Иркутская мера

Валерия Дóмрачева

И обнять тебя так по-девичьи

* * *

...и обнять тебя так по-девичьи горячо,
подставив под щеку хиленькое плечо,
ради блажи быть выбранной впопыхах
сжать твоё ржавое сердце в своих руках.

Мы потом уже будем додумывать вопреки,
и искать дорожные сумки, как маяки.
И дурацкие рожи разглядывать вдалеке,
становится талой водой в реке.

Уходить, не зная, кто погасил
эти искры, что вновь не осталось сил.
А потом уже дома, не целясь, стрелять в висок
фейерверком несказанных слов.


Бунтарское

Чтоб каждая полоска совпала на наших рубашках,
Чтобы общее фото красовалось на белых чашках.
Чтоб мы толкались под дождём уходящего лета
И никогда, никогда бы не пожалели об этом...

Чтобы взглядом друг друга пронизывать и молчать,
На чужие вопросы себе позволить не отвечать.
Чтобы мы встречались по делу, обговаривая число,
Заготавливая темы и нужное количество слов.

Чтобы мы утверждали, что море нам по колено
И торопились проверять это сразу и непременно.
Чтобы мы хохотали у всех на виду и бесили кондуктора,
И счастье стало побочным, а не конечным продуктом.


* * *

Мы разрисовываем пейзаж,
Этот мир наш, а этот — не наш.
В ритме фигуры сблизились в круг,
Он больше не враг, ты мне — не друг.
Окна запотевали с частотой в час,
Память — это душевный каркас.
Март к ноябрю сел, как влитой,
С его увядающей красотой.
Я стрелки часов прокручиваю назад
И зажмуриваю глаза.


* * *

Я мягкая глина и тонкий шёлк,
И чистый родник идей.
Выстрел в лесу, что тебя нашёл
Вдали ото всех людей.

Я лёгкое облако, жёлтый луч,
Соломенный нож под дых.
Не реагент для разгона туч,
Сосуд не для глаз чужих.

Меняю состав, нахожу родство,
Встречаю в себе рассвет.
Я плавлюсь и чувствую волшебство,
Сама излучая свет.


* * *

Улица жжёт миллионом огней,
Но так ярко — только раз в год.
Я смеюсь, и считаю себя твоей,
И считаю, что ты мой кот.

И спешу одеяло с тебя сорвать,
И в квартире с тобою жить.
Это шутка, и я предпочту молчать,
Мне невыгодно говорить.

Я улыбки стопочками кручу
Незаконченных этажей.
Про кота — тоже шутка, но я шучу
Только с лучшими из людей.


* * *

Прости, я не хотела, просто сверх
Того, что сталось, — выплыло наружу.
И то, что громко, — это не о тех.
А что молчит — останется в подкорке.
Я не болею, это отговорки,
Которые в себе не обнаружу.

Мой и чужой. Ярчайшим цветом губ
Улыбка выходная засияет.
Не провожаешь, избегающий разлук.
Мы мастера прощаний навсегда.
И дождь вода, и снег — вода. Вода
По самую макушку накрывает...


Мы воины света

Мы воины света,
мы врём беззаветно,
что это смешно,

что я гожусь в дочки.
Ты выплюнешь точку,
Я — этот стишок.

Красавица Лена
в тебе перемены
натерпит на брошь.

Её водишь за нос,
она хочет замуж,
но ты не берёшь.

Мы ржём в электричке,
Две чиркнутых спички,
А губы — халва.

Не свидимся завтра...
Я морщусь от правды.
И Лена права.


* * *

Ты приходишь. Молчишь. Киваешь. Закатываешь глаза.
Я молчу, молчу... чтобы главного не сказать.
Поезда сходят с рельс намеренно и легко,
Впереди только май и горячее молоко.
Я взрослею, донашивая июнь,
Как же сложно сказать заманчивое «люблю»,
А за ним и канатка, балкон, ноктюрн.

Время нас шлифует, чтоб мы могли,
Приходили, любили, строили корабли.
Развивали социальные этажи. Скажи,
Сколько капелек могут вмещать моря?
Как пахнет выжженная земля?
Ты молчишь, ресницами хлопаешь так легко...
Из ладошек капает молоко...


* * *

Он говорит, я дурочка, мыслю наперекор,
У меня глаза живые, а сценарии —
арт-хаус перебивает чужой хардкор.
Я ему говорю, это просто броня от людей,
Что паства, стадо, лагерь, тюрьма, чума.
Я всё смогу и без них,
сама, сама.

Ну, говорит, давай, а я тут пока посижу,
Налью тебе бренди, и ванну тебе налью.
Я смеюсь и плачу, смеюсь и плачу,
А в голове наяривает
«люблю, люблю»...


НаЖивое

Стихи спадают с меня как платье,
Я обнажаю и смысл, и суть.
Твоё присутствие как объятье,
Но я не в силах в него нырнуть.

Стихи спадают, и с ними тает
Моя защита, моя броня.
И только чувства не исчезают,
Живя и после, и до меня.

И этих чувств моих на сто комнат,
На тонну платьев, вагон тряпья.
И если ты всё ещё не понят,
Тогда и кожу снимай с меня.


Детство

Здесь и сейчас, как там и тогда,
Нас лечила бабушкина вода,
Нас убаюкивал бабушкин тихий шёпот:
«Девочка спит, шастай отсюда, ирод! Оставил топот!»
Литр кипячёного молока,
А в её глазах застывшие облака белого потолка.

Захваченный в плен родовой изменой.
И фото на жёлтых стенах...
И плач в коридоре, и на окне синичка.
Бабушка — боевая казачка,
В тебе её взгляд, поволок, и ресничка.
Букашка, обморок и болячка,
Умничка, солнышко, птичка.


* * *

...и отправят нас недолюбленных долюбить,
И заставят нас эти части тонкие починить.
И посадят лицом к лицу, что не убежать,
И придётся чувства донашивать (дочитать).

И желания рыбками выпрыгнут косяком,
И потянет двоих нас в прошлое босиком.

И посмотришь ты мне в глаза, и я всё пойму,
И в последний раз плечи жёсткие обниму.
И сорвётся с края, дрожа, струна,
И любовь моя станет тебе тесна.


* * *

Умея без скальпеля обнажать,
Почитай закон параллельных чисел.
Ты уйдешь — останется ворох писем,
Жар чресл, мурашек бисер,
Программный сбой, что во мне зависнет
И опыт — обитель, и божий смысл.


* * *

Бессмысленно то, что не происходит,
Умышленно то, на что буду пенять.
Я верю в тебя и что это проходит,
Хотя я не всё успеваю понять.

И при столкновении с тем, что, отвергнув,
Я снова верну через тысячу лет,
Моя непутёвая, милая Берта
И в следующей жизни подаст мне обед.

Невстреча, невстреча, а дальше безумство —
Тебя обнимать, как в прошедшем веку.
В том веке я думал, что всё безрассудство,
А в этом, — что я без тебя не могу.

А в следующем будет обратный отсчёт —
Я буду писать, а она не прочтёт.


* * *

Я переехала. Или перепорхнула?
Улетела от холода к морю южному.
Не хотела болеть, но опять простужена,
Мне карма ветреность так вернула.

Я его не люблю, это город нахрапистый,
Но, вот беда, похожа с его обывателями.
Где ни одного, ни одного писателя.
Карма, эй! Ну вернись анапестом!

Меня поедает, выплёвывать не планирует,
Я не привыкаю, смиряюсь с участью
Полюбить то, что не рекламируют,
С этой южной его сущностью.

Мой характер выгибается здесь дугой.
Он сожрёт меня и выплюнет другой.


Бабушке

Милая, милая, сколько с тобою пройдено,
детской капризности и подростковой глупости,
Отпусков жарких, и впечатлений ярких,
в ласковой нежной радости
столько любви мною найдено.

Сердце, как мышца, стихает за час,
Я это видела в хрупкости детской
твоего тела и восхитительных глаз.
Милая, милая, это бескрайнее сердце
бьётся во мне — воспитательный тихий приказ.

Я пронесу отвоёванное добро,
Я буду помнить заботу твою повсеместно.
И ту любовь, что как зимний надёжный покров
Прячет под снегом живое своё королевство.


Моё море

А ты такое синее-синее-синее,
Не видела тебя красивее!
Твои закаты манили красками,
Умывались холодом наскоро.

Отвезу к тебе себя выгулять,
Проветрить, осолонить, выхлопать,
Оживить, продезинфицировать изнутри,
Где забился песок внутри,

Превратился в раковый метастаз.
Без тебя, моё море, в который раз
Я сиротствую в городском плену,
Как русалка высохну и умру.


* * *

Застигнутый врасплох уходит в море,
В подполье, в узнавание, в себя.
Однажды ты поймаешь наше горе,
Поймёшь, что не любить его нельзя.

И я теперь не то, чтобы попалась,
Но, видно, зацепилась за него.
Пропала, залюбилась и осталась.
Как водится, признала своего.


Послание в бутылке

Снадобье выпито, вылито внутрь, залито бабье горе,
Слёзы словно сургуч или ртуть — и бесполезны морю...
Вырыдать, вычеркнуть дурака, лучше июль, чем март.
Из сотни вытяну наверняка только краплёную карту.
Осточертело маяться мне, но счастье всегда перечит.
Прыгнем и встретимся на глубине, и Бог не отменит встречи.


* * *

Так грустят корабли по знакомым местам,
Так срывается крик улетающих стай,
Так сменяется ночь на разнеженный свет,
Ты уходишь, и я исчезаю в ответ.

Так осевшая пыль никогда не замрёт,
Так петляют возможности из года в год,
Так я пальцы к стеклу подношу и дышу,
Ты уходишь, а я начинаю маршрут.

Так нахалится чувственный водоворот,
Что в моём подрёберье возник и живёт.

Так от жажды трепещут над первым глотком,
Так ты имя моё произносишь тайком...


* * *

Каждый вечер, с кружкой в руках,
в декабре с ломотой в ногах,
По Садовой иди, кутай нос в рукава,
он остался в августе, ты права.
А загар смывается к декабрю,
утекает вместе с пеною и дор-блю.
Пузырьки в Шато убавляют ход,
в ванной плавает парусник-пароход.
Отпуск — ягодная глазурь,
глаз бездонных трепетная лазурь.
Если плачешь ты — это всё к дождю,
глазурью покроешься к сентябрю.
Зарастёшь, проветришься, подрастёшь.
Встретишь море, его в женихи возьмёшь.
Из ракушек сделаешь сарафан,
а жара и влага — дневной скафандр.

И забудешь, в каких местах отделялась кожа,
обгоревшая, раненая.
Живее, чем ты, похоже...


* * *

И вдруг в тебе включается весна —
Навязчивое чистое пространство.
И кружится от дыма голова,
И детство снова кажется лекарством.

И птицы облепили провода,
Нахальные, игривые, святые.
И льётся из динамиков вода
И песни по наивному простые.

И зелень, и заливы, и цветы,
И бензобак, залитый пепси-колой.
Я в жизни не припомню красоты
Красивее, когда ты смел и молод.

Там все живые, там мне десять лет,
Там я коплю на платье из поплина.
Там я встречаю с мальчиком рассвет,
И он мне тоже кажется красивым.

Там я плету из бисера браслет
И ем салат из помидоров с хлебом.
Там для меня пока что смерти нет.
Я радуюсь. Я вглядываюсь в небо.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru