Отдел поэзии

Андрей Галамага

Распорядок в небесах нарушен…

* * *

Распорядок в небесах нарушен,
Я такого не припомню мая;
Мелкий дождь изматывает душу,
По стеклу полосками стекая.

Продержись, бывало и похуже,
Может быть, просвет вот-вот забрезжит.
Это кажется, что жизнь снаружи
Никогда уже не будет прежней.

По́вода отчаиваться нету;
Что за вздор — глазеть в окно с тоскою,
Словно солнце не светило летом,
Словно снег не выпадал зимою.

Станем собирать себя по крохе,
Чтоб не распылиться на осколки.
Я сварю для нас две чашки кофе
И достану Лермонтова с полки.

Хрупкий мир в окне на время вымер,
Всё живое дождь согнал под кровлю;
Значит, мы обречены на выбор —
Выбор между смертью и любовью.

Просидим за книгой до рассвета, —
Только бы лукавый не попутал, —
И увидим, как упрямый ветер
Разгоняет облака под утро.


Ночные ведьмы
Памяти девушек 46-го Гвардейского авиаполка посвящается

Напрасно вы нас ведьмами прозвали.
Вам ведьмы сроду были нипочём;
Столетьями легко вы побеждали,
Пытая их железом и огнём.

Зря скалите озлобленные пасти,
Всё будет по-другому в этот раз;
Железо и огонь — не в вашей власти,
Теперь они обрушатся на вас.

За каждое земное злодеянье
Вы приговорены нести ответ.
Мы девушки — небесные созданья,
Но для врага — страшней ста тысяч ведьм.

Нас голыми руками не возьмёте,
Когда, прожекторам наперекор,
Бесшумно мы на бреющем полёте
На цель заходим, заглушив мотор.

Кто сманит нас благополучным раем?
На восемьдесят бед — один ответ!
И даже если в небе мы сгораем,
Тем, кто за нами, — пролагаем след.

Бессильны ваши ненависть и злоба.
Мы тут, мы там, вокруг — со всех сторон.
Хоть не сомкните глаз, глядите в оба,
Мы наяву — ваш самый страшный сон.

И вам нигде не отыскать спасенья, —
Забившись в щель, ползком иль на бегу.
Нет, мы не ведьмы, мы — богини мщенья,
Не знающие жалости к врагу.


Тишина

Дождь неуклюже накрапывает,
Воздух пронзительно тих;
Редкое небо проглядывает
Меж облаков кучевых.

Роща скромна, словно девственница,
Галок и тех не слыхать;
Молча берёзы советуются,
Как бы им день скоротать.

За ежевичною изгородью
К шёлковой ели прильну.
Лишнего слова не выговорю,
Чтоб не спугнуть тишину.

Русь-недотрога — награда моя,
Вдруг невзначай в тишине
Тайна твоя неразгаданная
Чуть приоткроется мне.


Снег в Крыму

В горах сгустилась пелена,
Какой не чаяли вначале,
И сумерки средь бела дня
Непредсказуемо настали.

Сплошной завесой снег упал;
Кругом — не видно на полшага.
В снегу Ангарский перевал,
В снегу отроги Чатыр-Дага.

Зима сошла во всей красе,
А с нею спорить не годится;
По обе стороны шоссе
Машин застыла вереница.

Но чувствовалось, что вот-вот
Природа сменит гнев на милость;
И я прошёл пешком вперёд,
Туда, где небо прояснилось.

Я вглядывался из-под век
Вослед унявшейся стихии,
Вдыхая первозданный снег,
Простой, привычный снег России.


Моя Вятка

Русь склонить под рукою владычней
Порешил патриарший престол.
Мои предки, чтя древний обычай,
В те поры уклонились в раскол.

Непокорные старообрядцы
От гонений скрывались в скитах
И осели по землям по Вятским,
Не продав свою совесть за страх.

Не сломили их беды и бури,
Жизнь вилась над избою дымком;
Ведь не зря мой прапрадед Меркурий
Основательным слыл мужиком.

Век бы жить им, молясь да не хмурясь,
Обустраивать дом свой ладком.
Только видишь, как всё обернулось,
Когда грянул нечаемый гром.

Не спасла моих прадедов Вятка,
Тут уж поздно — крестись не крестись;
Те, кого не смело без остатка,
Кто куда по Руси разбрелись.

Жить по чести, случалось, непросто, —
Хоть умри, а душой не криви, —
Но всегда выручало упорство,
Что у каждого было в крови.

Хотя я не бунтарь бесшабашный, —
Не буяню, интриг не плету,
Не усердствую в спорах, — однажды
Мне становится невмоготу.

Не по вере — по жизни раскольник,
Не терплю самозваную знать;
Что поделаешь, вятские корни
Всё — нет-нет, а дают себя знать.

Хоть с сумою — да что-нибудь стою;
Предкам-старообрядцам под стать —
Я всегда шёл дорогой прямою,
А упрямства мне не занимать.

Жизнь качала, трясла и кружила,
Но дорога казалась гладка,
И текла в переполненных жилах
Заповедная Вятка-река.


Ветер

Зябкая поземка змейкой юркой
Вьётся так, что спрятаться нельзя.
В крохотном Каретном переулке
Суматошный снег слепит глаза.

Вышедшие из дому некстати —
Задирают вверх воротники;
Школьницы, спешащие с занятий,
Наглухо укутаны в платки.

Будто бы неслыханная сила
Светопреставлению виной;
Кажется, всю землю застелило
Плотной полотняной пеленой.

Но чуть-чуть ладонью заслониться,
Бросить взгляд в полуденную высь,
Сквозь заиндевевшие ресницы —
Солнца луч откуда ни возьмись.

И, не веря своему везенью,
Молча, очарованный стоишь, —
Не пурга похоронила землю,
Просто ветер снег сдувает с крыш.


Хороший человек

В известном городе большом
Совсем недавним прошлым
Между соседями тишком
Жил человек хороший.

Не худощавый, не толстяк,
Не грешник, не святоша,
Неторопливо, просто так
Жил человек хороший.

Ни разу не был уличён
Ни в пьянке, ни в дебоше;
И все сошлись на том, что он
Был человек хороший.

Он не читал учёных книг,
Решив — себе дороже;
Пусть он успехов не достиг,
Но человек хороший.

Ему талантов не дал Бог,
Благих желаний тоже;
Пусть никому он не помог,
Но человек хороший.

О нём весь двор судил-рядил,
Но порешили проще:
Раз никому не навредил,
То человек — хороший.

Однажды он глаза смежил,
Все вкратце подытожил
И умер, словно и не жил,
Тот человек хороший.

Твердили на похоронах,
Что он не вынес ноши
И вот безвременно зачах,
А человек — хороший.

С тех пор, друзьями позабыт,
Знакомыми заброшен,
На дальнем кладбище лежит
Тот человек хороший.

Жизнь заново не проживёшь,
Не переменишь кожи.
И не поймёшь, — а был хорош
Тот человек хороший?


Поэтесса

Безжалостная, будто мафия,
А может, и намного злее, —
Любительница амфибрахия
И ненавистница хорея.

Закрывшись, как отшельник в пу́стыни, —
Светильник, кофе, сигарета, —
Она строчит стихи без устали
С полуночи и до рассвета.

Бумага чистая податлива,
Строка к строке — рукою ловкой;
Не то чтобы она талантлива,
Но так — справляется с рифмовкой.

Её манера экспрессивная
Мужчин доводит до озноба;
Не то чтобы она красивая,
А так — эффектная особа.

Но комплименты не по нраву ей,
Она поэт — не поэтесса!
В ней гендерное равноправие
Звучит синонимом прогресса.

Духовной жаждою разбужена,
Она фигурой колоритной
Возносится во всеоружии
И жжёт сердца глагольной рифмой.


* * *
Василию Власенко

Все умрут, учёные и неучи;
Горевать о том — напрасный труд.
Может, вовсе жить на свете незачем,
Если все когда-нибудь умрут.

Все уйдут тропой неотвратимою,
Ветхие дома пойдут на слом.
Но пока на свете есть любимые,
Мы ещё, пожалуй, поживём.

Зря кружит прожорливая стражница;
До тех пор, покуда есть друзья,
Может сколько влезет смерть куражиться,
Скорым приближением грозя.

Спрячемся под солнечными бликами,
Чтоб не отыскала нас нигде;
Как когда-то длинною Неглинкою
Побредём к Мещанской слободе.

В сутолоке дня не будет тесно нам,
Будто день подарен нам одним.
С верными подружками прелестными
Мы пока прощаться погодим.

Жизнь свою не называем горькою;
И стоим незыблемо на том
Со старинной доброй поговоркою:
Живы будем — значит, не помрем.


Актёр
Михаилу Пярну

Мы, — что таить там, — иных честнее,
Хоть бы пенял нам весь белый свет.
Да, мы актёры, мы лицедеи,
Но лицемеров меж нами нет.

Нам страх известен, как ни божись мы;
Но просим просто поверить впредь, —
Тому, кто прожил за жизнь сто жизней,
В одной не страшно и умереть.

Тот копит деньги, тот жаждет славы, —
Им пораженья не пережить.
А кто рожденье на кон поставил,
Тот сделал ставку, чтоб победить.

И на подмостках, ничем не скован,
Без ложных пауз, чтобы успеть,
Актёр из сердца исторгнет слово
Дороже жизни, сильней, чем смерть.

Пускай себе он не знает цену,
Не помышляет о похвале, —
Когда ступает актёр на сцену,
Смолкают пушки по всей земле.


Памяти Григория Чайникова

Известно, бедность не порок.
Кушетка, стол, стакан, окурки;
Обитый дранкой потолок
С проплешинами в штукатурке;

В углу — набросок на станке,
Поверх — заляпанная простынь.
Мы с ним сошлись накоротке
В конце невнятных девяностых.

Я ошивался день-деньской
В лиловой сигаретной дымке
В художественной мастерской
У церкви на Большой Ордынке.

Мы не вели пустых бесед.
Когда под сорок за плечами,
Скучнее нет: вопрос — ответ.
Мы больше, помнится, молчали.

Он не искал чужих похвал.
И хоть судил довольно строго,
Но сам, похоже, понимал,
Что был художником от Бога.

Я пропадал на два-три дня,
Но появлялся вновь исправно;
Мне было лестно, что меня
С собой он принимал на равных.

Его мазок дружил с мазком,
Как будто в лад слагались ноты.
Мне вдруг подумалось тайком:
Где мой портрет его работы?

Мы дружим с лишком восемь лет,
Ну, чем я, собственно, рискую.
И я однажды, осмелев,
Спросил об этом напрямую.

Он повертел сухую кисть,
Как виртуоз играя с нею.
«Успеется, не торопись;
Чем позже, знаешь, тем ценнее.

Я ожидал такой вопрос
И сам не раз об этом думал...»
Но не случилось, не сбылось.
В начале осени он умер.

Не в нашей власти воскресить
Ушедшего. Но вот что странно,
Я не могу его простить
За то, что он ушёл так рано.

Я б не обиделся, клянусь,
Из-за какого-то портрета.
Но, кажется, пока я злюсь,
Он с нами остаётся где-то.

Войдёт, и сразу стихнет шум.
Он скажет: «Смерть была ошибкой!»
И улыбнётся сквозь прищур
Своею вечною улыбкой.


Смерть Булгакова

Стеклянная расплывчатая муть
Колышется над скомканной постелью.
Седьмую ночь я не могу уснуть,
С рассудком разлучаясь постепенно.

Ни свет, ни тень — лишь отблески в окне;
Потухший взгляд заволокло от боли.
Я обречён на то, чтобы на мне
Исполнилось проклятье родовое.

Я никогда так прежде не страдал,
Всё тело будто бы сжимают клещи.
Так мой отец когда-то умирал,
Точь-в-точь как я, безвольный и ослепший.

Я измождён, не вешу и полста;
Без сил обвисли руки, словно плети.
Но на вопрос: «Похож я на Христа?» —
Никто из близких даже не ответил.

Им кажется, что я уже погиб.
Но даже если я вот-вот умолкну,
Из горла вырывающийся хрип
У них в ушах останется надолго.

Я жду, быть может, жар спадёт к утру,
Хотя и не могу понять, — зачем мне.
Я точно предсказал, когда умру,
Но знание не дарит облегченья.

Будь я уверен в том, что там — покой
Иль пустота — ни ночь, ни день, ни вечер,
Я бы легко на смерть махнул рукой.
Подумаешь! Никто из нас не вечен.

Но эту сказку я придумал сам,
И в этот час она совсем не к месту.
Кто знает, что нас ожидает там?
Страшна не смерть, пугает — неизвестность.

И вот беда, — будь ты стократ речист,
Там каждому в его воздастся меру.
Я не агностик и не атеист,
Мой ужас в том, что не могу не верить.

Меня предупреждали много раз,
Но я не слышал в гордом ослепленье;
И тем, что многих малых ввёл в соблазн,
Я путь себе отрезал к отступленью.

Словами покаянного псалма
Шевелятся запекшиеся губы.
Что ж, свой исход я заслужил сполна.
Пора на суд, а дальше — будь что будет.


* * *

Спешить — и не достигнуть цели,
Сражаться — и не победить.
Жить — на пределе, но на деле
Так жажду и не утолить.

Любить — до дна, не зная меры,
Не оставляя про запас.
Креститься — с безрассудством веры,
Так — словно бы в последний раз.

И в час, когда тебя к ответу
Трубящий ангел вознесёт,
Поднять глаза навстречу Свету
И поблагодарить за всё.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru