De profundis

Игорь Михайлов

Евтух

Ев­ге­ний Алек­сан­дро­вич Ев­ту­шен­ко вы­хо­дец из рус­ской глу­бин­ки, из де­рев­ни. Про­вин­ци­ал.

Раз­но­го­ло­си­ца дан­ных по по­во­ду точ­ной да­ты его рож­де­ния не­слу­чай­на: 1932–1933 го­ды. Да и мес­то рож­де­ния не под­да­ёт­ся точ­но­му ис­чис­ле­нию: Зи­ма — Ниж­не­удин­ск. Та­кое ощу­ще­ние, что Ев­ту­шен­ко су­щест­во­вал всег­да, во вся­ком слу­чае — за­дол­го до сво­е­го рож­де­ния. А да­ты и мес­то осо­бо­го зна­че­ния не име­ют.

Так­же не име­ют осо­бо­го зна­че­ния жан­ры, на ни­ве ко­то­рых об­на­ру­жил­ся его не под­да­ю­щий­ся опре­де­ле­нию та­лант.

Ра­бо­тая лок­тя­ми, мы бе­жа­ли, — ко­го-то лю­ди би­ли на ба­за­ре. Как мож­но бы­ло это про­смот­реть! Спе­ша на гвалт, мы при­бав­ля­ли хо­ду, за­чер­пы­вая ва­лен­ка­ми во­ду и соп­ли за­бы­ва­ли уте­реть.

И за­мер­ли. В серд­чиш­ках что-то сжа­лось, ког­да мы уви­да­ли, как су­жа­лось коль­цо ту­лу­пов, дох и ка­пе­люх, как он сто­ял у овощ­но­го ря­да, во­брав­ши в пле­чи го­ло­ву от гра­да тыч­ков, пин­ков, плев­ков и опле­ух.

Вдруг спра­ва кто-то в сан­ки дал с от­тяж­кой. Вдруг сле­ва за­ле­пи­ли в лоб ле­дяш­кой.

Кровь по­яви­лась. И по­шло всерь­ёз. Всё взды­би­лись. Все ско­пом за­виз­жа­ли, об­ру­шив­шись дре­коль­ем и вож­жа­ми, же­лез­ны­ми шты­ря­ми от ко­лёс.

Зря он хри­пел им: «Брат­цы, что вы, брат­цы…» — тол­па спол­на хо­те­ла рас­счи­тать­ся, тол­па глу­хою ста­ла, разъ­ярясь. Тол­па на тех, кто пло­хо бил, роп­та­ла, и не­что, с те­лом схо­жее, топ­та­ла в сне­гу ве­сен­нем, пре­вра­щён­ном в грязь.

Со вку­сом би­ли. С вы­дум­кою. Соч­но. Я ви­дел, как сно­ро­вис­то и точ­но ле­жа­че­му под са­мый-са­мый дых, из­во­же­ны в гря­зи, в на­воз­ной жи­же, всё до­бав­ля­ли чьи-то са­по­жи­щи, с за­са­лен­ны­ми уш­ка­ми на них.

Их об­ла­да­тель — па­рень с чест­ной…


Про­вин­ци­ал, по­лу­чив урок, на всю жизнь усво­ил пра­ви­ло: за мес­то под солн­цем на­до не прос­то ра­бо­тать лок­тя­ми, на­до — драть­ся!

Если бы не эта его пас­си­о­нар­ная жил­ка, так бы он и остал­ся в Зи­ме или сги­нул в мос­ков­ском ха­о­се 4-й Ме­щан­ской в Моск­ве:

Я рос на Чет­вёр­той Ме­щан­ской.

Я лю­бил эту тихую улоч­ку, где не хо­ди­ли ни трол­лей­бус, ни ав­то­бус, ни трам­вай, лишь ста­рая ло­шадь с ус­та­лы­ми добры­ми гла­за­ми тя­ну­ла по бу­лыж­ной мос­то­вой фу­ру овощ­но­го ма­га­зи­на на ре­зи­но­вом хо­ду. Здесь бы­ло всё так не по­хо­же на обыч­ное «от­кры­точ­ное» пред­став­ле­ние о Моск­ве, но имен­но по­то­му это и бы­ла на­сто­я­щая Моск­ва.

Из­ред­ка за­ез­жав­шие сю­да ав­то­ма­ши­ны вы­нуж­де­ны бы­ли рез­ко тор­мо­зить и про­дви­га­лись мед­лен­но-мед­лен­но, по­то­му что на са­мой се­ре­ди­не ули­цы маль­чиш­ки веч­но иг­ра­ли в фут­бол.

Здесь бы­ло мно­го то­по­лей, и, ког­да они об­ле­та­ли, фут­боль­ный мяч то и де­ло за­ры­вал­ся в се­рые суг­ро­бы то­по­ли­но­го пу­ха.

О, этот то­по­ли­ный пух на Чет­вёр­той Ме­щан­ской!


Кста­ти, ма­ма Ев­ге­ния Алек­сан­дро­ви­ча пе­ла пе­ред ки­но­се­ан­са­ми в од­ном из ста­рей­ших мос­ков­ских ки­но­те­ат­ров Форýме (имен­но та­ко­во мос­ков­ское про­из­но­ше­ние на­зва­ния это­го ки­но­те­ат­ра):


Ма­ма пе­ла на фрон­те с гру­зо­ви­ков
          и да­же с «ка­тюш»,
и тан­ки, в бой ухо­дя,
          на бро­не уво­зи­ли
се­реб­ри­с­тые блёст­ки с кон­церт­но­го платья ма­мы
и увез­ли её го­лос,
          про­пав­ший без вес­ти на вой­не.
Пос­ле вой­ны
          моя ма­ма
                     пе­ла в фойе ки­но­те­ат­ра «Фо­рум»
ря­дом с бу­фе­том,
          где по­бе­ди­те­ли Гит­ле­ра пи­ли пи­во,
об­ни­мая дев­чо­нок в при­чёс­ках под юную Ди­ну Дур­бин,
но слу­шая со­рван­ный го­лос
          ху­дой не­кра­си­вой пе­ви­цы
и да­же не по­до­зре­вая,
          что и она —
                     по­бе­ди­тель.

(По­эма «Ма­ма и Нейтрон­ная бом­ба».)


А ещё Зи­на­и­да Ер­мо­ла­ев­на ра­бо­та­ла в жур­наль­ном ки­ос­ке на ули­це Ми­ра (это со­всем ря­дом с 4-й Ме­щан­ской).

Ма­ма про­да­ёт га­зе­ты
          в ки­ос­ке у Риж­ско­го вок­за­ла,
и её окру­жа­ет собст­вен­ный ма­лень­кий мир,
где мяс­ник
          ин­те­ре­су­ет­ся еже­не­дель­ни­ком «Фут­бол-хок­кей»,
зе­лен­щик —
          жур­на­лом «Аме­ри­ка»,
а про­дав­щи­ца мо­лоч­но­го ма­га­зи­на —
          жур­на­лом «Здо­ровье».

(По­эма «Ма­ма и Нейтрон­ная бом­ба».)


И я, ког­да бы­вал в ста­ром «Книж­ном обо­зре­нии», всег­да здо­ро­вал­ся с ней, как буд­то за­гля­ды­вая в про­ш­лое, пе­ре­ма­ты­вая плён­ку на во­семь­де­сят лет с га­ком на­зад, где на стан­ции Зи­ма или Ниж­не­удин­ске в 32 или 33 го­ду по­явил­ся на свет бу­ду­щий по­эт.

По­ко­ле­ние, на чью до­лю до­ста­лись вой­на, го­лод­ное дет­ст­во, культ лич­нос­ти и т. д. вы­жи­ло, что­бы за­явить о се­бе во весь го­лос:

Я оке­ан вдох­нул и вы­дох­нул,
как буд­то вы­дох­нул пе­ча­ли,
и все дро­бин­ки кровью вы­толк­нул,
да­ря на па­мять их Пе­чо­ре…

Его пер­вые сти­хи по­яви­лись ещё до смер­ти Ста­ли­на.

В 1952 го­ду вы­хо­дит пер­вая кни­га сти­хов «Раз­вед­чи­ки гря­ду­ще­го»:

…В бес­сон­ной ноч­ной ти­ши­не
Он ду­ма­ет
о стра­не,
о ми­ре,
он ду­ма­ет
обо мне.
Под­хо­дит к ок­ну.
Лю­бу­ясь сто­ли­цей,
теп­ло улы­ба­ет­ся он.

А я за­сы­паю,
и мне при­снит­ся
очень хо­ро­ший
сон.

Впо­следст­вии ав­тор оце­нил эту кни­гу как юно­шес­кую и не­зре­лую. Но это был сво­е­го ро­да про­пуск в боль­шую ли­те­ра­ту­ру:

Зна­мя ок­тябрьс­кое,
Труд­но ре­ю­щее,
Чьи-то гла­за не­до­брые
Ре­жу­щее,
В бу­рях опро­бо­ван­ное,
Чест­нее ты чест­но­го.
Ложью опле­ван­ное,
Чи­ще ты чис­то­го!

В 1952 го­ду Ев­ту­шен­ко ста­но­вит­ся са­мым мо­ло­дым чле­ном Со­юза пи­са­те­лей СССР.

К 1964 го­ду, ког­да на­чал­ся суд над Брод­ским, Ев­ту­шен­ко уже ав­тор не­сколь­ких сбор­ни­ков сти­хов. Пер­вый его фильм «Я — Ку­ба» вы­шел в 1964 го­ду. Ев­ту­шен­ко — ав­тор сце­на­рия, ре­жис­сёр — Ми­ха­ил Ка­ла­то­зов.

Он по­пу­ляр­ный по­эт, слов­но вто­рит сво­им стро­кам:

Как я му­ча­юсь — о бо­же! —
не же­лаю и вра­гу!
Не мо­гу уже я боль­ше —
мень­ше то­же не мо­гу.

Му­чат бед­ность и без­бед­ность,
му­чат сле­зы, му­чит смех,
и му­чи­тель­на без­вест­ность,
и му­чи­те­лен успех…

Ко­му мно­гое да­но, с то­го и спрос. И Ев­ту­шен­ко от­кли­ка­ет­ся на за­прос эпо­хи.

Но­вое вре­мя тре­бу­ет ти­та­ни­чес­ко­го, мо­ну­мен­таль­но­го, ге­роя. И Ев­ту­шен­ко ста­но­вит­ся Про­ме­те­ем шес­ти­де­сят­ни­чест­ва.

Шес­ти­де­ся­тые го­ды, так на­зы­ва­е­мые шес­ти­де­сят­ни­ки!

Это — уди­ви­тель­ная эпо­ха!

Весь­ма воз­мож­но, что и не бы­ло ни­че­го та­ко­го осо­бо­го в 60-е го­ды про­ш­ло­го сто­ле­тия, что мог­ло бы вы­де­лить этот от­ре­зок вре­ме­ни из до­воль­но сум­бур­но­го по­то­ка XX ве­ка. По­клон­ни­ку се­ми­о­ти­ки, при­вык­ше­му за каж­дой гри­ма­сой и зиг­за­гом судь­бы уга­ды­вать сим­вол вре­ме­ни, зна­ме­ние, при­дёт­ся из­ряд­но по­по­теть, раз­га­ды­вая муд­рё­ную го­ло­во­лом­ку: вой­на во Вьет­на­ме, со­вет­ские вой­ска в Че­хо­с­ло­ва­кии, дис­си­ден­ты — на Пуш­кин­ской пло­ща­ди, сын сви­нар­ки и плот­ни­ка Юрий Га­га­рин (вот, кста­ти, мож­но по­рас­суж­дать на жи­вот­ре­пе­щу­щую те­му о ро­ли плот­ни­ков в ис­то­рии ми­ро­вой ци­ви­ли­за­ции!) ле­тит в кос­мос, на эк­ра­ны вы­хо­дит фильм «Ан­дрей Руб­лёв», в жур­на­ле «Моск­ва» пе­ча­та­ют ро­ман Бул­га­ко­ва «Мас­тер и Мар­га­ри­та», а в «Но­вом ми­ре» — «Один день Ива­на Де­ни­со­ви­ча», тол­пы за­пад­ной мо­ло­дёжи в по­ис­ках Шам­ба­лы и нар­ко­ти­ков устрем­ля­ют­ся на Вос­ток, в мо­де гла­венст­ву­ет мо­да на син­те­ти­ку, «Бит­лз», Джим­ми Хен­дрикс, Мэ­ри­лин Мон­ро, Си­няв­ский и Да­ни­эль, ку­ку­ру­за, Хру­щёв, Ка­риб­ский кри­зис, Бреж­нев, брю­ки-клёш, туф­ли на вы­со­кой плат­фор­ме, сти­ля­ги, со­вет­ская власть бо­рет­ся с хрис­ти­анст­вом не на жизнь, а на смерть т. д.

Ни­ки­та Хру­щёв обе­ща­ет по­ка­зать со­вет­ско­му на­ро­ду по­след­не­го по­па в 1980 го­ду, с 1959 го­да на­чи­на­ет­ся мас­со­вое за­кры­тие цер­ков­ных при­хо­дов и мо­на­с­ты­рей.

Кузь­ки­на мать для внут­рен­не­го по­треб­ле­ния!

На аван­сце­не по­яв­ля­ет­ся но­вое по­ко­ле­ние дерз­ких и та­лант­ли­вых по­этов: Ан­дрей Воз­не­сен­ский, Бел­ла Ах­ма­ду­ли­на, Бу­лат Окуд­жа­ва, Ро­берт Рож­дест­вен­ский, Рим­ма Ка­за­ко­ва и мно­гие дру­гие, ти­хие ли­ри­ки.

Ти­хие ли­ри­ки: Руб­цов, Со­ко­лов, Чи­чи­ба­бин.

Лю­бовь к по­э­зии при­о­бре­та­ет ка­кие-то кос­ми­чес­кие мас­шта­бы. Вы­ступ­ле­ния мо­ло­дых не­опе­рив­ших­ся ге­ни­ев со­би­ра­ет ста­ди­о­ны; По­ли­тех­ни­чес­кий му­зей, что ря­дом с пе­чаль­но зна­ме­ни­той Лу­бян­кой, не мо­жет вмес­тить всех же­ла­ю­щих.

В По­ли­тех­ни­чес­кий!
В По­ли­тех­ни­чес­кий!
По сне­гу фа­ры ши­пят яич­ни­цей.
Ми­ли­ци­о­не­ры свис­тят па­ни­чес­ки.
Ко­му там хны­чет­ся?!
В По­ли­тех­ни­чес­кий!

Ура, сту­ден­чес­кая ша­ра­га!
А ну, ша­рах­ни
по со­вме­ща­нам свои за­тре­щи­ны!
Как нам ме­ща­не ме­ша­ли встре­тить­ся!

Ура вам, ду­ра
в серь­гах-бу­диль­ни­ках!
Ваш рот, как ду­ло,
ра­зи­нут бди­тель­но.
Ваш стул тре­щит от пе­ре­гре­ва.
Умой­тесь! Туа­лет — на­ле­во.

Ура, га­лёр­ка! Как шаш­лы­ки,
ды­мят­ся джем­пе­ры, пид­жа­ки.
Ты­ся­че­ру­кий, как бог язы­чес­кий,
Твоё Ве­ли­чест­во —
          По­ли­тех­ни­чес­кий!

Ура, эст­ра­да! Но га­сят бра.
И что-то тра­ур­но зву­чит «ура».


Ус­та­ми по­этов гла­го­лет но­вое вре­мя, вре­мя на­деж­ды на то, что ком­му­низм мо­жет быть с че­ло­ве­чес­ким ли­цом, что Ле­нин — ан­ге­лок с куд­ря­вой го­ло­вой, а Ста­лин — прос­то культ лич­нос­ти — не бо­лее то­го.

Фильм «За­ста­ва Иль­и­ча» — но­вый ко­декс ис­крен­ней и на­ив­ной ве­ры в бу­ду­щее!


Ве­рил ли Ев­ту­шен­ко в ком­му­низм?

Ко­неч­но, ве­рил. Во­об­ще он че­ло­век ве­ры. Ве­ра его кис­ло­род. Дру­гое де­ло, что ве­ра срод­ни влюб­лён­нос­ти. Она про­хо­дит, вы­цве­та­ет.

Но Ев­ту­шен­ко мгно­вен­но пе­ре­клю­ча­ет­ся с од­но­го ви­да де­я­тель­нос­ти на дру­гой. И в этом его спа­се­ние и сек­рет дол­го­ле­тия.

Он всег­да боль­ше, чем по­эт. Он мно­го­лик и мно­го­цве­тен, как пав­лин. Не­да­ром он лю­бил на­ря­жать­ся в яр­кую ру­ба­ху — как го­во­рят в рус­ских де­рев­нях, в пе­ту­хах.

В се­ре­ди­не 60-х, в ка­чест­ве чле­на Со­юза пи­са­те­лей, в чьи пря­мые обя­зан­нос­ти вхо­дит идео­ло­ги­чес­кая борь­ба, Ев­ге­ний Алек­сан­дро­вич, слов­но на­кли­кая свою судь­бу, кля­нет тех, кто в Ку­бе сто­ит в оче­редь в аме­ри­кан­ское по­сольст­во.

Ста­нем в эту оче­редь (эй, кто по­след­ний?) и огля­нем­ся по сто­ро­нам. Она то­же не­слу­чай­на:

У ку­бин­ско­го МИ­Да —
          оче­редь,
Очень кра­соч­ная она!
Ком­мер­сант,
          баг­ро­вый, как око­рок,
и сю­сю­ка­ю­щая же­на.
За­ве­де­ний вла­де­ли­цы пыш­ные,
по­пик,
          жел­тый, слов­но грейп­фрут, —
всё здесь быв­шие,
          быв­шие,
                     быв­шие,
всё бе­гут,
          всё бе­гут,
                     всё бе­гут.
Ви­жу ли­ца,
          изоб­ли­ча­ю­щие
то, что со­весть у них не­чис­та.
Жал­кий вид у вас,
          по­лу­ча­ю­щие
за­гра­нич­ные пас­пор­та!
В две­ри ле­зе­те вы чуть не с дра­кою,
так, что юб­ки тре­щат и шта­ны.
Бы­ло вре­мя —
          ког­да-то дра­па­ли
точ­но так же из на­шей стра­ны.
Тем, кто рвёт­ся в Аме­ри­ку с жад­ностью,
ни ма­лей­ших пре­пят­ст­вий нет.
И без­жа­лост­ное —
          «По­жа­луй­ста!» —
вот ра­бо­чей Ку­бы от­вет.
И на­род го­во­рит:
          «Что пе­ча­лить­ся,
ви­дя рве­ние этой тол­пы?
Дез­ин­фек­ция об­лег­ча­ет­ся,
если са­ми
          бе­гут
                     кло­пы!»


По­эту опас­но про­ро­чест­во­вать. Хо­ро­ше­му — тем бо­лее.

Я ду­маю, что да­же в та­ких бью­щих на­от­машь про­па­ган­дист­ских вир­шах Ев­ту­шен­ко был ис­кре­нен. И поз­же на­чал ста­ра­тель­но ре­дак­ти­ро­вать своё про­ш­лое, не вклю­чая ран­ние сти­хи в со­бра­ния со­чи­не­ний, но со­вер­шен­но на­прас­но.

Ведь он не был пай-маль­чи­ком. А если и был, то ни­че­го пут­но­го из не­го не вы­шло бы. И в этой вы­ла­мы­ва­ю­щей­ся из об­ще­го строя, ря­да, по­ве­ден­чес­кой мо­де­ли че­ло­ве­ка не от ми­ра се­го, че­ло­ве­ка, ко­то­ро­му по­зво­ле­но го­раз­до боль­ше, чем «прос­то­му со­вет­ско­му че­ло­ве­ку», весь Ев­ту­шен­ко!

Ев­ту­шен­ко — «не прос­той со­вет­ский че­ло­век». И это поч­ти фор­му­ла!


По­ле де­я­тель­нос­ти, на ни­ве ко­то­рой тво­рил Ев­ге­ний Алек­сан­дро­вич, ог­ром­но: по­эт, ав­тор слов ко мно­жест­ву по­пу­ляр­ных и до сих пор лю­би­мых пе­сен, про­за­ик, сце­на­рист, ре­жис­сёр, фо­то­граф, кни­го­из­да­тель, пре­по­да­ва­тель, мэтр!

Про­за? В двух­том­ни­ке «Из­бран­но­го», ко­то­рый жур­нал «Юность» вы­пус­тил к сво­е­му 20-ле­тию в 1975 го­ду, Ев­ту­шен­ко опуб­ли­ко­ван в раз­де­ле «Про­за» на­рав­не с Ак­сёно­вым, Гла­ди­ли­ным и т. д.

По­эт, про­за­ик (?) вспо­ми­на­ет 1-ю Ме­щан­скую, с ко­то­рой на­ча­лась его мос­ков­ская био­гра­фия, про­дук­то­вый ма­га­зин с де­ре­вян­ным жёло­бом, из не­го в сет­ку сы­па­лась кар­тош­ка… Ря­дом с эти­ми стро­ка­ми все дру­гие как-то мерк­нут, как-то не в счёт.

Ак­сёнов? То­же не в счёт!

Ки­но? Как я уже го­во­рил, пер­вый его фильм «Я — Ку­ба» вы­шел в 1964 го­ду. Ещё на его со­вес­ти филь­мы: «Взлёт», «Дет­ский сад», «По­хо­ро­ны Ста­ли­на». Циол­ков­ский в филь­ме Сав­вы Ку­ли­ша в его ис­пол­не­нии — поч­ти эта­лон, или, как пи­шут италь­ян­цы: uguale — рав­ный!

В «Мар­ти­ро­ло­ге» у Тар­ков­ско­го есть рев­ни­вые строч­ки, по­свя­щён­ные Ев­ту­шен­ко, ко­то­рый яко­бы сни­ма­ет в Гол­ли­ву­де «Трёх муш­ке­те­ров»!

На са­мом де­ле это был сце­на­рий филь­ма «Ко­нец Муш­ке­тёров», в ко­то­ром в ро­ли Д’Ар­тань­я­на дол­жен был сни­мать­ся сам ав­тор сце­на­рия — Ев­ту­шен­ко!

Ког­да Ев­ге­ний Ев­ту­шен­ко пе­ре­ста­ёт быть боль­ше, чем по­этом, а ста­но­вит­ся прос­то по­этом, то он в сво­ём ли­ри­чес­ком ре­зо­нан­се бес­по­до­бен!

Со мною вот что про­ис­хо­дит:
ко мне мой ста­рый друг не хо­дит,
а хо­дят в мел­кой су­е­те
раз­но­об­раз­ные не те.
И он
не с те­ми хо­дит где-то
и то­же по­ни­ма­ет это,
и наш раз­дор не­объ­яс­ним,
и оба му­чим­ся мы с ним.
Со мною вот что про­ис­хо­дит:
со­всем не та ко мне при­хо­дит,
мне ру­ки на пле­чи кла­дёт
и у дру­гой ме­ня кра­дёт…

Его ин­то­на­ция неж­на, поч­ти женст­вен­на. В этом сти­хотво­ре­нии его ли­ри­чес­кий ге­рой — пас­сив­ный объ­ект, чис­то жен­ский, над без­греш­ной и хруп­кой, роб­кой ду­шой ко­то­ро­го, как кор­шу­ны, ве­дут бой две жен­щи­ны, на­де­лён­ные муж­ски­ми чер­та­ми: од­на ру­ки на пле­чи кла­дёт (а не на­обо­рот), дру­гая его кра­дёт у дру­гой (а не на­обо­рот).

В свя­зи с этим вспо­ми­на­ет­ся бер­дя­ев­ское: «о “веч­но бабь­ем” в рус­ской ду­ше»!

Но всё же боль­шинст­во его сти­хов ис­пол­не­ны муж­ской отва­ги. У них чёт­кий ритм, по­э­ти­чес­кий экс­таз, ко­то­рый вы­но­сит его за пре­де­лы лю­бой дог­мы.

Мне да­же иног­да ка­жет­ся, что, ког­да над Ев­ту­шен­ко гре­мел гром пос­ле пуб­ли­ка­ции его сти­хов «На­след­ни­ки Ста­ли­на», «Тан­ки идут по Пра­ге», «Ба­бий Яр», «Пись­мо Есе­ни­ну», его за­щи­ща­ли все те же де­я­те­ли куль­ту­ры, что и дру­гих дис­си­ден­тов: Шос­та­ко­вич, Твар­дов­ский, Паус­тов­ский, Чу­ков­ский и Сартр.

И всё же Ев­ту­шен­ко ни­ку­да не ссы­ла­ли, пе­ча­тать­ся ему не за­пре­ща­ли.

Пос­ле пред­се­да­те­ля Со­юза пи­са­те­лей СССР Сер­гея Ми­хал­ко­ва он был один из са­мых из­да­ва­е­мых ав­то­ров.

Да, мно­жест­во его строк — про­ход­ные.

Вольф­ганг Ка­зак пи­сал: «Чрез­мер­но­му успе­ху Ев­ту­шен­ко спо­собст­во­ва­ла прос­то­та и до­ступ­ность его сти­хов, а так­же скан­да­лы, час­то под­ни­мав­ши­е­ся кри­ти­кой во­круг его име­ни. Рас­счи­ты­вая на пуб­ли­цис­ти­чес­кий эф­фект, Ев­ту­шен­ко то из­би­рал для сво­их сти­хов те­мы ак­ту­аль­ной по­ли­ти­ки пар­тии (напр., “На­след­ни­ки Ста­ли­на”, 1962, или “Брат­ская ГЭС”, 1965), то ад­ре­со­вал их кри­ти­чес­ки на­стро­ен­ной об­щест­вен­нос­ти (напр., “Ба­бий Яр”, 1961, или “Бал­ла­да о бра­конь­ер­ст­ве”, 1965). <…> Его сти­хи боль­шей частью по­вест­во­ва­тель­ны и бо­га­ты об­раз­ны­ми де­та­ля­ми. Мно­гие стра­да­ют длин­но­та­ми, дек­ла­ма­ци­он­ны и по­верх­ност­ны. Его по­э­ти­чес­кое да­ро­ва­ние ред­ко про­яв­ля­ет­ся в глу­бо­ких и со­дер­жа­тель­ных вы­ска­зы­ва­ни­ях. Он пи­шет лег­ко, лю­бит иг­ру слов и зву­ков, не­ред­ко, од­на­ко, до­хо­дя­щую у не­го до вы­чур­нос­ти. Чес­то­лю­би­вое стрем­ле­ние Ев­ту­шен­ко стать, про­дол­жая тра­ди­цию В. Ма­я­ков­ско­го, три­бу­ном пос­лес­та­лин­ско­го пе­ри­о­да при­во­ди­ло к то­му, что его та­лант <…> осла­бе­ва­ет».

Но всё же:

Про­снуть­ся бы­ло, как при­снить­ся,
при­снить­ся са­мо­му се­бе
под вспы­хи­ва­ю­щие зар­ни­цы
в по­скри­пы­ва­ю­щей из­бе.

При­пом­нить — вре­мя за гри­ба­ми,
те­бя под­нять, рас­те­ре­бя,
твои гла­за от­крыть гу­ба­ми
и вновь уви­деть в них се­бя.

Для объ­яс­не­ний слов под­соб­ных
со­всем не на­до бы­ло нам,
ког­да де­ли­ли мы под­сол­нух,
его ло­мая по­по­лам.

И слож­ных не бы­ло во­про­сов,
ког­да вбе­га­ли внутрь за­ри
в пра­ма­терь — во­ду, где у плё­сов
ще­ко­чут но­ги пес­ка­ри.

А страх че­го-то без­от­чёт­но
нас ле­де­нил по вре­ме­нам.
Уже во­круг хо­ди­ло что-то,
уже при­ме­ри­ва­лось к нам.

Но как рес­ни­ца­ми — в рес­ни­цы,
и с на­го­тою — на­го­та,
се­бе са­мим опять при­снить­ся
и не про­снуть­ся ни­ког­да?

Пос­ле кру­ше­ния Со­вет­ско­го Со­юза он пе­ре­ехал ту­да, ку­да бе­жа­ли из га­ван­ской оче­ре­ди в аме­ри­кан­ское по­сольст­во ку­бин­цы, про­кли­на­е­мые им в «Кло­пах». И в то же вре­мя, ког­да он воз­вра­ща­ет­ся на пе­пе­ли­ще, в 1992 го­ду, он пи­шет «Про­ща­ние с крас­ным фла­гом»:

Про­щай, наш крас­ный флаг, —
          С Крем­ля ты сполз не так,
как под­ни­мал­ся ты —
          про­би­то,
                     гор­до,
                                лов­ко,
под на­ше «так-рас­так»
          на тле­ю­щей рейхс­таг,
хотя шла и тог­да
          во­круг древ­ка мух­лёв­ка.

Про­щай, наш крас­ный флаг.
          Ты был нам брат и враг.
Ты был друж­ком в око­пе,
          на­деж­дой всей Ев­ро­пе,
но крас­ной шир­мой ты
          за­го­ро­дил ГУ­ЛАГ
и столь­ких бе­до­лаг
          в тю­рем­ной дра­ной ро­бе.

Про­щай, наш крас­ный флаг.
          Ты от­дох­ни,
                     при­ляг.
А мы по­мя­нем всех,
          кто из мо­гил не вста­нут.
Об­ма­ну­тых ты вёл
          на бой­ню,
                     на по­мол.
Но и те­бя по­мя­нут —
          ты был и сам об­ма­нут.

Про­щай, наш крас­ный флаг.
          Ты не при­нёс нам благ.
Ты с кровью,
          и те­бя —
                     мы с кровью от­ди­ра­ем.
Вот по­че­му сей­час
не вы­драть слёз из глаз,
так звер­ски по зрач­кам
хлест­нул ты алым кра­ем.

Про­щай, наш крас­ный флаг.
          К сво­бо­де пер­вый шаг
мы сде­ла­ли в серд­цах
          по собст­вен­но­му фла­гу
и по са­мим се­бе,
          озлоб­лен­ным в борь­бе.
Не рас­топ­тать бы вновь
          «оч­ка­ри­ка» Жи­ва­гу.



Про­щай, наш крас­ный флаг…
& С на­ив­ных дет­ских лет
иг­ра­ли в крас­ных мы
& и бе­лых боль­но би­ли.
Мы ро­ди­лись в стра­не,
& ко­то­рой боль­ше нет,
но в Ат­лан­ти­де той
& мы бы­ли,
& & мы лю­би­ли.

Ле­жит наш крас­ный флаг
          в Из­май­ло­ве врас­тяг.
За дол­ла­ры его
          «тол­ка­ют» на­уда­чу.
Я Зим­не­го не брал.
          Не штур­мо­вал рейхс­таг.
Я — не из ком­му­няк.
          Но гла­жу флаг и пла­чу.

Что это: двойст­вен­ность, не­ис­крен­ность?

По­эт — как ди­тя. Се­год­ня он ве­рит в ком­му­низм, зав­тра в Бо­га, пос­ле­зав­тра в чёр­та. Ему не­об­хо­ди­мо во что-то ве­рить. Ве­ра — это кис­ло­род, без неё он за­дох­нёт­ся.


В пе­ре­дел­кин­ском Му­зее-га­ле­рее Ев­ге­ния Алек­сан­дро­ви­ча мно­жест­во кар­тин, по­да­рен­ных ему ве­ли­ки­ми ху­дож­ни­ка­ми, сре­ди них Паб­ло Пи­кас­со, Марк Ша­гал, Джан­ни Пи­за­ни, Ни­ко Пи­рос­ма­ни, Ми­ха­ил Ше­мя­кин, и за­ме­ча­тель­ный эк­зем­пляр кни­ги Юрия Ка­за­ко­ва, по­да­рен­ный ав­то­ром Ев­ту­шен­ко. А в нём ав­то­граф: «Об­ла­да­те­лю ма­шин, жен­щин, книг, квар­тир, от че­ло­ве­ка, у ко­то­ро­го ни­че­го это­го не­ту. Юрий Ка­за­ков».

Как-то труд­но по­ве­рить, что при всём этом Ев­ту­шен­ко не стал вы­вес­кой, брен­дом, мёрт­вым сим­во­лом.

Од­наж­ды мне по­счаст­ли­ви­лось по­бы­вать в этом до­ме — хо­зя­ин гос­теп­ри­им­но на­кор­мил ме­ня су­пом, мы пи­ли ви­но, го­во­ри­ли. Вер­нее, го­во­рил он, а я си­дел и слу­шал этот го­лос эпо­хи. И вдруг пой­мал се­бя на том, что я го­во­рю с от­цом, ко­то­рый ро­дил­ся в пыль­ной дон­ской ста­ни­це в 30-м…

Это — го­лод­ное пред­во­ен­ное по­ко­ле­ние на­ших от­цов, к со­жа­ле­нию, ухо­дит, остав­ляя, слов­но за­вет, свои сло­ва, стро­ки.

Я — го­лос ваш, жар ва­ше­го ды­ханья,
Я — от­ра­женье ва­ше­го ли­ца.
На­прас­ных крыл на­прас­ны тре­пе­танья, —
Ведь всё рав­но я с ва­ми до кон­ца.

Он сде­лал столь­ко, сколь­ко мог. Лишь вре­мя, взве­сив на сво­их во­об­ра­жа­е­мых ве­сах, спо­соб­но оце­нить: мно­го или ма­ло?! Су­дя по боль­шой тол­пе, ко­то­рая шла нескон­ча­е­мым по­то­ком в Боль­шой зал ЦДЛ на про­ща­ние с ним по Боль­шой Ни­кит­ской, не ма­ло.

С этой сце­ны, где он вы­сту­пал не раз, его вы­нес­ли на ру­ках в боль­шом ду­бо­вом гро­бу, и его по­клон­ни­ки на­гра­ди­ли его ап­ло­дис­мен­та­ми, хо­тя имен­но в этот день он не про­из­нёс ни сло­ва. Лю­ди ру­коп­лес­ка­ли окон­ча­нию Боль­шой пре­крас­ной эпо­хи, ли­те­ра­ту­ре Боль­шо­го сти­ля, по­след­не­му шес­ти­де­сят­ни­ку.

Та­ких бу­ке­тов он не по­лу­чал ни ра­зу в жиз­ни. На его мо­ги­ле на пе­ре­дел­кин­ском клад­би­ще ба­тюш­ка от­слу­жил ли­тию. Мо­ги­лу за­ва­ли­ли цве­та­ми. И по­эт стал ле­ген­дой.

Те, кто его не лю­бят, а его труд­но и му­чи­тель­но лю­бить или не лю­бить, пусть на­пи­шут луч­ше.

В его му­зее его друзья и близ­кие вспо­ми­на­ли о нём с та­кой свет­лой теп­ло­той, как буд­то хо­зя­ин это­го до­ма где-то за­дер­жал­ся и сей­час вой­дёт сво­ей раз­ма­шис­той по­ход­кой и, улы­ба­ясь, бу­дет чи­тать сти­хи сво­им глу­хо­ва­тым и по­трес­ки­ва­ю­щим, как ста­рая плас­тин­ка, го­ло­сом. Но Ев­ту­шен­ко не при­шёл, а про­ник сквозь ок­на сол­неч­ным лу­чом, пре­ло­мясь в бо­ка­ле крас­но­го ви­на про­щаль­ным пас­халь­ным све­том.

Он остал­ся с на­ми на­всег­да!

Евгений Евтушенко. Бум. санг. 44х32 мм 2010 г. Рисунок Никаса Сафронова
Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru