Ушедшие поэты

Юрий Поклад

Герман Митягин. Я работал под конвоем

МИ­ТЯ­ГИН Гер­ман Ива­но­вич (1934–2018)


Ро­дил­ся в 1934 го­ду в по­сёл­ке Верх­не­чу­сов­ские Го­род­ки Пер­м­ско­го края. Окон­чил Са­ра­тов­ский по­ли­тех­ни­чес­кий тех­ни­кум. Ра­бо­тал в Сук­сун­ской пар­тии по­ис­ко­во­го раз­ве­доч­но­го бу­ре­ния, Крас­но­кам­ском НГ­ДУ, НГ­ДУ «Осин­ск­нефть».


Из­да­ны кни­ги сти­хов и про­зы: «У Ка­мы я жи­ву» (1992), «Прос­тая ко­лес­ни­ца» (1999), «Учи, ре­ка, нас ти­хо­му добру» (2005″, «Две­над­цать «апос­то­лов» (2007), «Ду­ша на­се­ле­ния» (2008).

 


ПРА­ВО СКА­ЗАТЬ ПРАВ­ДУ


Не­мно­го ба­наль­но и да­же стран­но зву­чит в на­ше вре­мя из­вест­ное вы­ра­же­ние: «Ли­те­ра­ту­ра — это стра­да­ние». Тем не ме­нее, это так. К это­му утверж­де­нию не ме­ша­ло бы до­ба­вить мысль о том, что ав­тор дол­жен «иметь пра­во» ска­зать о тех со­бы­ти­ях и о тех пе­ре­жи­ва­ни­ях, ко­то­рые бе­рет­ся опи­сы­вать. Это не то, что­бы за­прет, за­пре­тить ни­ко­му ни­че­го не­льзя, но од­но из усло­вий, га­ран­ти­ру­ю­щих до­сто­вер­ность.

В шест­над­цать, к при­ме­ру, лет, и в во­семь­де­сят че­ты­ре че­ло­век име­ет раз­ный груз жиз­нен­но­го опы­та, тех са­мых стра­да­ний, о ко­то­рых ска­за­но вы­ше, и пи­сать в шест­над­цать, и в во­семь­де­сят че­ты­ре че­ло­век об од­них и тех же ве­щах бу­дет по-раз­но­му. По­то­му что в пер­вом слу­чае бу­дет ис­поль­зо­ван опыт дру­гих лю­дей, а во вто­ром — собст­вен­ный опыт. В лю­бом воз­рас­те че­ло­век име­ет пра­во пи­сать, что угод­но и как угод­но, но ре­зуль­тат мо­жет иметь раз­лич­ное ка­чест­во, цен­ность и ин­те­рес для чи­та­те­ля.

Пи­шу­ще­му че­ло­ве­ку нуж­но иметь, чем по­де­лить­ся, это глав­ное, и в пер­вую оче­редь не­об­хо­ди­мое усло­вие для успе­ха про­из­ве­де­ния, если этот ком­по­нент при­сут­ст­ву­ет, на­сту­па­ет оче­редь ре­мес­лен­но­го мас­тер­ст­ва, на­вы­ка в про­фес­сии, уме­ния до­нес­ти до чи­та­те­ля свою боль. Ког­да го­во­рят: «пи­шу сти­хи ду­шой, а все эти ам­фи­бра­хии и дак­ти­ли мне не важ­ны», это сно­бизм, толь­ко с об­рат­ным зна­ком, кос­ность от не­до­стат­ка ума. Но если че­ло­век зна­ет толь­ко дак­ти­ли и ам­фи­бра­хии, а ска­зать ему не­че­го — это, опять же, ни­ку­да не го­дит­ся.
Но ког­да я чи­таю сти­хи Гер­ма­на Ми­тя­ги­на, для ме­ня, преж­де все­го, при­тя­га­те­лен пол­ный дра­ма­тиз­ма жиз­нен­ный опыт ав­то­ра.


Был я ей чу­жою болью,
но она, чу­жая мать,
мне да­ла кар­тош­ки с со­лью
и пус­ти­ла но­че­вать.

Дру­гом стал мне враг дво­ро­вый:
смерть в семье у них бы­ла...
Так ре­шил он, год су­ро­вый:
боль­ше го­ря — мень­ше зла.


В вось­ми строч­ках — це­лая по­весть, тра­ге­дия че­ло­ве­ка, ещё ре­бен­ка. Ве­ришь — а это в дан­ном слу­чае край­не важ­но, — что всё это не при­ду­ма­но, ав­то­ру не­за­чем бы­ло при­ду­мы­вать то, что он пе­ре­жил.

Гер­ман Ми­тя­гин про­жил уди­ви­тель­но труд­ную жизнь, ему не­об­хо­ди­мо рас­ска­зать о ней, по­де­лить­ся, от­то­го и воз­ни­ка­ют про­нзи­тель­ные по со­дер­жа­нию сти­хи.


Бы­ла вой­на и бы­ла зи­ма.
И бы­ли вью­ги из го­ря и хо­ло­да...
У нас на по­ро­ге сто­я­ла вой­на
маль­чи­ком-ни­щим из го­ро­да.

По­езд при­шел — обо­дран и слеп.
Ле­нин­град­цы — за­ку­тан­ные, ху­дые...
бра­ли от нас мо­ло­ко и хлеб,
пла­ка­ли, го­во­ри­ли:
— Род­ные!

Шли сол­да­ты,
шли и пе­ли,
а мы, маль­чиш­ки, сбе­га­лись к пес­не...
Они шли,
и мы хо­те­ли
то­же ид­ти с ни­ми вмес­те!

И бы­ло обид­но, что ты — па­цан,
что там, на вой­не без те­бя обой­дут­ся...
И мы смот­ре­ли во след от­цам,
и ду­ма­ли: ско­ро они вер­нут­ся.


Тра­ге­дия Гер­ма­на Ми­тя­ги­на, как и мно­гих его сверст­ни­ков, «де­тей вой­ны», воз­ник­ла от ни­ще­ты, не­у­ст­ро­ен­нос­ти, бес­кор­ми­цы. Лег­ко сбить с тол­ку го­лод­но­го ма­ло­лет­ку, убе­дить его в том, как это прос­то — взять чу­жое, но ещё лег­че те­перь, зад­ним чис­лом, об­ви­нить ста­ро­го че­ло­ве­ка: как же ты мог, по­че­му не удер­жал­ся? Уго­лов­ный мир за­тя­ги­вал, слов­но во­до­во­рот, там бы­ло опас­но, рис­ко­ван­но, в той жиз­ни бы­ла осо­бен­ная, ро­ко­вая при­тя­га­тель­ность, сво­е­го ро­да ро­ман­тизм. И, глав­ное, в ней бы­ло сыт­но. А иног­да и ве­се­ло. Вот толь­ко вер­нуть­ся от­ту­да в нор­маль­ную жизнь бы­ло поч­ти не­воз­мож­но: тря­си­на за­са­сы­ва­ла на­мерт­во, на­смерть. Но, ви­ди­мо, оста­ва­лось у Гер­ма­на Ми­тя­ги­на здо­ро­вое, не под­дав­ше­е­ся ги­бель­но­му ис­ку­ше­нию, нут­ро, он су­мел охра­нить его в се­бе, на­пе­ре­кор все­му. Воз­мож­но, по­мог­ло и то, что с са­мой юнос­ти он бес­пре­рыв­но пи­сал сти­хи. По­э­зия об­ла­да­ет вол­шеб­ным да­ром, она не да­ёт ду­ше уме­реть, по­мо­га­ет най­ти си­лы, да­же ког­да на­деж­ды не оста­ет­ся.

В этом бы­ло чу­до, и чу­до свер­ши­лось, Гер­ман Ми­тя­гин вы­рвал­ся, из­ме­нил жизнь, об­рёл про­фес­сию, на­шел до­стой­ную ра­бо­ту, со­здал семью, ро­дил де­тей и на­пи­сал обо всём этом в сво­их про­из­ве­де­ни­ях, в про­зе и сти­хах.


Я ра­бо­тал на КАМ­ГЭ­Се
в пять­де­сят вто­ром го­ду.
Но о той ра­бо­те — в прес­се,
как во­ди­лось — ни гу­гу...

Я ра­бо­тал под кон­во­ем
по статье из УП­Ка,
срок имел, и всё та­кое...
как по­ло­же­но зэ­ка.


Строй­ка ве­ка — все буб­ни­ли...
Но буб­ни­ли не о том.
Ком­со­моль­цы? — Бы­ли, бы­ли...
Охра­ня­ли в ос­нов­ном.


Он ни на ко­го не оби­жал­ся, не ис­кал ви­нов­ных в том, что с ним слу­чи­лось, по­ни­мая бес­смыс­лен­ность этих об­ви­не­ний, он бо­рол­ся с бе­дой, на­де­ясь толь­ко на се­бя, вы­ры­вал­ся, по­рой рис­куя жизнью, и вы­рвал­ся.

В 1969 го­ду за­кон­чил­ся по­след­ний из се­ми его тю­рем­ных сро­ков, и он точ­но знал, что этот срок — по­след­ний.

Я по­зна­ко­мил­ся с Гер­ма­ном Ми­тя­ги­ным, как с кол­ле­гой-бу­ро­ви­ком, ещё ни­че­го не зная о той, пер­вой его жиз­ни. Я про­чи­тал его сти­хи и про­зу, по­ра­зил­ся их про­нзи­тель­нос­ти и жиз­нен­ной прав­де, и уди­вил­ся: от­ку­да че­ло­ве­ку в под­роб­нос­тях мо­гут быть из­вест­ны та­кие страш­ные ве­щи? Это бы­ло вре­мя, ког­да мно­гие пи­са­ли и об «опе­рах» и о «во­рах в за­ко­не», зная и о тех, и о дру­гих по­на­слыш­ке, эти не­хит­рые ли­те­ра­тур­ные по­дел­ки вы­гля­де­ли за­бав­но и на­ду­ман­но, а по­то­му — жал­ко. Гер­ма­ну Ми­тя­ги­ну чу­жие рас­ска­зы бы­ли не нуж­ны, его «жиз­нен­но­го ма­те­ри­а­ла» хва­ти­ло бы на мно­гие то­ма, да со­чи­нять де­тек­ти­вы ему бы­ло бы как-то стран­но.


По­эт Алек­сей Ре­ше­тов пи­сал: «Су­ро­вы и лас­ко­вы стро­ки Гер­ма­на Ми­тя­ги­на. Стрем­ле­ние к добру, кра­со­те. Ко­неч­но, есть в них ка­кие-то ли­те­ра­тур­ные по­греш­нос­ти. Но в них толь­ко прав­да». (1972 год, га­зе­та «Бе­рез­ни­ков­ский ра­бо­чий»). От­клик в ду­ше из­вест­но­го по­эта, отец ко­то­ро­го был ре­прес­си­ро­ван и рас­стре­лян («отец мой стал по­ляр­ною зем­лёй»), на­вер­ня­ка на­шло сти­хотво­ре­ние Гер­ма­на Ми­тя­ги­на «Дя­дя Ми­ша».


Дя­дя Ми­ша — ста­рый бу­риль­щик —
вы­рвал с болью по­след­ний зуб,
сплю­нув кровь, буд­то кис­лые виш­ни
С по­бе­лев­ших об­вет­рен­ных губ.
И гла­за, по­влаж­нев, по­до­бре­ли...
Он ста­же­ра по­слал за ви­ном.
А по­том пол­то­ры не­де­ли,
то ле­жал, то «хо­дил вин­том».
И боль­шой, в мо­ло­дом по­ры­ве,
рвал­ся драть­ся «один — на один» ...
У не­го, у без­зу­бо­го, бы­ли
по­за­ди Ко­лы­ма и Бер­лин...


Ког­да для ме­ня сло­жи­лись во­еди­но две по­ло­ви­ны жиз­ни Гер­ма­на Ми­тя­ги­на, ког­да я, на­сколь­ко смог, разо­брал­ся в слож­ной ду­шев­ной дра­ме это­го, без­ус­лов­но, та­лант­ли­во­го че­ло­ве­ка, мне ста­ло яс­но, что Гер­ман Ми­тя­гин имел пра­во на­пи­сать всё то, о чём мож­но про­честь в его кни­гах.

ПЕВЕЦ ОТ ГОРЯ


Шел тихий поезд грузом тяжких снов:
он вёз народ из-под бомбёжек,
и этих грустных, сирых пацанов,
обнявших поручни подножек.

Я знал из них мальчишку одного.
Лет десяти,
           от детства вчуже:
отец и мать погибли у него,
но не был горем он закружен.

Он жил-кормился песнями войны.
О, песни те взамен утратам!
Их пел пацан, проехав полстраны.
И пел — особенно солдатам.

Его солдаты в пульман за собой,
втащив, стихали поневоле...
В большой пилотке, в галифе, босой -
как облик стойкости и боли.

Солдату любо накормить мальца,
отцовским дыхом обмахоря,
за то, что этот вот...
                           пацан
не плачет,
               а поёт от горя.

 


***


Г. В. Азанову


НА СТАНЦИИ УРАЛ — НЕФТЬ В 41-м ГОДУ


Я жил мальчишкой в Верхних Городках,
где солнце пламенно вставало из-за ёлок,
как будто соком брызнув на посёлок,
и влажность утра слышалось в гудках.

Пришли однажды вести о войне,
но горе было где-то за горою...
Плыл розоватый пар над Чусовою,
Был виден каждый камушек на дне.

Потом — солдаты, госпиталь, паёк,
и слёзы вдов, и многое другое
прошло пред нами чередою,
но крепко в памяти я уберёг
как люди, молча, на работу шли,
(как горе в лицах строго проступало)
на первый нефтепромысел Урала,
и были робы их черней земли.

В вечерний час мазутный этот люд,
пропахнув нефтью и бензином,
вносил тот запах в сумрак магазинов:
все знали — масло им не зря дают.
Не зря людей держали на брони,
Не зря вступившая в войну держава
Их на земле на нефтяной держала.
И ордена высокие давала им.

 


***


Р. Н. Турицину


В КУЛЬТБУДКЕ


Нудит Степан — судьбу свою клянёт,
хоть свет давно уж не горит в культбудке,
но что-то там болит в его желудке,
а мастер отпуск долго не даёт.

Нудит Степан:
— Жене не угодил!
Всю жизнь ломлю работу ломовую.
Сто лет не знать бы эту буровую,-
Он много раз нам это говорил.

Нудит Степан и круто в ночь идёт.
Но тут же за собой приходит следом:
— Опять у нас цемент лежит под снегом!..
И слов мазутных ворох выдаёт.

Нудит Степан:
— Мне жизнь свою не жаль!
А заешь ты, каким я был помбуром?..
Но смотрит сын неласково и хмуро
На эту робу, на мою медаль...

Нудит Степан и спать нам не даёт,
хоть свет давно уж не горит в культбудке
и завтра тяжко будет на забурке,
а за окном — метёт,
                             метёт,
                                    метёт...

 


***


Я где-то видел это раньше,
в другой какой-то стороне:
рассвет над елями оранжев
и росный глянец на стерне.

Сереют выгибы дороги
в тумане сизом сквозь кусты,
в тени деревьев крепконогих
притихли звёзды и кресты.

И словно лик Руси издревле -
В парной лазури, в тишь—дали,
в зелёных облаках — деревня
с названьем грустным Журавли.

 


***

СТАРУХА ПЕРЕД СМЕРТЬЮ


Однажды старуха не встала
На призыв зари огнистой.
И губы у ней обметало,
И взгляд завечерел мглисто.

Но видит старуха явственно:
стоит перед нею родственник...
И пахли мылом хозяйственным
Старухины белые простыни.

И трудно дыша, говорила,
лицом похудевшим белея:
— Брала, днесь, у свата Гаврила
До пенсии пять рублей я...

... Дом записан на Ваню — внука.
Гроб мой... стоит в пристройке...
И ещё просила старуха:
— Вы уж меня отпойте...

 


***


Люблю, люблю я эту дряхлость
уральских дальних деревень,
где стережет сухое прясло
такую юную сирень.

Где избы в отсветах заката
притихнут скромно на юру,
и высь молочно-красновата
к погоде, к травам и к добру.

Старик опрятный, сидя утло,
махру покурит, поглядит
на даль реки, на стаю уток,
что цепью дружной пролетит.

 


***


Стихи спасут меня опять
от этой изморози века,
что часто стала наполнять
глаза живого человека.

От суеты и клеветы
стихи спасут меня, как прежде,
всегда плюют чужие рты
вослед любой благой надежде.

Не дай же Бог скользнуть и мне -
и к скопидомству, и к уменью
с грошовой пользой на уме,
прилипнуть как- то к поколенью.

И пусть в пути — в нужде, в беде
моих стихов неприхотливых,
как голодранцев горделивых,
не приютит никто нигде.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru