Отдел прозы

Геннадий Евграфов

Во времена Торквемады

Рассказ

…жест­кие, цеп­кие, ухва­ти­с­тые ру­ки сбро­си­ли его с вы­со­кой лест­ни­цы в оку­тан­ное мра­ком под­зе­мелье. При па­де­нии он рас­шиб се­бе лоб, сло­мал реб­ро и вы­вих­нул но­гу. Ад­ский при­ступ бо­ли про­нзил все его те­лес­ное су­щест­во, из гру­ди вы­рвал­ся крик, пол­ный без­на­деж­нос­ти и от­ча­я­ния, но в его гор­ло за­тол­ка­ли кляп, смо­чен­ный в ук­су­се, и он за­бил­ся в нер­в­ной су­до­ро­ге, ка­та­ясь по ле­дя­но­му зе­мель­но­му по­лу. Ког­да он при­шел в се­бя, и гла­за не­мно­го при­вык­ли к тем­но­те, то уви­дел три фи­гу­ры в прос­тор­ных до пят мы­ши­но­го цве­та одеж­дах и бал­да­хи­нах, скры­вав­ших их ли­ца. Один раз­жег в оча­ге огонь, рас­ше­ве­лил ко­чер­гой уг­ли и усел­ся на сто­я­щую ря­дом ду­бо­вую скамью. Огонь оза­рил по­ме­ще­ние, и в при­зрач­ном ко­леб­лю­щем­ся ма­ре­ве он раз­гля­дел, как двое дру­гих на­ча­ли кол­до­вать с ка­ки­ми-то пред­ме­та­ми на вби­том в пол же­лез­ном сто­ле… При­смот­рев­шись, он по­нял, что это ору­дия пы­ток, и дрожь про­шла по все­му его те­лу…


Ере­тик


Он был ка­та­ром и по­то­му счи­тал ве­щест­вен­ный мир и те­ло че­ло­ве­чес­кое по­рож­де­ни­ем дья­во­ла, зло­го Бо­га, твор­ца и Кня­зя тьмы. Лишь не­ви­ди­мое и веч­ное бы­ло де­лом рук Бо­га добро­го. Он пре­зи­рал Рим­скую цер­ковь, ее дог­ма­ты, об­ря­ды и ка­зу­ис­ти­ку. Ни­ка­кие цер­ков­ные та­инст­ва он не счи­тал свя­щен­ны­ми. Те­ло Хрис­то­во в свя­том при­час­тии бы­ло для не­го про­с­тым хле­бом, кре­ще­ние бес­цель­ным. Он учил на­род, что во­пло­ще­ние Иису­са Хрис­та бы­ло лишь ви­ди­мостью, что он не уни­зил се­бя до рож­де­ния от смерт­ной жен­щи­ны. Крест в его по­ни­ма­нии не за­слу­жи­вал по­чи­та­ния. По­то­му что не­льзя по­чи­тать сим­вол стра­да­ний Гос­по­да. Он от­ри­цал вос­кре­ше­ние мерт­вых, но ве­рил в пе­ре­се­ле­ние душ. Бра­ка меж­ду муж­чи­ной и жен­щи­ной не при­зна­вал бо­жес­ким уч­реж­де­ни­ем. Ни­ког­да не да­вал клятв. Вла­де­ние ка­ким-ли­бо иму­щест­вом счи­тал гре­хом. При­зна­вал ду­хов­ное со­вер­шенст­во и ни­щенст­во, что бы­ло до­ступ­но лишь не­мно­ги­ми ка­та­рам, и по­то­му сам счи­тал­ся со­вер­шен­ным. Че­ты­ре ра­за в год он по­стил­ся в те­че­ние 40 дней, каж­дую не­де­лю в го­ду три ра­за ел толь­ко хлеб, за­пи­вая его чис­той клю­че­вой во­дой. Хо­дил в прос­той одеж­де чер­но­го цве­та с хол­що­вой сум­кой че­рез пле­чо, в ко­то­рой бы­ло толь­ко Еван­ге­лие. Ко­то­рое он сбе­ре­гал, как выс­шую цен­ность на зем­ле.

…На­вер­ху за­хлоп­нул­ся люк, он вспом­нил, как его схва­ти­ли. Ин­кви­зи­то­ры при­шли за ним позд­ней ночью, ког­да в тем­но­те рас­тво­ря­ет­ся все жи­вое и не­жи­вое, сли­ва­ясь в еди­ное це­лое. Они взя­ли его по до­но­су в Се­вилье, на­ки­ну­ли на го­ло­ву ко­лю­щий­ся, со­ткан­ный из жест­ких во­лось­ев, ме­шок, свя­за­ли креп­кой би­че­вой ру­ки, за­тем дол­го во­лок­ли по гряз­ным не­за­мо­щен­ным го­род­ским ули­цам, по­ка не до­бра­лись до обыч­но­го се­ро­го до­ма на окра­и­не и бро­си­ли в это мрач­ное под­зе­мелье…


Об­ви­не­ние


Его пре­дал не враг, а друг. Он до­нес на не­го за­ез­жей ин­кви­зи­тор­ской ищей­ке, по­слан­ной Торк­ве­ма­дой. Ищей­ка, что­бы вы­слу­жить­ся, жаж­да­ла как мож­но боль­ше жертв в го­ро­де. Но он ни­ког­да и не скры­вал сво­их ере­ти­чес­ких взгля­дов, он от­кры­то про­по­ве­до­вал их, вы­сту­пая про­тив офи­ци­аль­ной Церк­ви. Ин­кви­зи­тор об­ви­нил его в ере­си, от­ступ­ле­нии от ис­тин­ной рим­ской ве­ры. Бог ты мой, кто зна­ет, что ис­ти­на — что нет? Но по всем пи­са­ным и не­пи­са­ным пра­ви­лам пос­ле об­ви­не­ния его долж­ны бы­ли при­влечь к су­ду.

Он был гра­фом, кор­ни его древ­не­го ро­да те­ря­лись в ве­ках, од­на­ко для ин­кви­зи­ции, как и пе­ред Гос­по­дом, бы­ли все рав­ны — к от­вет­ст­вен­нос­ти мог­ли при­влечь и бе­ре­мен­ную жен­щи­ну, и глу­бо­кую ста­ру­ху, под­верг­нуть их пыт­кам, пыт­кам под­вер­га­ли да­же де­тей. Он со­чи­нял по­ли­ти­чес­кие трак­та­ты и фи­ло­соф­ские тру­ды. Они не со­от­вет­ст­во­ва­ли цер­ков­ным дог­мам, за кра­моль­ные идеи и мыс­ли, тем бо­лее вы­ра­жен­ные в Сло­ве, жес­то­ко пре­сле­до­ва­ли и ка­ра­ли — до­пра­ши­ва­ли, пы­та­ли и осуж­да­ли, и ког­да его взя­ли, он ни ми­ну­ты не со­мне­вал­ся, что за­кон­чит свое фи­зи­чес­кое пре­бы­ва­ние на зем­ле на кост­ре.


На пу­ти к Гос­по­ду


… с то­го мо­мен­та, как фи­гу­ры ис­чез­ли, он не знал, сколь­ко про­шло вре­ме­ни в этой сы­рой, с влаж­ны­ми сте­на­ми и ки­ша­щей мы­ша­ми и на­се­ко­мы­ми тем­ни­це. Мы­ши рез­во бе­га­ли по его из­му­чен­но­му бо­ля­ми те­лу, на­се­ко­мые мед­лен­но пол­за­ли по ис­ху­дав­ше­му ли­цу, но­ро­вя угнез­дить­ся в гла­зах.

Пе­ред тем, как уй­ти, один из тро­их за­ко­вал его в кан­да­лы. Он де­лал это ме­то­дич­но и раз­ме­рен­но, и сквозь ре­жу­щую боль он по­нял — это бы­ла его обыч­ная ра­бо­та. Двое дру­гих без­участ­но на­блю­да­ли за про­ис­хо­дя­щим. Он впал в за­бытье, а ког­да оч­нул­ся, уви­дел пе­ред со­бой ку­сок чер­но­го за­плес­не­ве­ло­го хле­ба и гряз­ную круж­ку с во­дой. С жад­ностью он на­ки­нул­ся на не­хит­рую снедь, при­пал ис­сох­ши­ми гу­ба­ми к вы­щер­блен­ной алю­ми­ни­е­вой круж­ке, а за­тем опять впал в стран­ное со­сто­я­ние меж­ду сном и явью…

Он знал, что че­ло­век всег­да жи­вет в су­щест­ву­ю­щих об­сто­я­тельст­вах. Об­сто­я­тельст­ва мо­гут быть ему не по нра­ву. В этом слу­чае есть два пу­ти. Пер­вый — при­ло­жить уси­лия, что­бы об­сто­я­тельст­ва из­ме­нить. Вто­рой — при­ми­рить­ся с ни­ми. Он всег­да шел по пер­во­му пу­ти. Но он знал так­же, что по­рой в жиз­ни мо­жет воз­ник­нуть си­ту­а­ция, ког­да из­ме­нить ни­че­го не­льзя, и при­ми­рить­ся ни с чем не­воз­мож­но. Тог­да это — ло­вуш­ка. Ту­пик, из ко­то­ро­го нет вы­хо­да. Сей­час он был в та­ком ту­пи­ке. Он так­же хо­ро­шо знал, что, вы­рвав­шись из од­ной жиз­нен­ной ло­вуш­ки, лю­ди тот­час же по­па­да­ют в дру­гую.

Путь че­ло­ве­ка — из не­бы­тия в бы­тие, от на­деж­ды к от­ча­я­нию, от от­ча­я­ния к со­про­тив­ле­нию, от со­про­тив­ле­ния к безыс­ход­нос­ти. Че­рез за­блуж­де­ния к ис­ти­не, че­рез ис­ку­ше­ния и со­блаз­ны — к рас­ка­я­нию, от рас­ка­я­ния к по­ка­я­нию. Но будь ты са­мый отъ­яв­лен­ный греш­ник или са­мый пра­вед­ный пра­вед­ник, жизнь, все рав­но, всег­да и для всех, за­кан­чи­ва­ет­ся од­ним и тем же — глу­бо­кой или не­глу­бо­кой ямой, а яма — всег­да безд­ной, Веч­ностью без вре­ме­ни и во­ли. Но он был ка­та­ром и свя­то ве­рил, что толь­ко для ка­та­ра в этом ми­ре есть спа­се­ние, вы­ход — и зо­вет­ся он смерть. Но смер­ти он не бо­ял­ся, по­то­му что свя­то ве­рил, что смерть — это встре­ча с Гос­по­дом…

Он знал, что в даль­ней­шем его ожи­да­ют до­прос и пыт­ки. Че­рез них не­об­хо­ди­мо бы­ло прой­ти. И он знал, что они при­не­сут боль его смерт­но­му те­лу, но не сло­ма­ют его бес­смерт­ную ду­шу. И по­это­му его му­чи­те­ли бы­ли не в со­сто­я­нии что-ли­бо с ним сде­лать.

И сей­час, ле­жа на гряз­ном, за­пле­ван­ном и не от­мы­том от кро­ви тех, кто по­бы­вал здесь до не­го, по­лу, он тер­пе­ли­во до­жи­дал­ся сво­е­го ис­хо­да. Как и каж­дый, от­быв на зем­ле свой срок. Sic erat in fatis, что он встре­тит ее на кост­ре. И тем са­мым из­бе­жит ямы.

Ка­тар не ве­да­ет ни люб­ви, ни кра­со­ты, ко­то­рые при­ми­ря­ют че­ло­ве­ка, не при­дер­жи­ва­ю­ще­го­ся его ве­ры и убеж­де­ний с ми­ром и се­бе по­доб­ны­ми. Но толь­ко при­ми­ря­ют; уми­рая, он знал — от­но­ше­ния с ми­ром и дру­ги­ми людь­ми мож­но вы­дер­жать толь­ко по­то­му, что они не веч­ны, и, мо­жет быть, по­это­му Гос­подь да­ро­вал че­ло­ве­ку смерть как за­вер­ша­ю­щий дра­му жиз­ни фи­нал.

Но, не­смот­ря на си­лу и во­лю, он оста­вал­ся че­ло­ве­ком, и по­то­му ис­кал уте­ше­ния — уте­шал се­бя тем, что ра­но или позд­но для угне­та­те­лей и угне­тен­ных, для всех на зем­ле жизнь кон­ча­ет­ся од­ним и тем же…


Торк­ве­ма­да


Он был его глав­ным вра­гом. Ког­да в хо­лод­ном зим­нем но­яб­ре 1478 пре­ста­ре­лый, вы­жив­ший из ума Сикст IV уза­ко­нил со­зда­ние осо­бой ин­кви­зи­ции — ис­пан­ской, он по­нял, что это на­ча­ло кон­ца. Па­па не по­тер­пит ни­ка­ких от­ступ­ле­ний от ис­тин­ной ре­ли­гии, как он ее по­ни­мал. Ког­да в теп­лом фев­ра­ле 1482-го Сикст на­зна­чил ин­кви­зи­то­ром до­ми­ни­кан­ца, при­ора мо­на­с­ты­ря в Се­го­вии То­ма­са де Торк­ве­ма­ду, он по­нял, что ма­ло ко­му из ка­та­ров при­дет­ся остать­ся в жи­вых.

Он знал о при­оре не по­на­слыш­ке. Ему при­хо­ди­лось бы­вать в этом сни­скав­шем дур­ную сла­ву мо­на­с­ты­ре в Се­го­вии и не раз от­кро­вен­но бе­се­до­вать с Торк­ве­ма­дой. При­ор не скры­вал сво­е­го одоб­ре­ния дейст­ви­ям па­пы, но упре­кал его в из­лиш­ней мяг­кос­ти и до­вер­чи­вос­ти — за не­сколь­ко лет в ог­не сго­ре­ло все­го 289 от­ступ­ни­ков?! Если ему суж­де­но с по­мощью Гос­по­да стать Ве­ли­ким ин­кви­зи­то­ром, он истре­бит всех ере­ти­ков в ка­то­ли­чес­ком ми­ре — мар­ра­нов и мо­рис­ков в Ис­па­нии, ка­та­ров во Фран­ции, и до­бе­рет­ся до валь­ден­сов в Швей­ца­рии. С по­мощью кре­с­та, ме­ча и ог­ня он, То­мас де Торк­ве­ма­да, бу­дет бо­роть­ся с ма­ни­хей­ца­ми, бо­го­ми­ла­ми и пав­ли­ка­на­ми — со все­ми от­ступ­ни­ка­ми от ис­тин­но­го уче­ния, ко­то­рое про­по­ве­ду­ет толь­ко Рим.

Оче­вид­но, до Сикс­та до­шли мо­лит­вы при­ора, и вско­ре па­па на­зна­чил при­ора Ве­ли­ким ин­кви­зи­то­ром.

Но пер­вые кост­ры, на ко­то­рых ста­ли сжи­гать ере­ти­ков, по­яви­лись еще до Торк­ве­ма­ды. Они за­пы­ла­ли в Ту­лу­зе, за­тем жерт­вен­ный огонь пе­ре­ки­нул­ся в Ор­ле­ан, за­тем до­брал­ся до Гер­ма­нии. Па­пы ре­гу­ляр­но со­зы­ва­ли со­бо­ры. Из­да­ва­ли по­ста­нов­ле­ния, но чис­ло ере­ти­ков не убы­ва­ло. При­чем сре­ди них бы­ли и вли­я­тель­ные лич­нос­ти, за­ра­жен­ные сво­бо­до­мыс­ли­ем и упор­но про­ти­во­сто­я­щие Ри­му.

Сквозь мерк­ну­щее со­зна­ние на па­мять при­шла ис­то­рия гра­фа Рай­мон­да Аль­та­ро­не. Граф был из вид­ных ере­ти­ков, силь­ным и мо­гу­щест­вен­ным. Один раз ему все же при­шлось усту­пить — он при­нял епи­тимью, но взгля­дов сво­их не из­ме­нил. И тог­да мсти­тель­ный и жес­то­ко­серд­ный Кли­мен­тий по­ру­чил сво­е­му при­бли­жен­но­му Пет­ро Кас­тильо еще раз при­об­щить гра­фа к ис­тин­ной ве­ре. Кас­тильо был фа­на­ти­ком сво­е­го де­ла — он не про­по­ве­до­вал, а бо­рол­ся. Объ­явив гра­фа Аль­та­ро­не клят­воп­рес­туп­ни­ком и без­за­кон­ни­ком, Пед­ро при­звал на его го­ло­ву гнев Бо­жий и пра­вом, дан­ным ему па­пой, от­лу­чил от Церк­ви. Граф, не дол­го ду­мая, рас­по­ря­дил­ся по­ве­сить ле­га­та, но ни­кто из его под­дан­ных не осме­лил­ся под­нять ру­ку на по­слан­ца са­мо­го па­пы. Но граф все же рас­пра­вил­ся с Кас­тильо. Ког­да он, осте­ре­га­ясь даль­ней­ших го­не­ний, со­би­рал­ся пе­ре­плыть в лод­ке Ро­ну, один из греб­цов, вер­ных гра­фу, уда­рил его кин­жа­лом. По­след­ни­ми его сло­ва­ми бы­ли: «Да прос­тит их Гос­подь, как я их про­щаю».

Ког­да Рай­мон­ду Аль­та­ро­не до­нес­ли о по­след­них сло­вах пап­ско­го ле­га­та, он вы­со­ко­мер­но от­ве­тил: «Я в про­ще­нии Кас­тильо не нуж­да­юсь. И с Бо­гом мы до­го­во­рим­ся без его по­мо­щи».

…Тог­да он по­ки­нул мо­на­с­тырь разо­ча­ро­ван­ным. При­ор был убеж­ден­ным фа­на­ти­ком, с та­ки­ми людь­ми раз­го­ва­ри­вать бы­ло не­че­го и не о чем.


Modus mortem


…од­наж­ды, ког­да вре­мя для не­го уже пе­ре­ста­ло су­щест­во­вать, по­то­му что он не знал, ког­да на­сту­па­ет ут­ро, день или ночь, а прост­ранст­во су­зи­лось до точ­ки, от­ку­да-то сверху спус­ти­лись три фи­гу­ры и при­сту­пи­ли к сво­е­му при­выч­но­му де­лу. Но до­прос ни­че­го не дал, он не при­знал се­бя ви­нов­ным, и тог­да его па­ла­чи при­сту­пи­ли к пыт­кам. Стар­ший про­из­нес, как и по­ла­га­лось по за­ко­ну, beningne monitus, paterne adhortatus Ког­да и это не по­мог­ло, ему при­гро­зи­ли му­ка­ми ада. Мук ада он не бо­ял­ся.

Тог­да они при­ня­лись за де­ло. С бес­страс­ти­ем в гла­зах его раз­де­ли до­на­га и что­бы по­трясти во­об­ра­же­ние и сло­мать его во­лю, раз­ло­жи­ли пе­ред ним ору­дия пы­ток. Он не ше­лох­нул­ся. Тог­да двое по­мощ­ни­ков осво­бо­ди­ли его от кан­да­лов, ту­го пе­ре­тя­ну­ли ру­ки ве­рев­ка­ми и один ко­нец про­пус­ти­ли че­рез спе­ци­аль­ный блок. В та­ком по­ло­же­нии ему еще раз пред­ло­жи­ли по­ви­нить­ся. Он при­крыл гла­за. Тог­да его ис­ху­дав­шее те­ло вздер­ну­ли вверх и мгно­вен­но опус­ти­ли, не да­вая ступ­ням кос­нуть­ся по­ла. Стре­ми­тель­ное па­де­ние мгно­вен­но пре­кра­ти­лось, он по­чувст­во­вал, как все чле­ны его вы­тя­ну­лись, а ве­рев­ки вре­за­лись в ру­ки. Ад­ский при­ступ бо­ли про­нзил все су­щест­во. Но и во вре­мя этих не­вы­но­си­мых му­че­ний он остал­ся са­мим со­бой и не взмо­лил­ся о по­ща­де.

Разъ­ярен­ные па­ла­чи пыт­ку при­о­ста­но­ви­ли, да­вая ему вре­мя прий­ти в се­бя, а за­тем пе­ре­шли к дру­гой, изощ­рен­ной, спе­ци­аль­но пред­на­зна­чен­ной для та­ких «пре­ступ­ни­ков», как он. Его по­ло­жи­ли на уты­кан­ный гвоз­дя­ми стол в фор­ме ко­ры­та, на­кры­ли рот и нос мок­рой во­ню­чей тряп­кой и на­ча­ли мед­лен­но лить на нее во­ду. Не­пре­рыв­ная струя не да­ва­ла ды­шать, он стал за­хле­бы­вать­ся, по­яви­лась кровь. Кровь по­тек­ла вниз, за­би­ра­ясь под изо­рван­ную одеж­ду, сви­сав­шую клочь­я­ми с его бес­чувст­вен­но­го те­ла. Но и это пыт­ка не при­нес­ла же­ла­е­мо­го ре­зуль­та­та. По­лу­мерт­во­го, его ста­щи­ли со сто­ла, за­тем за­ко­ва­ли но­ги в ко­лод­ки, сма­за­ли по­дош­вы мас­лом и под­нес­ли к ним огонь. От жа­ра на­ча­ла трес­кать­ся ко­жа, об­на­жи­лись обуг­лен­ные кос­ти, он успел по­ду­мать, что уми­ра­ет, и ли­шил­ся со­зна­ния…

Он уми­рал дол­го, мед­лен­но и тя­же­ло. Вре­ме­на­ми, сквозь боль, вол­на­ми на­ка­ты­ва­ю­щи­ми на гас­ну­щее со­зна­ние, он ощу­щал в сво­ем те­ле мерз­кое чу­до­ви­ще, ко­то­рое пи­ло его кровь и по­жи­ра­ло внут­рен­нос­ти. Тя­же­ло во­ро­чая сво­и­ми щу­паль­ца­ми, оно про­ни­ка­ло все даль­ше и даль­ше, сжи­гая все на сво­ем из­ви­лис­том те­лес­ном пу­ти. У не­го го­ре­ла грудь, не­стер­пи­мый жар опус­кал­ся вниз, и тог­да он, не в си­лах вы­мол­вить ни еди­но­го сло­ва, блед­ный и ис­ху­дав­ший, в из­не­мо­же­нии за­кры­вал гла­за и про­ва­ли­вал­ся в чер­ную безд­ну…

При­дя в со­зна­ние — он не знал, сколь­ко вре­ме­ни про­шло — об­на­ру­жил се­бя ле­жа­щим на гряз­ной со­ло­мен­ной под­стил­ке. Ря­дом на­хо­ди­лись ку­сок все то­го же за­плес­не­ве­ло­го хле­ба и та же при­ко­ван­ная к нож­ке гру­бо­го де­ре­вян­но­го сто­ла круж­ка с во­дой. Кру­гом шур­ша­ли все те же мы­ши и жуж­жа­ли все те же мерз­кие на­се­ко­мые. С тру­дом на­пря­гая по­след­ние си­лы, он про­тя­нул обес­си­лев­шую ру­ку к хле­бу, под­нес его к пе­ре­сох­ше­му рту, но по­чувст­во­вал, что не мо­жет есть, и толь­ко по­трес­кав­ши­ми­ся гу­ба­ми при­пал к во­де. Смерть, по­ду­мал он, это, ког­да не боль­но, ког­да боль­но — это жизнь…


От­лу­че­ние


… за то вре­мя, что он про­вел в под­зе­мелье, он ослаб и пре­вра­тил­ся в ске­лет, об­тя­ну­тый ко­жей. Пыт­ки бы­ли на­столь­ко ужас­ны и жес­то­ки, что кос­ти вы­пи­ра­ли в раз­ные сто­ро­ны, а ду­ша еле-еле дер­жа­лась в те­ле. Он знал, что его от­лу­чат от Церк­ви. Это озна­ча­ло от­ре­че­ние и от­каз за­бо­тить­ся о его веч­ном спа­се­нии. Это озна­ча­ло не толь­ко по­зор­ную смерть на кост­ре, но и веч­ные му­ки в аду. Но ему уже бы­ло все рав­но. Его фи­зи­чес­кая обо­лоч­ка столь об­вет­ша­ла за вре­мя, про­ве­ден­ное в тем­ни­це, что ду­ше бы­ло боль­но в ней на­хо­дить­ся, и она стре­ми­лась на во­лю. Для это­го на­до бы­ло уме­реть. Но смер­ти он не бо­ял­ся — он к ней стре­мил­ся…


Казнь


…еле жи­вой, из­му­чен­ный пыт­ка­ми, из­ну­рен­ный дол­гим си­де­ни­ем в ка­зе­ма­те, он брел сре­ди осуж­ден­ных на казнь, ед­ва пе­ре­дви­гая но­ги. Пос­ле окон­ча­ния чте­ния при­го­во­ра па­лач, лю­бя свою жерт­ву, по­мог ему взо­брать­ся на эша­фот, за­тем креп­ко-на­креп­ко при­вя­зал к стол­бу.

Солн­це вы­шло из-за го­ри­зон­та и осве­ти­ло пло­щадь. Он про­щал­ся с этим ма­те­ри­аль­ным ми­ром, с этой не­ле­пой жизнью, твер­до ве­руя, что пос­ле смер­ти его ду­ша пе­ре­се­лит­ся в дру­гое те­ло, и ему опять при­дет­ся вла­чить жал­кое зем­ное су­щест­во­ва­ние. Он огля­дел пло­щадь и уви­дел, как при­щу­рил­ся ко­роль. Ве­ли­кий ин­кви­зи­тор взмах­нул ру­кой. По­мощ­ник па­ла­ча, кар­лик-гор­бун, за­жег фа­кел и бро­сил его на по­мост. Пер­вые язы­ки пла­ме­ни жад­но лиз­ну­ли его пят­ки, за­тем огонь рва­нул­ся вверх, он за­кри­чал от пред­смерт­ной фи­зи­чес­кой бо­ли, но его крик слил­ся с кри­ком тол­пы. Вот огонь по­до­брал­ся к его ли­цу, как со­ло­ма с трес­ком вспых­ну­ли спу­тан­ные гряз­ные и не­че­са­ные во­ло­сы и то, что рань­ше бы­ло те­лом, куч­кой пеп­ла упа­ло к но­гам па­ла­ча, не­опа­ли­мая ду­ша вы­порх­ну­ла из опа­лен­но­го те­ла, устре­ми­лась к омы­то­му го­лу­биз­ной хо­лод­но­му не­бу и, взмыв вверх, пред­ста­ла пред Гос­по­дом.

К ко­то­ро­му он стре­мил­ся всю свою зем­ную жизнь…

От гра­фа Рай­мон­да де Лат­руа оста­лись горст­ка пра­ха и не­сколь­ко обуг­лен­ных кос­тей. Гор­бун раз­дро­бил нес­го­рев­шие це­ли­ком кос­ти, сме­шал кро­ше­во с пра­хом и вто­рич­но пре­дал это ужас­ное ме­си­во ог­ню…

На­род, пре­сы­тив­шись зре­ли­щем, стал мед­лен­но рас­хо­дить­ся по убо­гим ла­чу­гам. Мед­лен­но са­ди­лось солн­це в Се­вилье, осве­щая горст­ку пеп­ла, остав­шу­ю­ся от то­го, ко­го в ми­ру зва­ли гра­фом Рай­мон­дом де Лат­руа.

В Се­вилье и во всей Ис­па­нии сто­я­ло 15 сен­тяб­ря ле­та Гос­под­ня 1481.

Шел тре­тий год со дня на­зна­че­ния Па­пой Рим­ским Сикс­том IV Ве­ли­ким ин­кви­зи­то­ром То­ма­са Торк­ве­ма­ды

Са­мо­го жес­то­ко­го из всех быв­ших до не­го и бу­ду­щих пос­ле.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru