Отдел прозы

Ирина Оснач

Сомнительный

Рассказ

Отец и мать об ост­ро­ве Вран­ге­ля го­во­ри­ли, как о сво­ём зна­ко­мом: «Пом­нишь Вран­ге­ля?», «тог­да, на Вран­ге­ля». Вран­гель пред­став­лял­ся мне дядь­кой в сне­гу и со­суль­ка­ми на усах и бо­ро­де, ко­то­рый вва­лил­ся к нам в дом со связ­кой ры­бин. Он бро­сил их на пол, ры­бы звяк­ну­ли боль­ши­ми ле­дыш­ка­ми, и сто­ял у по­ро­га, ждал, по­ка ма­ма возь­мет ве­ник и ста­нет хло­пать им по дядь­ке, сби­вая и сме­тая с дядь­ки снег. Сне­га бы­ло мно­го, от не­го оста­лась лу­жа на по­лу. Ма­ма по­жа­ри­ла ры­бу. Дядь­ка сел за стол и стал рас­ска­зы­вать от­цу, что по­шел на ры­бал­ку и по­пал в пур­гу. Не знал, ку­да ид­ти, и бо­ял­ся, что уй­дет в оке­ан. Шёл, шёл и вы­шел на наш дом.

«Вран­гель при­хо­дил», — ре­ши­ла я. Вран­гель был свой­ский, шу­тил, по­гла­дил ме­ня по го­ло­ве.



Ещё взрос­лые час­то го­во­ри­ли об оке­а­не: оке­ан штор­мит, на оке­а­не ма­ло льда, лёд встал... Оке­ан был Се­вер­ный Ле­до­ви­тый, с ним не по­шу­тишь. Осенью он сер­ди­то швы­рял друг на дру­га ог­ром­ные льди­ны, кро­шил, ло­мал их. Шум сто­ял та­кой, что в по­сёл­ке слыш­но бы­ло.

Мы про­жи­ли на ост­ро­ве Вран­ге­ля, или если го­во­рить, как ро­ди­те­ли, «на Вран­ге­ля», не так уж и дол­го. По­том мы уеха­ли на се­вер Кам­чат­ки, и ост­ров Вран­ге­ля был вы­тес­нен из па­мя­ти но­вы­ми впе­чат­ле­ни­я­ми, стёрт, как на­бро­сок ка­ран­да­шом. Но этот ка­ран­даш, на­зо­вём его так, оста­вил на бу­ма­ге еле раз­ли­чи­мый след: кар­тин­ки, на­брос­ки, штри­хи.

На ост­ро­ве Вран­ге­ля я боль­ше ни­ког­да не бы­ла. Но «Со­мни­тель­ный», так на­звал его Ло­мо­но­сов, на­но­ся на по­ляр­ную кар­ту ост­ров се­вер­нее Чу­кот­ки, иног­да, да и на­пом­нит мне о се­бе. За­чем? Ка­кое де­ло ост­ро­ву до ме­ня?

Кар­тин­ки ост­ро­ва Вран­ге­ля хо­ро­шо ри­со­вать бе­лы­ми ка­ран­да­ша­ми, ко­то­рые я ку­пи­ла в Санкт-Пе­тер­бур­ге не­сколь­ко лет на­зад: за­мёр­з­ла на Не­вском в фев­ра­ле, за­шла по­греть­ся в ма­га­зин по­дар­ков. А там — сре­ди от­кры­то­чек, ко­ро­бо­чек, бан­ти­ков — на­бор ка­ран­да­шей, трид­цать штук, всё бе­лые. Бе­лым ка­ран­да­шом с еле за­мет­ны­ми вкрап­ле­ни­я­ми си­ре­не­во­го хо­ро­шо ри­со­вать снег в фев­ра­ле. А бе­лым с чуть-чуть ма­ли­но­вым — кон­тур пу­ши­с­тых по­чек на кар­ли­ко­вой иве. Бе­лым с си­ним — ог­ром­ные об­лом­ки льда, то­ро­сы воз­ле бе­ре­га. Зи­мой оке­ан и ост­ров за­сы­па­ло сне­гом, не от­ли­чишь, и то­ро­сы бы­ли гра­ни­цей меж­ду су­шей и во­дой. Бе­лым с крош­ка­ми жёл­то­го и крас­но­го — крае­шек солн­ца на сты­ке льда, сне­га и не­ба.

Но пусть бу­дут под ру­кой и цвет­ные ка­ран­да­ши.



Пер­вая кар­тин­ка — во­все не та, как мы при­еха­ли на Вран­ге­ля, или где мы ста­ли жить, не пом­ню та­кие под­роб­нос­ти. Но об­ры­вок, кло­чок ви­жу так, буд­то я и сей­час там: ле­жу на спи­не и смот­рю на не­бо, оно ог­ром­ное и очень близ­ко. Во­круг ме­ня — боль­шие снеж­ные бо­ка, на­вер­ное, суг­роб. Во­круг снег, на­вер­ху не­бо, ря­дом ни­ко­го, но мне не страш­но, мне мяг­ко и теп­ло, буд­то в ко­лы­бе­ли.



— Не знаю, от­ку­да ты это взя­ла? — удив­ля­лась ма­ма, ког­да я ей рас­ска­зы­ва­ла о не­бе и суг­ро­бе. — Ост­ров Вран­ге­ля — в честь мо­реп­ла­ва­те­ля. А чук­чи на­зы­ва­ли ост­ров Ум­ки­лит, ум­ка — это бе­лый мед­ведь, ещё муль­тик про мед­ве­жон­ка Ум­ку был. Муль­тик ми­лый, а в жиз­ни... Во­круг по­сёл­ка бе­лые мед­ве­ди хо­ди­ли, ты бы­ла ма­лень­кой, я на ули­це ни­ког­да не остав­ля­ла те­бя од­ну. Лю­тый мо­роз, снег, а ты ле­жишь в суг­ро­бе? Мо­жет, при­сни­лось?



Если при­сни­лось, как быть тог­да с дру­гой кар­тин­кой, ко­то­рая про­ти­во­ре­чит (а мо­жет, и нет) снеж­но-не­бес­ной? Тут нуж­ны цвет­ные ка­ран­да­ши.

Мне ма­ло лет, я стою на кош­ме, во­круг ры­жая тра­ва. Кош­ма ле­жит поч­ти на вер­ши­не хол­ма, и мне вид­ны го­ры во­круг, тра­ва, ко­то­рая ко­лы­шет­ся вни­зу, вол­на­ми спус­ка­ясь к ча­ше озе­ра. Но­ги ус­та­ют, я шле­па­юсь на кош­му, опять встаю. Взрос­лых ря­дом нет, на­вер­ное, они вни­зу, там, где озе­ро. Но это да­ле­ко, а мой мир — ме­тёл­ки тра­вы воз­ле мо­ей го­ло­вы, и кош­ма с цвет­ны­ми кус­ка­ми ап­пли­ка­ции.



— От­ку­да ты зна­ешь, что ко­вер на­зы­ва­ют кош­мой? — за­ин­те­ре­со­вал­ся отец.

Я по­жа­ла пле­ча­ми. Ма­ма и тут не со­гла­си­лась:

— При­по­ми­наю цве­та­с­тый ков­рик, но кош­мой его не на­зо­вёшь. Да и в тунд­ру на Вран­ге­ля мы хо­ди­ли ле­том па­ру раз... Фан­та­зии все это, или же в тво­ей эн­цик­ло­пе­дии кар­ти­нок на­смот­ре­лась, Во­ло­дя...



Единст­вен­ная бы­то­вая под­роб­ность, ко­то­рую я пом­ни­ла про Вран­ге­ля — боль­шая жар­кая ком­на­та, ку­да мы за­шли с ма­мой. У вхо­да — ко­роб с гряз­ны­ми тряп­ка­ми.

«Это не тряп­ки, это пес­цы, — го­во­рит ма­ма, — их чис­тят в ба­ра­ба­нах». Она по­ка­зы­ва­ет на жен­щин, ко­то­рые кру­тят боль­шие фа­нер­ные ба­ра­ба­ны. Те та­рах­тят, скри­пят, в ще­ли из ба­ра­ба­нов ле­тит му­сор... Жен­щи­нам жар­ко, они пот­ные. Ма­ма что-то го­во­рит од­ной из них, та ки­ва­ет, и мы вы­хо­дим на мо­роз, све­жий воз­дух, ти­ши­ну.



— Мы с то­бой тог­да на от­кат­ку за­хо­ди­ли, — эту кар­тин­ку ма­ма одоб­ри­ла. — На­вер­ное, я от­пра­ши­ва­лась у на­чаль­ни­цы. Это бы­ла моя ра­бо­та, она так и на­зы­ва­лась — «от­кат­ка». Во­ло­дю тог­да на Вран­ге­ля на­пра­ви­ли слу­жить. А мы с ним по­еха­ли. Ра­бо­ту я смог­ла най­ти толь­ко на от­кат­ке. Бы­ло там со­всем не­боль­шое про­из­водст­во — чис­ти­ли шкур­ки пес­цов, ко­то­рые сда­ва­ли мест­ные охот­ни­ки.



По­че­му ма­ма от­да­ла ме­ня в дет­сад, а са­ма по­шла ра­бо­тать на от­кат­ку, я у неё не спра­ши­ва­ла. Офи­цер­ской зар­пла­ты от­ца с се­вер­ны­ми над­бав­ка­ми, да еще пай­ком и про­чи­ми льго­та­ми для офи­це­ров, на­шей семье точ­но бы хва­ти­ло на жизнь. Но тог­да бы­ло так при­ня­то — де­ти в сад, жен­щи­на — на ра­бо­ту.



— Охот­ни­ки их при­но­си­ли де­сят­ка­ми: пес­цы гряз­ные, а за­пах ка­кой! Они ведь и па­даль едят, и за бе­лы­ми мед­ве­дя­ми до­еда­ют.

Мы пес­цо­вые шкур­ки чис­ти­ли в ба­ра­ба­нах, вмес­те с опил­ка­ми и авиа­ци­он­ным бен­зи­ном... По­ку­пать их част­ным ли­цам бы­ло не­льзя, но мне уда­лось до­го­во­рить­ся... ты пом­нишь, у нас бы­ли?



Их, этих пес­цо­вых шку­рок, у нас бы­ло две: лег­чай­шие, воз­душ­ные, мне да­же ка­за­лось, что от них ис­хо­дит аро­мат ду­хов. Ма­ма все со­би­ра­лась, но так и не сши­ла из них шап­ку и во­рот­ник, из­ред­ка от­кры­ва­ла че­мо­дан, до­ста­ва­ла — и ког­да она взма­хи­ва­ла в воз­ду­хе сна­ча­ла од­ним, а по­том и дру­гим пес­цом, я жда­ла, что воз­дух за­ис­крит­ся сне­жин­ка­ми.



Ах, нет, ещё од­на бы­то­вая кар­тин­ка, на­ри­со­вать её оран­же­вым ка­ран­да­шом те­перь мо­жет лю­бой дет­са­до­вец, по­то­му что ман­да­ри­ны пе­ре­ста­ли быть ред­костью да­же на Край­нем Се­ве­ре. Но тог­да, на Вран­ге­ля, они бы­ли чем-то не­ви­дан­ным и не­ве­до­мым.

Вы­со­чен­ный дядь­ка в фор­ме при­са­жи­ва­ет­ся на кор­точ­ки и да­ёт мне не­боль­шое круг­лое и оран­же­вое. Это оран­же­вое ме­ня не осо­бен­но-то и вол­ну­ет, я рас­смат­ри­ваю по­го­ны и со зна­ни­ем де­ла объ­яв­ляю:

— Стар­ший лей­те­нант!

— Лей­те­нант, лей­те­нант, — со­гла­ша­ет­ся он. — Смот­ри, это ман­да­рин! Да­вай я его те­бе по­чи­щу!

И тут мне в нос — ман­да­ри­но­вый за­пах.

Я за­бы­ваю про по­го­ны, смот­рю толь­ко на ман­да­рин — за­пах! Ка­кой за­пах! Это нас, ма­лы­шей из мест­но­го дет­са­да, при­вез­ли в во­ин­скую часть на но­во­год­ний празд­ник, да еще по­за­бо­ти­лись за­ка­зать с ма­те­ри­ка по­дар­ки — кон­фе­ты и ман­да­ри­ны, ко­то­рые я до это­го не ви­де­ла.



А тут нуж­ны бе­лый ка­ран­даш с си­ре­не­вым от­тен­ком, жёл­тый ка­ран­даш и оран­же­вый.

Дет­ский сад на ост­ро­ве Вран­ге­ля: нас, штук пять де­тей, оде­ли, за­ку­та­ли в шерс­тя­ные плат­ки, вы­ве­ли на ули­цу, по­ста­ви­ли в за­тиш­ке воз­ле суг­ро­бов, что­бы ве­тер нас не про­ду­вал, и ве­ле­ли смот­реть ку­да-то да­ле­ко, ку­да вос­пи­та­тель­ни­ца мах­ну­ла ру­кой. По­том вы­шли ещё взрос­лые, на­вер­ное, ня­неч­ки и по­вар, все смот­ре­ли и жда­ли. На­ко­нец, на сты­ке льда и не­ба по­явил­ся ку­со­чек ман­да­ри­на. По­явил­ся и тут же ис­чез.

— Солн­це, солн­це! Ско­ро по­ляр­ная ночь за­кон­чит­ся! — об­ра­до­ва­лись взрос­лые, и при­ня­лись транс­пор­ти­ро­вать нас об­рат­но в дет­сад.



На этом мои кар­тин­ки ост­ро­ва Вран­ге­ля за­кон­чи­лись.

Но сам ост­ров на­по­ми­нал о се­бе с за­вид­ным упор­ст­вом.

Че­рез два-три го­да мах­нул пес­цо­вым хвос­том на Кам­чат­ке. Па­пин друг по­ссо­рил­ся со сво­ей мо­ло­дой же­ной, не мог по­ми­рить­ся, и так стра­дал, что па­пе при­шла в го­ло­ву ге­ни­аль­ная идея — друг дол­жен сде­лать по­да­рок, и не прос­то по­да­рок, а та­кой, что­бы при ви­де это­го по­дар­ка у кра­са­ви­цы дух пе­ре­хва­ти­ло, и она бы обо­мле­ла и прос­ти­ла. По­дар­ком ста­ла од­на из двух шку­рок пес­ца.



Так ма­ма оста­лась без шап­ки. Вто­рую шкур­ку для во­рот­ни­ка она про­да­ла уже пос­ле ги­бе­ли от­ца, «что­бы со­брать ме­ня в шко­лу». Как я кри­ча­ла на неё, ког­да узна­ла об этом: «Мне не нуж­но всё это! Не нуж­но! И шко­ла мне не нуж­на! Мне не нуж­но всё это, луч­ше был бы жив па­па!»

И да­же ки­ну­ла но­вое паль­то на пол, что­бы топ­тать его, а паль­то бы­ло кра­си­вое, свет­ло-го­лу­бое, с круг­лым во­рот­ни­ком... Но по­смот­ре­ла на пла­чу­щую ма­му, и са­ма за­ры­да­ла — на крыль­це, ког­да вы­ско­чи­ла из до­ма.

До сих пор стыд­но за ма­ми­ны слёзы, до сих пор прос­тить се­бе не мо­гу — как мог­ла кри­чать та­кое, хлоп­нуть дверью, ви­де­ла ведь, что она пла­чет? Что сде­лать, что­бы она услы­ша­ла ме­ня, по­ня­ла и прос­ти­ла — там, где её ду­ша сей­час?



Ост­ров Вран­ге­ля на­пом­нил о се­бе и в Моск­ве, ког­да ме­ня, сту­дент­ку, при­гла­сил на фо­то­выс­тав­ку мой ма­нер­ный воз­ды­ха­тель, бу­ду­щий ак­тер. Он счи­тал ме­ня утон­чен­ной на­ту­рой, к то­му же я тог­да увле­ка­лась япон­ской по­э­зи­ей.

Я веж­ли­во раз­гля­ды­ва­ла фо­то­гра­фии с ли­ца­ми и пей­за­жа­ми, по­ка не на­ткну­лась на бе­ло-се­реб­ри­с­тый пу­ши­с­тый хвост (хвост был в цент­ре фо­то­гра­фии, за ним вид­не­лись уши пес­ца).

— Не­удач­ный ра­курс, — мой воз­ды­ха­тель по­пы­тал­ся об­ра­тить моё вни­ма­ние на пей­заж ря­дом: ягель, яго­ды брус­ни­ки, ке­д­рач. Са­мый обыч­ный пей­заж для де­воч­ки, вы­рос­шей на се­ве­ре Кам­чат­ки.

— Удач­ный! Пе­сец бе­лый, а зна­чит, зи­ма...

— Бе­лый, то­же мне не­ви­даль!

— Он не прос­то бе­лый, это го­лу­бой пе­сец, мех у не­го бе­лый с го­лу­бым, се­реб­ря­ным, да­же пе­соч­ным или ко­фей­ным от­тен­ком. Он го­лу­бой, ког­да чи­с­тый, вы­ва­лял­ся в сне­гу. Пе­сец охо­тит­ся на лем­мин­гов, а зи­мой по­про­буй их пой­мать. Вот он и ищет вся­кую па­даль, ко­то­рую не до­ели бе­лые мед­ве­ди. А пос­ле па­да­ли го­лу­бой пе­сец гряз­ный и во­ня­ет.

— От­ку­да ты это зна­ешь?

Я за­пну­лась. Тут бы вздох­нуть, и пос­ле эф­фект­ной па­у­зы вспом­нить хок­ку Ба­сё о зи­ме, но я не уни­ма­лась:

— Что­бы по­чис­тить та­кую гряз­ную шкур­ку, нуж­ны опил­ки и авиа­ци­он­ный ке­ро­син...

— Не пой­му, ты го­во­ришь то как био­лог, то как охот­ник...

Я го­во­ри­ла, как доч­ка сво­ей ма­те­ри, ко­то­рая с ут­ра до ве­че­ра кру­ти­ла в ба­ра­ба­не в сме­си опи­лок и ке­ро­си­на шкур­ки пес­ца, кру­ти­ла и кру­ти­ла, а по­том от­кры­ва­ла ба­ра­бан — и до­ста­ва­ла бе­лос­неж­ный мех. Нуж­но ли го­во­рить, что наш ро­ман с бу­ду­щим ак­те­ром пос­ле этой фо­то­выс­тав­ки со­шел на нет?



Дол­гое вре­мя, уже пос­ле смер­ти ма­мы, я хра­ни­ла её тет­ра­доч­ку, ку­да она за­пи­сы­ва­ла ку­ли­нар­ные ре­цеп­ты, а еще — име­на и фа­ми­лии всех, с кем бы­ла зна­ко­ма. Бы­ла там и стра­нич­ка с по­мет­кой «Ост­ров Вран­ге­ля», где бы­ли за­пи­са­ны «для па­мя­ти» име­на и фа­ми­лии жи­те­лей Вран­ге­ля, зна­ко­мых и со­слу­жив­цев. Хра­ни­ла-хра­ни­ла, да не со­хра­ни­ла, я по­те­ря­ла её в пе­ре­ст­ро­еч­ной Моск­ве, тог­да не­бреж­ной к та­ким сан­ти­мен­там.



А эн­цик­ло­пе­дия от­ца у ме­ня до сих пор. Па­па во­зил ее по­всю­ду, лю­бил пе­ре­чи­ты­вать и на­хо­дить вос­хи­ти­тель­ные фак­ты:

— На­дя, ты пред­став­ля­ешь, сло­ны то­же бы­ва­ют лев­ша­ми и прав­ша­ми!

— Не­уже­ли?

— Сей­час я те­бе про­чи­таю: «это лег­ко опре­де­лить. Нуж­но по­смот­реть на бив­ни, тот би­вень, ко­то­рым ча­ще все­го поль­зу­ет­ся слон, го­раз­до ко­ро­че!»

— Во­ло­дя, по­чисть луч­ше ры­бу!

— Сей­час, сей­час! — и, раз­де­лы­вая ло­со­ся, па­па рас­ска­зы­вал уже мне, най­дя бла­го­дар­ную слу­ша­тель­ни­цу:

— Си­ла сло­новь­е­го хо­бо­та ко­лос­саль­на. Слон сво­бод­но под­ни­ма­ет им брев­но и не­сёт сквозь джун­гли. Ироч­ка, ты толь­ко по­ду­май, гро­мад­ное брев­но!



Я бы­ла хо­ро­шим слу­ша­те­лем сво­е­го от­ца, под­дер­жи­ва­ла и раз­де­ля­ла его эн­цик­ло­пе­ди­чес­кие вос­тор­ги. От па­пы я за­ра­зи­лась же­ла­ни­ем узнать что-то не­обыч­ное, вос­хи­ти­тель­ное и... бес­по­лез­ное.



У от­ца бы­ло еще од­но увле­че­ние — ре­бу­сы.

— Что это? Смот­ри! — и па­па ри­су­ет ме­сяц c за­зуб­ри­на­ми, ухо и бук­ву.

— Во­ло­дя, Ироч­ка не зна­ет бук­вы!

— Это бук­ва «в».

— От­ку­да она зна­ет, что ты на­ри­со­вал серп? По­ду­май, где она мог­ла уви­деть серп по­сре­ди веч­ной мер­з­ло­ты?

— Под­ска­зы­ваю: это серп, ухо и бук­ва «в». Что вмес­те по­лу­ча­ет­ся?

— Во­ло­дя, Ироч­ка не бы­ла в Сер­пу­хо­ве!

— Да-а, в Сер­пу­хо­ве не бы­ла... Бу­дет ещё! За­то на­ша дочь бы­ла на ост­ро­ве Вран­ге­ля! А если сде­лать ре­бус из Вран­ге­ля? Это лег­ко! Смот­ри: бук­ва «в», по­том по­го­ны, что зна­чит — ранг, — и на­ри­со­вать ель.



Со­чи­нял ре­бу­сы и ри­со­вал кар­тин­ки к ним ка­ран­да­шом. Руч­ки он не лю­бил, да­же пись­ма пи­сал про­с­тым ка­ран­да­шом или хи­ми­чес­ким, ко­то­рый тог­да был в оби­хо­де в на­шем до­ме. С ви­ду со­вер­шен­но обыч­ный, остав­ляв­ший се­реб­рис­то-се­рые штри­хи. Но если лиз­нуть его язы­ком, хи­ми­чес­кий ка­ран­даш ри­со­вал си­ним, фи­о­ле­то­вым, го­лу­бым. Язык пос­ле не­го был си­ний, ма­ма го­во­ри­ла, что это от­ра­ва, сплош­ная хи­мия. Но са­ма слю­ня­ви­ла ка­ран­даш, ког­да об­ши­ва­ла по­сыл­ку тряп­кой и пи­са­ла на ней ад­рес.

Хи­ми­чес­кий ка­ран­даш тог­да был мо­им глав­ным чу­дом. Я лю­би­ла на­брать в ба­ноч­ку во­ды и по­ста­вить ту­да ка­ран­даш, а по­том рас­смат­ри­вать фи­о­ле­то­во-го­лу­бые вих­ри. И еще лю­би­ла на­пи­сать, на­ри­со­вать что-то, а по­том про­вес­ти мок­рым паль­цем — и всё на­ри­со­ван­ное ожи­ва­ло. Это бы­ло од­ним из мо­их глав­ных раз­вле­че­ний. Ма­ма смот­ре­ла и пе­чаль­но го­во­ри­ла:

— На­до по­про­сить тво­е­го де­да, что­бы он при­слал ме­до­вые крас­ки.

— Не­уже­ли в ма­га­зи­не нет ак­ва­рель­ных кра­сок? — удив­лял­ся отец.

— Во­ло­дя, ви­дел бы ты эти крас­ки! Шесть за­сох­ших кир­пи­чи­ков! А крас­ки долж­ны быть на­сто­я­щие, ме­до­вые.



На­сто­я­щие ак­ва­рель­ные крас­ки — те са­мые, с ме­до­вым за­па­хом, по­яви­лись у ме­ня поз­же, лет в шесть. Пах­ли они изу­ми­тель­но, я их да­же ли­за­ла, осо­бен­но мне по­нра­ви­лась виш­не­вая — она на­по­ми­на­ла ва­ренье.



Но крас­ки — это уже кам­чат­ские кар­тин­ки, се­вер Кам­чат­ки. Па­па тог­да уже не слу­жил, как го­во­ри­ла ма­ма, «от­слу­жил свое, хва­тит», ра­бо­тал на вез­де­хо­де, ко­то­рый ез­дил на при­иск. И сло­во это «вез­де-ход» мне ужас­но нра­ви­лось.

А сло­во при­иск дол­го бы­ло для ме­ня ужас­ным: па­па раз­бил­ся на вер­то­ле­те, ког­да воз­вра­щал­ся с при­ис­ка.

Ма­ма пе­ре­жи­ла его на пол­то­ра де­сят­ка лет, умер­ла от ра­ка за не­сколь­ко страш­ных ме­ся­цев, не по­мог­ли ни мос­ков­ские вра­чи, ни ле­кар­ст­ва, ко­то­рые мне при­во­зи­ла моя од­но­кур­с­ни­ца, у ко­то­рой отец был дип­ло­ма­том.



На этом ост­ров Вран­ге­ля в мо­ей са­мос­то­я­тель­ной жиз­ни не за­кон­чил­ся. Нын­че, ког­да я про­жи­ла не­сколь­ко жиз­ней, и за­быть-за­бы­ла и про оран­же­вый ман­да­рин, и про ман­да­ри­но­вое солн­це, и про хвост го­лу­бо­го пес­ца, вдруг об­на­ру­жи­лось, что мне на­до ле­теть на Кам­чат­ку.

И вот они — би­ле­ты на са­мо­лет, и дол­гий пе­ре­лет, и Кам­чат­ка, и по­езд­ка за­вер­ша­лась в рес­то­ра­не: ик­ра, коп­чё­ный пал­тус, со­лё­ный па­по­рот­ник и стей­ки неж­ней­шей нер­ки.

Ку­рить вы­хо­ди­ли на ули­цу — в зим­нюю ночь, в ко­то­рой бы­ли вид­ны ог­ни ко­раб­лей в Ава­чин­ской бух­те и тем­ный си­лу­эт Ни­коль­ской соп­ки. Да­мы в ве­чер­них плать­ях пря­та­ли свои спи­ны и пле­чи под пид­жа­ка­ми га­лант­ных ка­ва­ле­ров. А ка­ва­ле­ры тра­ви­ли бай­ки дли­ной с си­га­рет­ный пе­ре­кур, к ко­то­рым я не при­слу­ши­ва­лась, по­ка не про­зву­ча­ло «Вран­гель».

«Да я вас ку­да угод­но, хоть на ост­ров Вран­ге­ля, — ба­сил один из ку­рив­ших в гал­сту­ке и бе­лой ру­баш­ке, — пред­ставь­те, спус­ка­е­тесь по тра­пу, а там Се­вер­ный Ле­до­ви­тый оке­ан, то­ро­сы, по­ляр­ная ночь...»



Мы за­шли в фойе, за­зы­вав­ше­му к оке­а­ну и то­ро­сам вер­ну­ли пид­жак, это был ки­тель, и звез­ды на его по­го­нах под­тверж­да­ли — мо­жет, мо­жет, в его влас­ти и на ост­ров Вран­ге­ля от­пра­вить, и трап спус­тить в то­ро­сы и по­ляр­ную ночь...

То, что пе­ре­до мной не­весть от­ку­да сверк­нул ко­ме­той, ра­ке­той, фальш­фей­е­ром ост­ров Вран­ге­ля, на­столь­ко оша­ра­ши­ло ме­ня, что я за­бы­ла про нер­ку и коп­чё­ный пал­тус, и жда­ла оче­ред­ной пе­ре­кур.

— Ку­да при­ка­же­те! — услы­ша­ла я в от­вет, ког­да за­го­во­ри­ла про ост­ров.



Но тут мой ви­за­ви ик­нул, по­ве­сил го­ло­ву, и ста­ло яс­но, что он пьян, и пьян уже дав­но, и по­ра звать его во­ди­те­ля...

А мне зав­тра ут­ром ехать в аэро­порт и ле­теть в Моск­ву.



И ког­да я ле­те­ла, дол­го ле­те­ла че­рез весь се­вер: Охот­ское мо­ре, за­лив Ше­ли­хо­ва, Пе­век... на­вер­ное, там вни­зу, был и ост­ров Вран­ге­ля, — я вспо­ми­на­ла те не­сколь­ко се­кунд в де­кабрьс­кой но­чи, ог­ни ко­раб­лей в Ава­чин­ской бух­те, тем­ный си­лу­эт Ни­коль­ской соп­ки, ког­да по­ве­ри­ла — все воз­мож­но, и чу­дес­ная си­ла сей­час пе­ре­не­сет ме­ня в айс­бер­ги и по­ляр­ную ночь... А я в платье и в туф­лях, а во­круг ле­дя­ная зи­ма и по­ляр­ная ночь. И мельк­ну­ло опять — хвост пес­ца, я ле­жу и смот­рю на не­бо, по­до мной мяг­кая кош­ма... Я на­шла всё, ре­ши­ла, буд­то ре­бус. Кро­ме кош­мы.



Да и она от­га­да­лась не­дав­но, буд­то кто-то про­вел мок­рым паль­цем по бу­ма­ге, и стал ви­ден ста­рый, вы­цвет­ший ри­су­нок, ко­то­рый ина­че бы­ло и не раз­гля­деть.

Тра­ва, я ле­жу на кош­ме. Гор не вид­но — они в гу­с­тых об­ла­ках. Ка­жет­ся, про­тя­ни ру­ку, и она уй­дет в об­ла­ко.

Уди­вить­ся бы, но не удив­ля­юсь — мес­то для ме­ня зна­ко­мое, я бы­ла уже здесь.

Са­жусь на кош­му и ви­жу: вни­зу, у озе­ра, си­дят ма­ма и па­па.

Я бе­гу к ним, бе­гу бес­ко­неч­но дол­го, бро­са­юсь к от­цу:

— Вы жи­вы? Па­па! Ма­ма!

Ма­ма гла­дит ме­ня по го­ло­ве и улы­ба­ет­ся. Они за­ня­ты бе­се­дой, на­ко­нец, отец об­ра­ща­ет на ме­ня вни­ма­ние.

— Па­па, па­па, ска­жи, ты жи­вой? Ты не умер?

Он смот­рит на ме­ня и то­же улы­ба­ет­ся.

Я бы­ла уже здесь, на ост­ро­ве-об­ла­ке, Со­мни­тель­ном и да­ле­ком. И еще бу­ду.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru