Отдел поэзии

Эдуард Учаров

Пусть это будет хорошо

Пусть это будет хорошо
Максиму Некрасову

Пусть это будет хорошо,
и пусть нехорошо —
живи свободой небольшой,
дыши судьбой большой.

В любви порочной костеней,
а в светлой отмокай,
пусть пишет заново о ней
твой пушкин, твой тукай.

Пусть будет небо и земля,
и боль, и страх, и смерть.
Пусть будет только строчка для
того, чтобы успеть.

Себя научишься прощать,
поймёшь откуда грусть:
мы курим тексты натощак
и пьём их наизусть.


Галине Булатовой

Накинь же дождь себе на плечи —
он так тебе идёт.
Вовсю идёт, и буквы шепчет —
счастливый идиот.

Дымится в лужах на асфальте
и листья нервно рвёт,
скрипя на водосточном альте —
ревёт, ревёт, ревёт.

Он оступается на крыше
и падает во тьму:
и вскрик его — тебе лишь слышен,
твой возглас — лишь ему.

Накинь его опять на плечи —
он в сумерках дрожит,
и всю тебя слезами лечит,
и только этим жив.


* * *

Всегда бы пел кузнец над наковальней,
а чистый звук железо нежно мял,
и молоток молчанье наговаривал,
и музыку калёную ломал.

И постук звёзд бы под уздцы покорно
вела моя крещенская земля,
чтоб счастье, изогнувшись, как подкова,
повисло в доме, крохотно звеня.


* * *

Как искренне мучительна, легка,
растёт во мне счастливая нога,
что всё ещё ходить не разучилась
по Тельмана, под тётиным столом,
по облакам, по звёздам, по оврагам,
в дырявой боте, хлюпающей Волгой, —
вся в ссадинах, таких теперь прекрасных,
забившая Динамо гол надежды,
цеплявшая подъездные ступени,
когда звало домашнее заданье,
скакавшая по первому снежку
вот к этому счастливому стишку...


Казанское Крещение

Ногам — асфальт, а голове — дожди,
в январских лужах плещется крещенье,
в купелях тонкошеие вожди
лебяжьим телом затыкают щели.

Задумчив Петропавловский собор,
стоит в лесах, но в этой глухомани
растёт до звёзд его барочный бор
и красных рыб колоколами манит.

На все грехи всего себя ограбь,
плывя туда, где с ветхого завета
торчащая колодезная рябь
пробьёт любую кожу домоседа.

Всенощное свечение воды
всей толщей волшебства так жабры сдавит —
что ты не сможешь в чудо не войти
и углубиться в православный дайвинг.


Гавриил Каменев

Всё от Бога: и слово мрачное, и лученье смешливых губ,
капиталы, дома барачные и дворянства былой суккуб.
Упокой перейдёт во здравицу на гортанном наречье мурз —
и не то, что купец объявится, но потомок татарских муз.

То ли азбуки, то ли ижицы — коли чёрный огонь внутри,
не читай, что на нёбо нижется, о бумагу перо не три...
В задыхании — после бега ли за сосновые образа —
так уколет твоя элегия, словно хвоей метнёт в глаза.

На погосте, теперь разрушенном, за Кизической слободой,
прах твой станет могиле ужином, память вытравит лебедой.
Но однажды всплакнёт балладою, зовом зыбким Зилантов вал —
о Зломаре впотьмах балакая, пригрозит, прогремит Громвал.

Это мистика, это готика — два столетия псу под хвост...
И классическая просодика на анапест наводит лоск.
Только нет у героя книжицы — наизусть ты его блажи,
где в бетон закатали Хижицы, чтобы каменев пал с души...

(Каменев, Гавриил Петрович (1773–1803) — первый русский романтик; автор первой русской героической поэмы «Громвал». — Примеч. Э. Учарова.)


Лядской сад

Мы выжили, спелись, срослись в естество
чернеющей в садике старой рябины;
глухой, искорёженный донельзя ствол
не выстрелит гроздью по вымокшим спинам,

плывущим к Державину, выполнить чтоб
в обнимку с поэтом плохой фотоснимок:
блестят провода и качается столб,
троллейбус искрит, перепутанный ими,

а ливень полощет у сосен бока
и треплет берёзы за ветхие косы,
газон, осушив над собой облака,
под коврик бухарский осокою косит,

и голос фонтана от капель дождя
включён, вовлечён в наше счастье людское...
и мальчик соседский, в столетья уйдя,
по лужам вбегает в усадьбу Лецкого.


Улица Волкова

Волчьей улицы дом, словно клык,
расшатался и стал кровоточить,
и к нему два таких же впритык
разболелись сегодняшней ночью.

Расскрипелись, как будто под снос,
и распухли щеками заборов,
и теперь только содою звёзд
полоскать их до утренних сборов.

Око волка — багровый фонарь,
хвост его выметает прохожих,
а Вторая Гора, как и встарь,
окончательно их обезножит.

Крыш прогнивших топорщится шерсть,
крылышкуя, смеётся кузнечик,
он на Волкова дом сорок шесть
нашептал Велимиру словечек.

Бобэоби — другие стихи —
в горле улицы, в самом начале,
зазвучали, больнично тихи,
но на них санитары начхали.

Здесь трудов воробьиных не счесть:
по палатам душевноздоровых
птичью лирику щебетом несть,
пусть и небо на крепких засовах.

А над небом царит высота,
а с высот упадает в окошко
пустота, простота, красота,
трав и вер заповедная мошка.


* * *

А что поэт? Сидит себе на жёрдочке,
клевещет клювом, зарится пером...
Легонечко весна коснётся форточки
и озарит лазурью птичий дом.

По зёрнышку, по лучику, по ядрышку
накрошит в плошку солнечных деньков
и радужно их сядет щёлкать рядышком
за прутьями плывущих облаков.

У клетки золотой названий тысяча.
Щеколдой нёба небо щекоча,
и ты сейчас сидишь себе напыщенный —
соловушкою в облике грача.


* * *

Очнись в студёный вечерок, пойми на деле,
что от звезды и до воды не две недели:
другая жизнь, другие сны, другие меры
от новых жителей земли не нашей эры.

Заворожённо посмотри, как месяц в прятки
играет с мальчиком в окне, что ждёт колядки...
И войско ряженых идёт, беря овраги,
и быть веселью на селе в потешной драке.

Проймись волшебным угольком, как ветром с Вятки,
и замаячит шиликун тебе на святки —
так живо сердцем отомрёшь, на это глядя,
что, добежав, охолонёшь в крещенской глади.

А поутру поймёшь ещё, поверив глазу,
что день берёт теперь своё — за всё и сразу.
Очнись, родной, и восхитись, ведь мир внезапен,
я б тоже это оценил, да что-то запил...


* * *

Иногда нужно вспомнить, что я человек
и конца на пути не миную,
а пока — для чего проживаю свой век,
что кладу я в копилку земную?

Голоса из глубинных предчувствий беря,
для чего отшлифовывал разум?
Для чего по сусекам всего словаря
выскребал я заветную фразу?

Эта ночь, как последняя в мире, тиха,
в ней рождается новое слово...
За хорошую строчку живого стиха
умираю я снова и снова...


* * *

Когда бессмертную монаду
Господь от мира муз отъемлет —
прошу, друзья мои, не надо
закапывать поэта в землю.

Пускай застонет дверца топки
и звякнет крестик мой нательный —
по небу разлетаясь робко,
я превращусь в дымок котельной.

Я сам себе бессмертный свиток,
который загорится жарко,
и в пытках от пустых попыток
не будет рукописи жалко.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru