Иркутская мера

Михаил Базилевский

По всем развязкам Рима…

* * *

По всем развязкам Рима, по кругам
семихолмовым Дантовым мытарясь,
он берега цепляет к берегам,
на заверть многовыйную, на завязь
безвременья, у времени во рву
укрытого, выменивая мету
шестого дня, где имя — наплаву,
где небо приближается к рассвету,
а камень в детство брошен с головой.
И голос ветра, с тенью журавлиной
смешавшийся над лентой столбовой,
над ширью века, смятого кручиной,
спускается к нему, со всех сторон
обходит. Нежный выкормыш столетья,
гремящего железом, связан он
осечкой меры утренней, и третья
звезда стоит до третьих петухов,
и свет её взыскующий не нов.

Невинен свет, приткнувшийся впотьмах
к измятому, как море, изголовью.
Там волны стерегут слезу воловью
и память вдовью носят на руках.


* * *

Черепица изнеженных крыш и в земле — черепки
побеждённых империй, столетий, зажатых в тиски.

Голоса, голоса, по земле — голоса, из земли —
голоса, и, как стражи, над ними стоят ковыли.

И поди разбери, с чем весло опускается в Понт.
И поди разбери, что готовит ему горизонт,

припадая мертвеющим солнцем к молчанью окна,
за которым, одна в целом мире, стоит тишина.

А за ней — голоса: по земле — голоса, из земли...
И темнеет лоза, корабли узнавая вдали.

И волна, приподнявшись, ложится на белый песок,
заливая ладонь, натыкаясь на голый мысок.

И уже не смахнуть с этих крыш неизбежную даль,
и уже не лишить её нежного слова «печаль».

Не уйти со двора, где когда-то не был ко двору,
где игру затевая, в себя уходил поутру

говорок поднебесный, где свет, омывая причал,
прикасался семью плавниками к началу начал.


* * *

Хлябью вздёрнута портянка.
Отворотом полустанка
жизнь окликнута ничья.
В глотке мечется «Славянка»,
будто девка-самозванка.
Мерит небо полынья.

Эта мука больше муки:
перешибленные звуки,
осиянные пути.
Смерть, просеянная даром,
окатила перегаром.
Ни проехать, ни пройти.

Но теперь — иное дело.
Время смотрит осовело
да себя не узнаёт.
А вокруг столпились души:
то ли песенку послушать,
то ли просятся в полёт.


* * *

Плач по солнцу живых, по следам западающим плач.
То ли ветер с иных берегов, где и пепел незряч,
и зрачок не воздет, то ли хрип стадионов и клич
подворотен — вослед чернозёмному слову «опричь»,

по стене просквозившему в ночь, где не видно ни зги,
где по венам расходятся прочь омовений круги, —
то ли ворох заёмных зарниц застилает глаза,
то ли занавес падает ниц — это бьётся слеза

в паутине потерь, в частоколе ресниц кочевых.
И распахнута дверь перед сонмом побед моровых,
перед плачем по тучным, под солнцем бредущим, стадам —
к заповедным, подручным, врастающим в нас холодам.

Плач по солнцу живых, околесица давних времён,
где в полях даровых вырастает созвездье имён,
как трава, как дыханье травы, как роса на траве...
Это путь непреложный в повинной свербит голове.


* * *

От зимних трав не оторвать злодея-
зрачка. Зачем, зачем он, холодея,
халдеем в стебли сунулся? Найти
что хочет в них? С бестравием в горсти
бреду по захолустью, по пустыне,
в которой воздух придорожный стынет,
бесправьем окольцованный. Стекла
и камня пир как Пиррова победа.
— Ты едешь?
— Никуда уже не еду.
— И я с тобой.
Ты видишь, тень легла
на всё, чем жив мой пригород, чем вспорот
его покой. И ночь ползёт за ворот,
и день её сменяет. Я бреду,
и бреду моему готово имя.
Сними с него печать. Передовыми
отрядами секунд припороши.
Смотри, как эти травы хороши.


* * *

За сумятицей встреч — оловянных снегов легион.
Город слышит, по зимнему небу плывя за буйки,
то ли звон безоглядный, доставший до дна, то ли стон,
уходящий корнями в подножье уставшей реки.

Почивает Харон. А рассвет пожинает плоды.
Под хитоном его — лишь пяток неприкаянных душ.
Да какой-то чужак, с гефсиманской сойдя борозды,
с лёгкой ношей спускается в эту прибрежную глушь.

Не за ними?.. За ними... за ними — доносит ответ
от высоких камней. И блестят плавники подо льдом:
то ли свет наплывает на город, которого нет,
то ли пена ложится на берег в венце золотом.


* * *

Какая печаль в обиходе светлей?
Не эта ль? Под ношей оплавленных дней —
восток, опоясанный свыше
не кровью звезды, а надеждой её.
Так время берётся за дело своё,
вторгаясь под своды и в ниши:
сочась не спеша, ненасытно струясь,
на слух примеряя незримую связь.
И камни торчат виновато
над падшей землёй, над её кумовством
с ручьём, с переливом в цветке луговом,
с быльём, над кругами набата
поднявшимся, с ласточкой, в смертную высь
без промаха выпавшей. Остановись,
мгновенье, — вослед прошептать бы,
да в горле першит, да разлито вино,
да в почве отёчной зерно сочтено,
да тени ступают со свадьбы.
И прах, огороженный древней строкой,
как нежное эхо, горит под рукой,
своей немоты не скрывая.
Под плетью столетья не вспомнить уже
о вросшем в утробу времён багаже,
по звёздному полю шагая.


* * *

Уж не Курбский ли это глядит сурово,
как синицу в горсти, сберегая слово,
сквозь экранный зуд, сквозь тоску — от пуза,
на тебя, кремлёвских палат обуза?

Уж не пламя ли это твердит упруго
о тебе, теряющем в поле друга,
в небе — птаху, в сусеках казённых — плаху?
— Не замай, — кривится, — не рви рубаху.

Уж не время ли это молчит о том, как
ты навяз — в потомках, увяз в обломках?
Да бормочет ночь, выгибая стены,
и чернила льются в подол измены.


* * *

Над ухмылкой египетской ночи воздет Орион.
Медный луч скарабеем втирается в грань пирамиды.
Догорает свеча, будто время идёт на поклон,
будто тело спадает с души, не хранящей обиды.

На объятья зеркал, отбывающих волю свою,
застывающих тенью под кожей, ложится прохлада.
Нет, не надо о ней. В замирающем насмерть строю
слышен шёпот секунд. Им ещё далеко до распада.

Снять бы патину с памяти, гостем уйти от жилья.
В травы сунуться ветром и вепрем, от них узнавая,
что египетской пылью покроется ноша твоя,
и под камнем твоим сохранится звезда полевая.


* * *

Когда этот город тебе покажется пуст,
когда погибающим в нём не будет числа,
куда ты, душа, пойдёшь в бездорожье чувств,
объятых огнём, в котором звенит пчела,
и ветер горчит, в ночи не найдя угла?

Куда ты, душа, пойдёшь, отрясая прах?
Смотри, за тобой — стена, пред тобой — стена,
и гулко бренчит, бряцает, дрожит в устах
не праздная соль, но праздничная блесна
исхода. Куда подашься? Кому верна

останешься, зная, что в этом — куда ни глянь —
поверженном граде — ни образа, ни лица?
Лишь камень ещё простирает сухую длань,
и воздух крошится в притихшем глазу слепца.
Не видно начала мраку и тьме — конца.

Послушай, ступай, душа, и забудь о том,
что видела. Нет, не чтобы себя спасти,
но чтобы узнать, как будет земля в шестом
часу из себя расти и в тебя расти,
пока обнажается время в твоей горсти.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru