Позия садов

Сергей Арутюнов

Фортепьянная пьеса

Заметки завсегдатая

Иног­да ка­жет­ся, что «моск­вич» — это при­го­вор, вы­не­сен­ный выс­шей ин­стан­ци­ей тем, чьи пред­ки со­рва­лись не­ког­да с мест в по­ис­ках луч­шей жиз­ни. Уезд­ные и во­лост­ные го­ро­да и по­сёл­ки, де­рев­ни и ху­то­ра, вы­сел­ки и по­лу­стан­ки, разъ­ез­ды и ба­рач­ные по­сёл­ки — всё это, по­те­ряв­шее са­мо се­бя в рус­ской бес­ко­неч­нос­ти, рас­смат­ри­ва­лось и рас­смат­ри­ва­ет­ся в ка­чест­ве ро­до­во­го гнез­да, воз­вра­щать­ся в ко­то­рое се­бе до­ро­же. Глав­ный на­э­лек­три­зо­ван­ный до пре­де­ла маг­нит стра­ны — два го­ро­да, две сто­ли­цы, юж­ная и се­вер­ная, в ко­то­рых буд­то бы суж­де­но и быть, и тор­жест­во­вать, и го­ре мы­кать.

Эмиг­рант­ский го­род, по­пи­ра­ю­щий од­ну свою кое-как сло­жив­шу­ю­ся тра­ди­цию дру­гой, управ­ля­е­мый то ум­но, то из рук вон, Моск­ва — ор­га­низм прин­ци­пи­аль­но разо­мкну­тый в «спаль­ни­ки», гра­ниц у ко­то­рых и нет, и не пред­ви­дит­ся, прос­ти­ра­ю­щий­ся до та­ких го­ри­зон­тов, ко­то­рые не­мыс­ли­мо рас­смот­реть да­же со сни­жа­ю­ще­го­ся чар­те­ра. Ог­ни «мос­ков­ско­го ре­гио­на» (аг­ло­ме­ра­ции) без­бреж­ны да­же с вы­со­ты поч­ти в семь-во­семь ки­ло­мет­ров.

Моск­ва ви­дит сны о са­мой се­бе: вы­скоб­лен­ные до скри­па «де­ло­вые квар­та­лы» с бес­ко­неч­ны­ми бан­ка­ми и ди­зай­нер­ски­ми за­ве­де­ни­я­ми где-ни­будь обя­за­тель­но над­ло­мят­ся чем-то со­вер­шен­но не­слы­хан­ным, вне­зап­ным гип­но­ци­дом смыс­ла, и взо­ру пред­ста­нет… на­при­мер, свал­ка. Или за­бро­шен­ная не­ве­до­мы­ми под­ряд­чи­ка­ми лет пят­над­цать на­зад строй­ка. Из­мо­чен­ные дождя­ми и на­до­рван­ные вет­ра­ми па­рад­ные эс­ки­зы её ещё бу­дут на­по­ми­нать не­что своев­ре­мен­ное, но мысль, утверж­дён­ная свы­ше (не ни­же глав­но­го ар­хи­тек­то­ра), бу­дет от­ча­ян­но от­ста­вать от вре­ме­ни, и так до­стиг­нет сво­е­го во­пло­ще­ния как су­гу­бо­го не­бы­тия.

По­дви­жен, ло­ка­ли­зо­ван, го­род дви­жет­ся в од­ном ему по­нят­ном на­прав­ле­нии, слов­но бы вы­ры­ва­ясь из лип­кой па­у­ти­ны прост­ранст­ва, вре­ме­ни, судь­бы… В Моск­ве каж­дый день хо­тят боль­ше­го, но имен­но эта жаж­да луч­ше все­го под­тверж­да­ет мысль о цент­раль­нос­ти вса­сы­ва­ю­ще­го ва­ку­у­ма внут­ри че­ло­ве­чес­кой на­ту­ры, ко­то­рая не мо­жет ни на чём успо­ко­ить­ся и уко­ре­нить­ся. Ме­та­фи­зи­чес­ки ме­га­по­лис есть во­рон­ка же­ла­ния сла­вы, чёр­ная ды­ра вож­де­ле­ний, про­ти­во­сто­ит ко­то­рой од­на рус­ская ста­ри­на.

Ин­то­на­ция чу­дом уце­лев­ших особ­ня­ков впол­не клад­би­щен­ская: сколь­ко ни дры­гай­ся, а ко­нец встре­тишь один, и ме­ра, ко­то­рая по­на­до­бит­ся в те ро­ко­вые се­кун­ды те­бе — ма­лое че­ло­вечье гнез­до, при­ле­пив­ше­е­ся к апо­ка­лип­ти­чес­ко­му скло­ну оче­ред­но­го сто­ле­тия…

***

В Моск­ве есть все­го два-три ме­с­та, ко­то­рым я бла­го­да­рен. Дом — не счи­та­ет­ся, он за скоб­ка­ми: кто на что за­ра­бо­тал, тот там и умес­тил­ся. Здесь мож­но спать, ужи­нать, по­чи­ты­вая что-то, си­деть, уже не­сколь­ко серь­ёз­нее чи­тая, в крес­ле. Ис­тые моск­ви­чи, су­дя по клас­си­ке, во­об­ще ма­ло при­да­ва­ли зна­че­ния кон­крет­но­му ад­ре­су, по­сто­ян­но «на­ни­мая» се­бе в удел то од­но, то дру­гое. По­это­му у чуть ли не каж­дой пер­со­на­лии Зо­ло­то­го Ве­ка так мно­го мос­ков­ских про­пи­сок.

Се­год­няш­ние оби­та­те­ли сто­ли­цы, за­ка­ба­лён­ные без­де­нежь­ем в го­раз­до боль­шей сте­пе­ни, чем пред­ки, мы ред­ко (два-три ра­за мак­си­мум) ме­ня­ем про­пис­ку, и то в свя­зи с ка­ки­ми-ни­будь об­сто­я­тельст­ва­ми не­пре­одо­ли­мой си­лы. По­сто­янст­во оби­та­ния обе­ре­га­ет нас от окон­ча­тель­но­го без­умия: дав­ле­ние «рын­ка тру­да» до­сти­га­ет не­мыс­ли­мой плот­нос­ти там, где ра­бо­чая си­ла счи­та­ет­ся на де­сят­ки и сот­ни ты­сяч тонн.

— Мне, по­жа­луй­ста, три цент­не­ра моз­гов сред­ней ка­те­го­рии.

Смеш­но: на­чи­ная ис­кать ра­бо­ту двад­цать лет на­зад, в 27 (рань­ше мне её на­хо­ди­ли друзья), я уже стал­ки­вал­ся с са­мым огол­те­лым «эйд­жиз­мом».

Во имя заб­ве­ния от су­ет­ли­во­го по­ис­ка средств к про­пи­та­нию го­ро­жа­нин нуж­да­ет­ся в Пар­ке: он да­ёт про­гу­ли­ва­ю­ще­му­ся в нём ощу­ще­ние впол­не дво­рян­ское — без­за­бот­но ме­лан­хо­ли­чес­кое, мол, прой­дут (поч­ти про­шли) дни мо­ло­дос­ти, и сколь­ко лю­дей так же, ша­гая по этим ал­ле­ям, ду­ма­ли так же, как я: а вот этот дуб… эта сос­на, эта, кста­ти, а что это? — да, вот эти, раз­ла­пи­с­тые, страст­но тя­ну­щи­е­ся вет­вя­ми в не­бо, пе­ре­жи­вут и ме­ня, и мои же­ла­ния, и нет ни­ка­ко­го средст­ва пе­ре­ме­нить дан­ное по­ло­же­ние дел. И хо­ро­шо, что так.

***

Мо­лю вас, как толь­ко мо­жет мо­лить на­чи­на­ю­щий се­деть джентль­мен: не за­хо­ди­те в Ца­ри­цы­но с цент­раль­но­го вхо­да, ми­нуя ди­кий ры­нок у мет­ро и ока­зы­ва­ясь пос­ле КПП на поч­ти без­лес­ной пло­ща­ди. Не устрем­ляй­тесь от неё к Му­зы­каль­но­му Фон­та­ну, где в ве­сёлых ра­дуж­ных брыз­гах си­дят, пе­ре­хо­дят с ме­с­та на мес­то, фо­то­гра­фи­ру­ют­ся на па­мять рус­ские и не­рус­ские па­ры, оди­ноч­ки и ком­па­нии впе­ре­меш­ку. Вы ис­пор­ти­те се­бе впе­чат­ле­ние от Пар­ка сра­зу же.

За­хо­ди­те с укром­но­го вхо­да у мет­ро «Оре­хо­во». Вам нуж­но, по су­ти, од­но: что­бы ме­ло­дия, фор­тепьян­ная пье­са, рах­ма­ни­нов­ская ли, брам­сов­ская, на вы­бор, за­зву­ча­ла в вас СА­МА, а не при­нуж­де­ни­ем ги­гант­ской уста­нов­ки со мно­ги­ми ди­на­ми­ка­ми. Вам, уве­ряю вас, нуж­но имен­но Вой­ти В Лес Са­мих Се­бя, что вы и сде­ла­е­те, если вос­пос­ле­ду­е­те со­ве­ту ста­ро­жи­ла…

***

В Ца­ри­цы­но я по­пал Божь­им со­из­во­ле­ни­ем не рань­ше 1987 го­да, ког­да на­чал ак­тив­но про­гу­ли­вать шко­лу. Скуч­ный или ма­ло­по­нят­ный урок ес­тест­вен­ных дис­цип­лин не­ук­лон­но дик­то­вал: к Ека­те­ри­не (вен­зель её ещё вид­нел­ся на фа­са­де Опер­но­го До­ма). Нас бы­ло трое — я, Мо­ро­зов и Ре­шет­ни­ков. Од­нок­лас­сни­ки и, ра­зу­ме­ет­ся, со­рван­цы.

Под­рост­ку, вы­рос­ше­му в без­жа­лост­ных, ан­ти­че­ло­ве­чес­ких на­гро­мож­де­ни­ях бе­тон­ных ко­ро­бок «мик­ро­рай­о­нов», бе­лых гет­то, бы­ло лест­но об­на­ру­жить по со­седст­ву с ни­ми сво­бод­ное от ма­лей­ших жи­лых стро­е­ний прин­ци­пи­аль­но от­лич­ное от них обе­то­ва­ние, чей век без­воз­врат­но про­шёл.

Кар­ти­на бы­ла по­учи­тель­ная в выс­шей воз­мож­ной сте­пе­ни: ги­гант­ский, в рост, под­ле­сок, меж­ду ра­кет­но взле­та­ю­щи­ми ввысь мо­гу­чи­ми ство­ла­ми с при­хот­ли­вым ри­сун­ком двух­сот­лет­ней ко­ры раз­ры­ва­ла, как мы её на­зы­ва­ли тог­да, «Ка­рет­ная Тро­па» — ши­ро­кая гли­нис­тая трас­са, дейст­ви­тель­но, раз­ме­ром с разъ­езд двух мас­сив­ных эки­па­жей, с тор­ча­щи­ми из неё кус­ка­ми раз­ло­ман­но­го ста­рин­но­го кир­пи­ча. На­бух­ший вла­гой, он ка­зал­ся кап­ля­ми про­ли­той кро­ви…

Тро­па ма­ло-по­ма­лу вы­во­ди­ла к Ру­и­не, ка­зав­шей­ся тог­да не изящ­ной сти­ли­за­ци­ей «под Ев­ро­пу», а сдав­лен­ным и от­то­го про­нзи­тель­ным кри­ком ужа­са в той все­лен­ской за­бро­шен­нос­ти, ко­то­рая вла­де­ла Ца­ри­цы­ным в позд­ние со­вет­ские го­ды. Тём­ные от дождя кам­ни Ру­и­ны так и на­пра­ши­ва­лись, так и мо­ли­ли — за­лезь! — ну, по­жа­луй­ста, вце­пись же в нас!

И мы вцеп­ля­лись в кам­ни, как за­взя­тые та­ра­ка­ны, буд­то бы пы­та­ясь впи­тать что-то из не­до­ступ­но­го вре­ме­ни, и лез­ли, лез­ли… Не на­хо­дить боль­ше удоб­ных кам­ней и не лезть вы­ше, оста­но­вив­шись впив­шим­ся в вер­ти­каль на­зы­ва­лось — «за­вис­нуть». Спрыг­нуть с шес­ти мет­ров бы­ло бы не так уж и убийст­вен­но, если бы пры­гать при­шлось, во-пер­вых, ли­цом впе­рёд, а во-вто­рых, не на още­рив­ши­е­ся вни­зу кам­ни. Луч­шим в со­стя­за­нии при­зна­вал­ся тот, кто до­ле­зал хо­тя бы до фа­сад­но­го, за­бран­но­го гру­бой ре­шёт­кой ок­на, а уж пре­одо­леть от­ри­ца­тель­ный угол и рыв­ком «вы­хо­да на две» вы­брать­ся на са­мый верх — без­ус­лов­ная по­бе­да и три­умф.

Ка­жет­ся, за­пах Ру­и­ны не­мно­го из­ме­нил­ся с тех пор: пах­ла она вы­мы­ва­е­мым и вы­дав­ли­ва­е­мым жад­ны­ми паль­ца­ми са­мо­де­я­тель­ных ска­ло­ла­зов чу­до­дейст­вен­ным рас­тво­ром, за­ме­шан­ным то ли на яич­ных бел­ках, то ли на желт­ках, но про­дер­жав­шим стро­е­ние в це­лос­ти бо­лее двух­сот лет. Пос­ле рес­тав­ра­ции Ру­и­на бла­го­уха­ет, ка­жет­ся, в ос­нов­ном ту­рис­ти­чес­ким пар­фю­мом. Она во­об­ще как-то под­ров­ня­лась: те мок­рые глы­бы 1987-го де­мон­ст­ри­ро­ва­ли раз­но­род­ность по­род — уг­рю­мая се­рость бу­лыж­ни­ка, от­ча­ян­ная крем­ни­е­вая жел­тиз­на., те­перь — бла­го­чи­ние «объ­ек­та».

Охот­ни­ков до маль­чи­шес­ких ис­пы­та­ний му­жест­ва и ге­ро­из­ма бы­ло в при­ле­жа­щих квар­та­лах пруд пру­ди: бед­ная нор­манн­ская баш­ня по фа­са­ду бы­ла ис­пи­са­на и ис­ца­ра­па­на име­на­ми не­ве­до­мых при­плю­со­ван­ных друг к дру­гу во имя люб­ви ини­ци­а­лов так плот­но, как по­зво­ля­ло ис­кус­ст­во на­чер­та­те­ля букв, сто­я­ще­го, на­до ска­зать, на при­лич­ной вы­со­те.

Под ко­нец мы взби­ра­лись на Ма­лую Баш­ню и, ед­ва умес­тив­шись на пя­тач­ке, пре­да­ва­лись меч­та­ни­ям и на­смеш­кам.

***

Ид­ти к Двор­цу при­хо­ди­лось че­рез Ми­ло­ви­ду. Луч­ше бы ни­ко­му не ви­деть, во что она тог­да бы­ла пре­вра­ще­на. Из­га­жен­ная до по­те­ри ес­тест­вен­но­го ви­да, она бы­ла по­мой­кой. Внут­ри яв­но кто-то если не но­че­вал, то скла­ди­ро­вал вся­кую га­дость. Па­ке­ты, окур­ки, не­опре­де­лён­ная слизь. «Пик­ник на обо­чи­не» — пус­тя­ки, «Жук в му­ра­вей­ни­ке», за­бро­шен­ный ино­п­ла­нет­ный го­род — вот чем она ви­де­лась… На­стро­е­ние па­да­ло и дер­жа­лось на от­мет­ке «око­ло ну­ля» вплоть до По­ля­ны, где не­ко­ле­би­мо сто­я­ла Ве­ли­кая Сос­на. Даль­ше шёл сам Дво­рец, крас­ный, уг­рю­мый, с бе­лой над­писью «БОМ­БО­УБЕ­ЖИ­ЩЕ» от ка­ких-то ки­нош­ни­ков, вы­гля­дев­ших се­бе на­ту­ру для эпи­зо­да о Брест­ской кре­пос­ти.

Из стен Двор­ца тор­ча­ли край­не удоб­ные ржа­вые ско­бы. По остат­кам бе­ло­го кам­ня фун­да­мен­та мы про­би­ра­лись на вто­рой этаж ба­люст­ра­ды. При ве­зе­нии — за­би­ра­лись и на тре­тий, и ви­де­ли остат­ки сго­рев­шей од­ной не­наст­ной ночью кры­ши — гни­лые стро­пи­ла, чёр­ные кол­ту­ны тра­вы и дре­вес­ных кор­ней, мох. Аб­со­лют­ное за­пус­те­ние.

Пру­ды не ма­ни­ли, ку­пать­ся в них не тя­ну­ло. Лю­бо­вать­ся — как и се­год­ня — мож­но бы­ло Круг­лым Ост­ро­вом, до­плыть до ко­то­ро­го мож­но бы­ло лишь на лод­ке. Где-то че­рез пе­ре­ше­ек Пру­ды пе­ре­хо­ди­ли в Бо­ри­сов­ские, там — че­рез дол­гий уже со­всем ди­кий уже не парк, а пу­с­тырь, по ов­ра­жи­с­тым скло­нам вид­не­лась уг­рю­мо до­жи­ва­ю­щая де­ре­вуш­ка…

За­тем на­сту­пи­ла юность. Ма­ло ко­го из зна­ко­мых я не при­во­дил в Ца­ри­цы­но.

Пом­ню на­ча­ло луж­ков­ской рес­тав­ра­ции: Дво­рец оце­пи­ли ограж­де­ни­ем, а са­мо­сва­лы на­вез­ли на По­ля­ну из­ряд­но строй­ма­те­ри­а­ла — го­ры це­мент­ных меш­ков, связ­ки мно­го­пу­до­вых до­сок, це­лые кон­тей­не­ры с крас­кой. Сна­ча­ла, ка­жет­ся, при­ве­ли в бо­жес­кий вид близ­ле­жа­щие па­виль­о­ны — Опер­ный и Хлеб­ный До­ма, Ка­зар­мы, Мо­с­ты, Ви­но­град­ные Во­ро­та, а за­тем уж при­ня­лись за глав­ное. Воз­ник­ла изу­ми­тель­ная кры­тая га­ле­рея от Хлеб­но­го к Двор­цу, по­явил­ся — в ду­хе Лув­ра — стек­лян­ный вход в цо­коль, и на­чал­ся Му­зей.

Явив­шись пос­ле окон­ча­ния ра­бот в Парк, я ах­нул: Дво­рец из­ме­нил­ся. На не­ког­да кро­ва­вых, а те­перь вы­бе­лен­ных баш­нях за­си­я­ли пре­лест­ные ку­по­ла и звёз­ды. За­мы­сел во­пло­тил­ся. Ба­же­нов и Ка­за­ков возы­ме­ли плоть в ви­де мо­ну­мен­та, и мож­но бы­ло сво­бод­но и лег­ко воз­ры­дать о при­хот­ли­вос­ти вре­ме­ни: три­ста лет!

Уже си­я­ли два по­тря­са­ю­щих во­об­ра­же­ние баль­ных за­ла с «рим­ски­ми» бюс­та­ми воз­люб­лен­ных Им­пе­рат­ри­цей мар­ша­лов и зем­ле­уст­ро­и­те­лей, ка­ми­на­ми и дра­пи­ров­ка­ми, уже шли пер­вые экскур­сии, щёл­ка­ли пер­вые фо­то, уже фор­ми­ро­ва­лась экс­по­зи­ция, и бой­ко тор­го­ва­ли су­ве­ни­ра­ми. Че­рез ка­кое-то вре­мя ри­ну­лись в объ­езд уго­дий за­нят­ные элек­тро­бу­сы с за­пи­сан­ной экскур­си­ей, текст ко­то­рой я вы­учил пос­ле не­сколь­ких по­ез­док наиз­усть.

Об­ра­зо­вал­ся близ Гро­тес­ко­вых Мос­ти­ков и грот с Плен­ной Жен­щи­ной (ста­туя пре­лест­ни­цы за ре­шёт­кой). Об­ра­ти­лись к Бур­га­но­ву, по­жерт­во­вав­ше­му для Пар­ка не­сколь­ко жен­ских ал­ле­го­ри­чес­ких ста­туй с не­сколь­ко не­со­раз­мер­ны­ми час­тя­ми те­ла. Укреп­ля­ли поч­ву скло­нов, вы­ру­ба­ли раз­рос­ши­е­ся ку­с­ты, про­кла­ды­ва­ли — фак­ти­чес­ки за­но­во — сеть из­ви­ли­с­тых до­ро­жек. За­ня­лись и об­ще­пи­том, раз­вер­нув в рай­о­не за Цер­ковью, то­же бли­ста­тель­ной се­год­ня, па­ру от­лич­ных рес­то­ра­нов, а в од­ной из ба­шен Двор­ца — сти­ли­зо­ван­ную под та­вер­ну да­лёких лет «ка­фи­шен­скую». Под сво­ды сво­зи­лись экс­по­на­ты — ста­рые кам­зо­лы, гвар­дей­ские мун­ди­ры, ве­е­ра эпо­хи… Без­ум­но тро­нул су­во­ров­ский по­ход­ный чай­ни­чек с от­би­тым и на­ско­ро при­па­ян­ным хо­бот­ком.

Ско­ро по­тя­ну­лись лет­ние «оупен-эй­ры»: джа­зо­вые и прос­то му­зы­каль­ные фес­ти­ва­ли, дет­ские уве­се­ле­ния, вы­став­ки, кон­цер­ты. Ца­ри­цы­но за­блис­та­ло во всю не­раст­ра­чен­ную мощь. Ма­лые Пру­ды, то на­пол­ня­е­мые во­дой и ут­ка­ми с не­во­об­ра­зи­мо смеш­ным потом­ст­вом, то сто­я­щие су­хи­ми и от­то­го та­инст­вен­ны­ми, ва­лу­ны, раз­бро­сан­ные то там, то сям… Ат­мо­сфе­ра сде­ла­лась празд­нич­ной, ве­рит­ся, на­всег­да.

***

Сю­да я при­хо­жу со вре­ме­ни от­та­ива­ния сне­га поч­ти до позд­ней осе­ни, но в ос­нов­ном ле­том, ког­да всё в на­шей при­ро­де бла­го­дат­но. Сколь­ко гроз мы с се­мейст­вом пе­ре­жи­ли здесь, и ни од­на не бы­ла в тя­гость! Сколь­ко вет­ров…

Серд­це, без­на­дёж­но из­мя­тое, спрес­со­ван­ное го­род­ской пус­то­той, в Ца­ри­цы­но рас­прав­ля­ет­ся не­мед­лен­но, если ты вхо­дишь в его Бо­жест­вен­ную Сень. Так по­ни­мал Парк и Че­хов, на­няв­ший здесь да­чу. Пре­вра­щён­ная в дет­скую тех­ни­чес­кую стан­цию, да­ча сго­ре­ла уже не так дав­но, но дух на­смеш­ни­ка и ана­ли­ти­ка без­ала­бер­ной и тре­вож­ной рус­ской празд­нос­ти, ка­жет­ся, уце­лел и здравст­ву­ет, на­сы­щая окрест­ный воз­дух добро­душ­ной ме­лан­хо­ли­ей, тер­пи­мостью к са­мо­му про­цес­су жиз­ни.

И вер­но, че­го ещё ожи­дать, че­го хо­теть? На мос­ков­ской зем­ле, по счастью, есть рай, с ко­то­рым, при всём ува­же­нии, не срав­нить­ся ни Из­май­ло­во, ни Со­коль­ни­кам, ни Не­скуч­но­му, ни да­же луч­ше­му в ми­ре Ко­ло­мен­ско­му. Есть рай, в ко­то­ром обы­ва­те­ли от­ды­ха­ют, ре­жут­ся в во­лей­бол и бад­мин­тон, про­ха­жи­ва­ют­ся, си­дят, го­во­рят, без­дум­но гля­дят в прост­ранст­во, и над ни­ми, и сквозь них — ше­лест, под­тверж­да­ю­щий их бы­тие. Жизнь сви­де­тельст­ву­ет о каж­дом из по­явив­ших­ся хоть раз на этих ал­ле­ях, фик­си­руя их об­раз, как та­инст­вен­ное зер­ка­ло, где все мы от­ра­жа­ем­ся да­же спя­щи­ми.

Ца­ри­цы­но (Ве­ли­кая Сень) пом­нит, лю­бит, зо­вёт к се­бе, как ми­лос­ти­во по­ма­ни­ла бы к се­бе са­ма им­пе­рат­ри­ца. Ах, как дав­но — ма­сонст­во, сти­лис­ти­чес­кие бои в ар­хи­тек­ту­ре и — ши­ре — в эс­те­ти­ке бы­тия! За ни­ми — не­слож­но про­ви­деть — не шей­ная пе­на баль­ных оде­я­ний, но взрыв­ное рас­ши­ре­ние рус­ско­го прост­ранст­ва, и тем са­мым вы­бор пу­ти для стра­ны. А ин­три­ги, страс­ти, па­ри­ки, кри­но­ли­ны, чул­ки — дань вре­ме­ни, ве­ли­ко­леп­но­му ве­ку.

Не­воль­но вос­клик­нешь — а са­ма судь­ба Оте­чест­ва вы­ше ли мо­е­го на­слаж­де­ния им, упо­ения уеди­не­ни­ем?! Здесь буй­но, не­кон­тро­ли­ру­е­мо рас­цве­та­ет ге­до­низм, ко­то­ро­го нас так усерд­но ли­ша­ли.

…Я си­жу на лет­ней тер­ра­се од­но­го из двух рес­то­ра­нов, об­ра­щён­ной в те­ни­с­тый яб­ло­не­вый сад, и сно­ва и сно­ва чувст­вую — вот мес­то, ко­то­рое не толь­ко не отвер­га­ет ме­ня, но втя­ги­ва­ет, ба­ю­ка­ет, на­сы­ща­ет са­мым боль­шим де­фи­ци­том — до­вольст­вом, чувст­вом са­мос­то­я­ния в по­то­ке. Всю­ду из­гнан­ник, бес­прав­ный раб, в Ца­ри­цы­но я — вель­мо­жа сво­их дум. Парк изы­ма­ет у ме­ня всег­даш­нюю нер­в­ность, ощу­ще­ние за­гнан­нос­ти, ту­пи­ка. Парк — мой рас­ки­нув­ший­ся на гек­та­ры храм под от­кры­тым не­бом, в нём блуж­да­ет и на­хо­дит ме­ня веч­ная бла­го­дать.

От­че­го я не пи­сал об этом рань­ше? Ле­ность, бо­язнь, рав­но­ду­шие, не­до­ста­ток ду­шев­но­го жа­ра? Луч­шее, что про­ис­хо­дит со мной в Моск­ве, сос­ре­до­то­че­но здесь, на скло­нах ле­сис­то­го при­гор­ка, кру­то об­ры­ва­ю­ще­го­ся к во­де. Всё моё здесь, со мной. Вот сын мой Ан­дрей, ко­то­рый бук­валь­но вы­рос в Ца­ри­цы­но. Если ка­ким-то ле­том мы мог­ли не на­скрес­ти де­нег на вы­езд из Моск­вы, то с осо­бен­ным по­сто­янст­вом хо­ди­ли сю­да. Ан­дрей пом­нит Ца­ри­цы­но ге­не­ти­чес­ки, с тех лет, ког­да он ез­дил в ко­ляс­ке-трос­точ­ке, и уже ко­вы­лял по до­рож­кам, удив­лён­но на­блю­дая пти­чек, жу­ков и стре­коз, об­ни­мал гип­со­вые ва­зо­ны и ко­лон­ны, пы­та­ясь так же, как я ког­да-то, взо­брать­ся на них.

Ря­дом с Ан­дре­ем Оль­га, с ко­то­рой мы при­ез­жа­ли сю­да да­же в те дни, ког­да она бы­ла на сно­сях, Оль­га, при­вык­шая к Пар­ку так, что не пред­став­ля­ет по­рой се­бе ни­че­го луч­ше­го, чем он. Тог­да, в по­ру ожи­да­ния Ан­дрея, по­всю­ду в зем­ных склад­ках брыз­ну­ли си­ние-си­ние цве­ты, и мы хо­ди­ли в бла­жен­ной ис­то­ме не­сколь­ко ча­сов, за­быв се­бя, упи­ва­ясь бес­ко­неч­ным по­ко­ем, из­лив­шим­ся в ду­ши на­ши, и бы­ли в том уди­ви­тель­но, не­пов­то­ри­мо еди­ны.

…Тан­ц­п­ло­щад­ка на ка­ран­ти­не, и ми­мо вход­ной те­леж­ки с мо­ро­же­ным мы сво­ра­чи­ва­ем от оре­хов­ско­го вхо­да на­ле­во, к Мос­ти­кам, в ко­то­рых, ска­зать по чес­ти, ма­ло гро­тес­ко­во­го, но мно­го клас­си­чес­ко­го, и вы­хо­дим на Луг. Пред­ва­ря­е­мый глы­бой так и не­рас­ка­тан­но­го не­ког­да ас­фаль­та, он от­кры­ва­ет один из са­мых луч­ших мос­ков­ских ви­дов — на ле­са, убе­га­ю­щие аж к До­мо­де­до­во. Хо­чет­ся рас­ки­нуть ру­ки на­встре­чу ему, это­му бес­ко­неч­но­му без­мер­но­му рус­ско­му ви­ду, и за­го­ло­сить: «Люб­лю!»

Ца­ри­цы­но про­буж­да­ет лю­бовь так же ес­тест­вен­но, как тро­га­ет прос­той ди­зайн Не­рас­тан­ки­но, как Та Сто­ро­на пар­ка (за пру­да­ми), глу­хая, поч­ти без­люд­ная, вы­хо­дя­щая огра­дой к че­ре­де во­ен­ных объ­ек­тов не­вы­яс­нен­но­го зна­че­ния. Хол­мы с па­рой уеди­нён­ных дет­ских пло­ща­док об­ры­ва­ют­ся «пан­да-пар­ком», тен­нис­ным кор­том и ло­доч­ной стан­ци­ей. Ещё не­сколь­ко про­ез­дов пос­ле об­ласт­но­го ТЮ­За, и Моск­ва об­ле­пит веч­ным гро­хо­том, трес­ком и шар­кань­ем.

Но по­ка ещё све­жо, сво­бод­но, и с плеч убран чьим-то ма­но­ве­ни­ем весь груз опа­се­ний и стра­хов. Этот лес, про­ни­зан­ный уже скло­ня­ю­щи­ми­ся из зе­ни­та лу­ча­ми, буд­то ко­лы­бель са­мо­го луч­ше­го, что есть во мне.

Вне Ца­ри­цы­но по­след­них трид­ца­ти с лиш­ним лет лич­но я се­бе и не пред­став­ляю, и пред­став­лять не хо­чу.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru