давай прощаться, — разворачиваясь к Просекину, Сергей выпрямился, выпятил грудь, разминая плечи, и протянул руку. — Мне пора в мой «Домашний уют», в норку мою.
— А может, всё-таки попробуем? — грустно спросил Юрий Кириллович.

— Нет, нет и нет, — отрицательно покачал головой Сергей. — Пойми, это огромная и неблагодарная сегодня работа. Как ты себе представляешь? Надо же сценарий делать, а рукопись, воспоминания те, утеряна.
— Я вспомню, — уже теряя надежду, всё же пытался настаивать Юрий Кириллович. — Начнём работать, и я всё вспомню.
— Да брось ты! Ладно, всё, прощай!

Юрий Кириллович удержал его руку:
— А я, Сергей, жить не смогу, если всё-таки не сделаю это. Меня будто кто-то молит об этом.

— Ну, Бог тебе в помощь, — Сергей опять перекрестился на надкупольные кресты храма Христа Спасителя. — Дерзай, пытайся. Знаешь анекдот? Сталин говорит Горькому: «Алэксэй Максымовыч, ви напысалы замэчатэльный роман „Мат“. Настало врэмя напысат роман „Отэц“». Горький говорит: «Вряд ли я уже смогу, Иосиф Виссарионович». А Сталин: «А ви попытайтэсь. Попытка н. э. пытка, правыльно я гавару, товарыщ Бэрия?»


Он рассмеялся, отнял свою руку:
— Ну, будь здоров! Здоровье, кстати, главный капитал: без него фиг чего добьёшься. Удачи тебе и прощай.
— До свидания, — нехотя ответил Просекин. — А я вот верю, что не забудешь ты наш разговор.
— О-ой, верь, пожалуйста, только у меня столько всего… Мне бы твои заботы. Пока!

Он решительно развернулся и быстро удалился по мосту.


Со своей возвышенности замечаю шофёра одной из машин в форменной фуражке НКВД. Значит, здесь есть наши сотрудники. Спускаюсь, стараясь не упустить эту машину из виду. Подхожу к тому месту, где она замаскирована. От шофёра узнаю, что это автомашины комендатуры НКВД, гружёные разным барахлом. Водитель поменял мне мою винтовку на полуавтомат, и я устроился в кабине его машины.

Водитель информирует меня об обстановке. Впереди переправа и село Борщёв. Противник нажимает на это село, стремясь отрезать нам путь на Барышевку. Командование полагает, что переправа находится под прицельным огнём немцев.

Томительные часы ожидания. Неимоверно хочется спать. Без сна и еды вторые сутки.

В два часа дня всех вооружённых людей снимают с автомашин и формируют в воинское подразделение для наступления на село. Оно лежит по левую сторону от переправы и занято немцами. Вражеский самолёт-разведчик уже обнаружил скопление наших автомашин в поле. А дальше этого села висит ещё немецкий аэростат с наблюдателем.

Комендант и с ним лейтенант пограничных войск спорят с полковым комиссаром по поводу посылки штата комендатуры в бой. Но тщетно, комиссар настоял на своём и приказал выстроить людей и направить на сборный пункт. С людьми комендатуры иду и я. Бойцы довольны, что с ними лицо командного состава из числа НКВД. Комендант же и с ним лейтенант тут же провалились как сквозь землю. Из командного состава я остался один. Назначаюсь командовать взводом.

На сборном пункте получаем ручные пулемёты, один «Максим», ручные гранаты. У кого плохие винтовки, меняют на исправные. Получаем задание двигаться взводом по левую сторону от болота. Прямо на село N. Мы должны выбить из него немцев и таким образом освободить путь для автомашин на переправу. Вместе с нами с правой и левой стороны наступают и другие взводы.

Как только выступили с пункта, тут же подверглись ураганному миномётному и артиллерийскому обстрелу. Немцы всеми силами стремятся преградить нам путь. Во взводе, направившемся правее нас, есть уже убитые и раненые. Нам предстоит проскочить сплошную завесу огня. Движемся врассыпную, отстаёт станковый пулемёт. Перебегаем из одного окопа в другой. Оглушают разрывы мин. Вот глубокие окопы закончились. Впереди первичные ячейки, в которых можно упрятать только голову и грудь. В первой же ячейке, как только совсем рядом разорвалась мина, почувствовал сильный толчок в ногу без всякой боли, но тут же перестаю ощущать всю правую ногу. Стараюсь сообразить, угадать, что случилось, отчего нога потеряла чувствительность. Пытаюсь, не поднимая головы, ощупать ногу и найти место ранения. На ощупь определяю, что нога цела, но она мне, однако, не подчиняется. Подняв голову, вижу взрытую землю у самой ноги и рядом большой осколок мины. Машинально схватил его и тут же обжог пальцы. Постепенно ногу начинает покалывать, и возвращается чувствительность. Крови не видно, значит, в конце концов, всё в порядке. Пробую дальше ползти, не отставая от товарищей, и опираться на онемевшую ногу. Она поначалу всё же не слушается, но потихоньку мне удаётся согнуть её в колене. Как только попытался осуществить перебежку, ощутил жгучую боль в ноге, но всё же не упал, а продолжал бежать. Стало вдруг весело, что так удачно всё закончилось. Ведь поначалу не на шутку испугался и решил, что теперь капут, раз разбило ногу: ползком далеко не уйдёшь, а участь раненых я уже видел.

Полоса огня осталась позади. Впереди, примерно на расстоянии в полкилометра, село. Там враг, но он молчит, огня не открывает. Выгодный для нас подступ к окраинным огородам села — болотная по пояс трава и мелкий кустарник. Отчётливо вижу: в сарае немцы устанавливают миномёты и вот оттуда начинают бить по полю, чтобы остановить наше наступление. Видны вспышки огня. Эх, как жаль, что никак нельзя скорректировать цель нашей батарее. Она бьёт, но бьёт с большим перелётом, а мой пулемёт Дегтярёва не достаёт этой цели. Решаем подтянуть «Максим» и с его помощью заставить противника замолчать.

За леском, виднеющимся левее села, слышны выстрелы немецких орудий. Понятно, что ведут они огонь по нашей батарее. Вот ведь тоже цель определяется, а сообщить о ней нашим артиллеристам нет никакой возможности. И вот получается, что наш ответный огонь для немцев совершенно безвреден. Обидно. Подумал: «Уж такие мы вояки, видимо, собравшиеся наскоро победить врага, а дальше собственного носа не видим».

Подтянули «Максим», и он «запел» своим приятным голоском по указанной цели. Пулемёт работает безупречно. Видим, как враг забегал, засуетился и прекратил огонь миномётов. Понимаю, что «Максиму» ещё немало предстоит поработать, поэтому патроны надо поберечь. Тем более что цель поражена. Командую прекратить огонь. Пулемётчики хотя и трусливы оказались, но стрелять умеют хорошо. Я остался всё же доволен ими, злоба моя на них за робость при переходе линии миномётного огня улетучилась.

Немцы, заслышав наш пулемёт, но, видимо, не определив его месторасположение, открыли огонь из автоматов. Свиста пуль не слышно, значит, бьют куда-то мимо нас.

Прежде чем продвигаться дальше в село и подставлять себя под немецкие пули, решаю открыть огонь из всех трёх пулемётов по крышам хат, по огородам с зарослями кукурузы. И под этим прикрытием подтягивать вперёд бойцов.

Работой наших пулемётов привлекли на себя внимание противника. Весь свой огонь немцы теперь направили на наш взвод. Другие взводы, ободрённые нашим огнём, начали активно наступать в обхват села. Мы в центре внимания немцев, отвлекаем на себя весь их огонь. Наконец, они замечают движение наших войск справа и слева. Стрельба их в нашем направлении становится более редкой, ибо теперь они должны отстреливаться с флангов.

По-пластунски мы достигли огородов. Среди густой кукурузы хорошо продвигаться до самых хат. Не принимая боя, немцы удирают. Мы вступаем в село.

В первую очередь обыскиваем чердаки хат, погреба и огороды, где, возможно, спрятался враг. Находим только одного старика, местного жителя. Он указывает нам, в каком направлении бежали немецкие солдаты. Итак, задание нами выполнено, немцев мы прогнали.

Как только отбили село, столкнулись с новой проблемой: а что же делать дальше? Ведь нового задания нам никто не дал. То ли надо было закрепиться в селе и этим ограничиться, то ли продолжать наступление, но в каком направлении. Во всяком случае, задача была дана неполной, а теперь дополнить её было уже некому.

Вдруг немец начал миномётный обстрел села. Нам пришлось снова отойти обратно на поле, на удобный рубеж, откуда уже нам было удобно держать под обстрелом село. Удержаться кучно тремя взводами в селе, тем более ночью, нам было бы сложно. Оставаться — представилось катастрофически опасным.

Как только стало ясно, что село очищено от немцев, колонна автомашин, артиллерия на конной тяге, санитарный батальон — все двинулись к переправе, надеясь на благополучный исход. Однако тут только всё и началось.

Ничем не обнаруживший себя противник установил за лесом миномёты, артиллерию и заранее пристрелялся к переправе. Пропустив наш поток к концу переправы, немцы обрушились на него всей силой своего артиллерийского и миномётного огня. Загорелись подбитые машины во главе колонны. Наглухо закрыли путь всему остальному транспорту. Возникла сплошная полукилометровая пробка, а в результате — давка. Автомашины, кони, люди так столпились на дороге, не имея возможности уйти по болотам ни вправо, ни влево, что представляли теперь для врага удобную, никем и ничем не защищённую, совершенно беспомощную цель. И бойня началась…


Продолжение следует

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru