Отдел прозы

Валерия Нарбикова

Инициалы

продолжение, начало в № 3, 4
V

 


— А брить­ся не бу­дешь? — спро­си­ла Ур­на.

— Мо­гу, — от­ве­тил Бр.

— Но не бу­дешь.

— Если хо­чешь, по­бре­юсь.

— Мне все рав­но, — Ур­на от­хлеб­ну­ла из чаш­ки ко­фе и про­тя­ну­ла ее Бр.

— Пей, пей, я не бу­ду, — ска­зал он.

— По­че­му, у нас же об­щая чаш­ка.

— По­том.

— По­том я все вы­пью.

— И хо­ро­шо, что вы­пьешь.

— А во­об­ще в том, что ты ме­ня сю­да за­вез, что-то есть, — ска­за­ла Ур­на, — я не очень на те­бя сер­жусь. Ты па­у­ти­ну по­тро­гай; на­роч­но не сни­ма­ешь?

— И па­у­ков нет, от­ку­да она, — ска­зал Бр.

— Па­у­ки есть, и я их ви­де­ла, и не од­но­го, и не двух, и не трех.

— И не трех?

— И не трех.

Бр взял Ур­ну за ру­ку и стал во­дить по ее ла­до­ни паль­цем: со­ро­ка-бе­ло­бо­ка ка­шу ва­ри­ла, де­ток кор­ми­ла, это­му да­ла, это­му да­ла...

— А это­му не да­ла, — Ур­на увер­ну­лась от Бр, и он остал­ся с но­сом. Пос­ле обид­но­го про­ма­ха он ска­зал:

— Все-та­ки ты жи­ла рань­ше так се­бе.

— По­че­му, я хо­ро­шо жи­ла, — ска­за­ла она. — Мы про­сы­па­лись с Со­кра днем, ча­са так в два, в три, пи­ли креп­кий чай, ви­но мы днем очень ред­ко пи­ли, не хо­те­лось. По­том я ва­ри­ла щи, зна­ешь, что это та­кое?

— Ну, что?

— Они со­сто­ят из мно­жест­ва ком­по­нен­тов, но име­ют один об­щий ко­рень, на­при­мер, пет­руш­ки, я как-ни­будь сва­рю, по­про­бу­ешь. Я ва­ри­ла в ско­ро­вар­ке; это каст­рю­ля, ко­то­рая ши­пит и каж­дую се­кун­ду го­то­ва уле­теть. По­том мы раз­го­ва­ри­ва­ли, или чи­та­ли, или ва­ля­лись — ког­да как. Ночью при­хо­ди­ли чи­та­те­ли. Со­кра спус­кал­ся к ним, а я ухо­ди­ла гу­лять.

— И что, пря­мо на за­бо­рах, на сте­нах до­мов ви­сят кар­ти­ны?

— Нет, с че­го ты взял, ни­ка­ких кар­тин. Объ­яв­ле­ния, вся­кие не­хо­ро­шие сло­ва или прос­то та­ра­бар­щи­на.

— Пом­нишь, мы за­хо­ди­ли в ма­га­зин, там у окон сто­я­ли лю­ди и ды­ша­ли, — ска­зал Бр.

— По­че­му это ды­ша­ли? — уди­ви­лась Ур­на.

— Да, они очень тя­же­ло ды­ша­ли.

— А, это они от­ды­ха­ли, — ска­за­ла она.

— Ур­на, а ведь я те­бя ста­щил.

— Вер­нешь, на­де­юсь, — ска­за­ла она с улыб­кой.

— И в ва­шем мет­ро раз­ре­ша­ют ез­дить мед­ве­дям? — все не уни­мал­ся Бр.

— Раз­ре­ша­ют.

— И они де­ла­ют пря­мо в брю­ки?

— По пьян­ке у них слу­ча­ет­ся. Иног­да Со­кра ле­жал по­верх про­с­ты­ни, — не спе­ша рас­ска­зы­ва­ла Ур­на, — и улы­бал­ся. Тог­да об­на­жа­лись ред­кие, как у па­пы, зу­бы. И я спра­ши­ва­ла: по­че­му ты улы­ба­ешь­ся? А он, улы­ба­ясь, отве­чал: «А я не улы­ба­юсь».

— И под про­с­ты­ней! — крик­нул Бр.

— И под про­с­ты­ней, — про­дол­жа­ла спо­кой­но Ур­на, — ча­ще все­го ни­че­го не про­ис­хо­ди­ло. Как на том све­те, мы раз­гля­ды­ва­ли друг дру­га и про­ве­ря­ли ро­дин­ки на ко­же. Мы под­ты­ка­ли про­с­ты­ню так, что днев­ной свет ни от­ку­да не про­би­вал­ся, и тог­да на­сту­пал ис­кус­ст­вен­ный пя­ти­ча­со­вой рас­свет.

По­сте­пен­но цер­ковь на­пол­ни­лась солн­цем, и внут­ри лам­почек ста­ли вос­кли­ца­тель­но ще­ко­тать воль­фра­мо­вые ске­ле­ты внут­ри пус­тень­ких ку­коль­ных го­лов.

— Не на­до, не на­до, пусть, — оста­но­ви­ла Ур­на Бр, ког­да тот хо­тел за­ле­пить ок­но боль­шим пид­жа­ком, — я хо­чу все рас­смот­реть, а ты по­ка­зы­вай. — Она на­пра­ви­лась к мо­лоч­ной бу­тыл­ке и по­ста­ви­ла воз­ле нее де­ше­вую свеч­ку.

— Вот так мы жи­вем, — ска­зал Бр и охло­пал се­бя ру­ка­ми, и тут же по­пал в собст­вен­ное пыль­ное си­я­ние.

— У те­бя си­я­ние над го­ло­вой, — ска­за­ла Ур­на.

— Спа­си­бо, — от­ве­тил он, ста­ра­ясь не дви­гать­ся.

— Здесь ну­жен не та­кой от­вет, — ска­за­ла она.

Ос­мат­ри­вая цер­ковь, Ур­на пред­ло­жи­ла по­мыть по­лы, по­чис­тить ре­шет­ки на ок­нах, вы­ста­вить вто­рые ра­мы и вы­ко­вы­рять из ще­лей плохую ва­ту. «Как же все за­пу­ще­но, — пов­то­ря­ла она, — так жить не­при­ят­но». Бр хо­дил за ней по пя­там и лю­бо­вал­ся. По ее прось­бе он при­нес вед­ро с теп­лой во­дой и тряп­ку. Сел на стул в пер­вом ря­ду и стал на­блю­дать. Сна­ча­ла Ур­на бы­ла ве­се­лой. С за­су­чен­ны­ми ру­ка­ва­ми она пры­га­ла по по­лу и от­ти­ра­ла доски, под­пры­ги­вая вы­со­ко и плаш­мя при­зем­ля­ясь. Но как-то по не­ос­то­рож­нос­ти ее па­лец по­пал в рас­ще­ли­ну меж­ду до­сок, и те боль­но его при­ку­си­ли. Ур­на се­ла на пол и за­му­му­ка­ла. И опять на­ча­лось все сна­ча­ла, слов­но не бы­ло ни па­у­ти­ны, ни си­я­ния: «му-му-му, му-му-му, от­пус­ти, ку­да, не знаю, к ко­му, не знаю, толь­ко не здесь, тьфу, ка­кая га­дость, ну, и что, что чер­но­вик, ну, по­жа­луй­ста, ну, умо­ляю, ах, раз так!»

Бр кое-как по­до­брал грязь, ка­кую раз­ве­ла Ур­на на по­лу, на­бро­сил­ся на ок­но, на­орал на не­го и за­ткнул со­всем. А меж­ду тем она вы­мы­ла ру­ки, пе­ре­оде­лась в чи­с­тый плащ, и, про­ва­лись все про­па­дом, про­ва­ли­лась в крес­ло. По пис­ку бы­ло яс­но, что на сы­рость при­ле­тел ко­мар, все стих­ло, ти­ши­на цап­ну­ла, и уже че­рез се­кун­ду писк за­че­сал­ся. Без­об­раз­но рас­че­сы­вая вол­дырь, она на­ча­ла:

— Ви­дел ра­ка-от­шель­ни­ка? Отве­чай, ви­дел? Так вот, — об­лег­чен­но вздох­ну­ла она, — мы од­но­го та­ко­го пой­ма­ли с Со­кра. На бе­ре­гу он дол­го со­про­тив­лял­ся и не хо­тел вы­хо­дить из ра­куш­ки. Тог­да я по­ло­жи­ла ра­куш­ку на солн­це, его там при­пек­ло, и он вы­су­нул­ся. А толь­ко я хо­те­ла схва­тить — ныр­нул. Я его му­чи­ла страш­но дол­го. На­ко­нец, оду­рев от жа­ры, он по­те­рял осмот­ри­тель­ность, и я его вы­та­щи­ла за лап­ку. Ка­кой же это был урод! Из смыш­ле­но­го и юр­ко­го он пре­вра­тил­ся в бе­ре­мен­ную ко­зяв­ку, и та­кую не­по­во­рот­ли­вую, что, сколь­ко я ей ни по­мо­га­ла паль­цем или пру­ти­ком, она не мог­ла за­брать­ся в свою ра­куш­ку. От этой не­счаст­ной воз­ни ме­ня стош­ни­ло, сла­ва бо­гу, в кус­тах, ку­да я успе­ла от­бе­жать.

— Хо­ро­шо, — ска­зал Бр, укло­ня­ясь от от­ве­та, — я что-ни­будь при­ду­маю.
 


VI



— Ну, иди от­кры­вай, — ска­зал Бр.

— А кто там? — встре­во­жи­лась Ур­на.

— Ты же про­си­ла, что­бы я что-ни­будь при­ду­мал, — не­опре­де­лен­но от­ве­тил он.

— А по­че­му, собст­вен­но, я «иди от­кры­вай»?

— Ты же про­си­ла; мне-то ни­кто, кро­ме те­бя, не ну­жен.

— Ма­ло ли, кто там, — все еще не ре­ша­лась Ур­на.

— Вот и по­смот­ришь, — спо­кой­но ска­зал Бр.

— Вот и по­смот­рю, — она вста­ла и на­пра­ви­лась к две­ри.

То, что она уви­де­ла, страш­но ее рас­сме­ши­ло. «Ах, вот оно что, — пов­то­ря­ла и пя­ти­лась на­зад, — ну-ну». Вер­ну­лась и се­ла в крес­ло, вы­брав са­мую не­удоб­ную по­зу, ре­ши­ла во­об­ще ни­че­го не го­во­рить, си­деть и все: «мне-то ка­кое де­ло». Та­кую ре­ак­цию Бр то­же пред­ви­дел.

— Вы тут по­го­во­ри­те, а я по­ка, — он дви­нул­ся из ком­на­ты, — там по­стою.

За го­ри­зон­том не­бо бы­ло за­си­же­но са­мо­ле­та­ми, а по эту сто­ро­ну го­ри­зон­та си­де­ли две жен­щи­ны, и все, что они мог­ли ска­зать, бы­ло за­ра­нее из­вест­но. А по­это­му не сто­и­ло тя­нуть вре­мя. Ур­на это пер­вая за­ме­ти­ла и пер­вая ска­за­ла:

— Не бу­дем тя­нуть вре­мя.

— Вам нра­вят­ся его кни­ги, — жи­во от­клик­ну­лась та.

— Мне на­зы­ва­ли ва­ше имя, — ска­за­ла Ур­на, — очень кра­си­вое, толь­ко я за­бы­ла.

— Та­ма­ра Та­ра­кан.

— Да-да, те­перь вспом­ни­ла, — по­че­му-то об­ра­до­ва­лась Ур­на.

— Мне в од­ной кни­ге у не­го по­нра­ви­лось од­но мес­то, — ска­за­ла Та­ма­ра Та­ра­кан. — Си­дят двое: муж­чи­на и жен­щи­на, и там, зна­чит, так: ка­за­лось, она бы­ла со­зда­на пись­мен­но, а он — уст­но.

— Это не ин­те­рес­но, — ска­за­ла Ур­на, — я об этом боль­ше знаю, это обо мне.

— По­ни­ма­е­те, это не мо­жет быть ни о ком, ни о вас, ни обо мне, это об­раз, это са­мос­то­я­тель­ное яв­ле­ние, нет, не яв­ле­ние, а как же ска­зать, — она за­пу­та­лась и сму­ти­лась.

— Это обо мне, — упря­мо ска­за­ла Ур­на, — все его кни­ги обо мне.

А Ноч­ная биб­лио­те­ка — чер­но­вик.

Но со­бе­сед­ни­ца ее не слу­ша­ла, твер­ди­ла свое:

— Очень стран­ные диа­ло­ги, по­стро­е­ны по прин­ци­пу «де­фи­са», то есть сло­ва, в про­ш­лом или со­всем не родст­вен­ни­ки или во­да на ки­се­ле, со­еди­ня­ют­ся чер­точ­кой и ста­но­вят­ся вдруг са­мы­ми близ­ки­ми.

— Не по­ни­маю, — ска­за­ла Ур­на, по­то­му что не сле­ди­ла.

— Ну как же, пом­ни­те? — с пре­вос­ходст­вом на­ча­ла Та­ма­ра Та­ра­кан, по­то­му что она пом­ни­ла, а Ур­на — нет. — «А в чем ты ро­дил­ся? — а с кем ты ро­ди­лась, — это не мой во­прос, — и не мой».

— Все не то, — ска­за­ла Ур­на, — все не то. Вы, ко­неч­но, по­ни­ма­е­те, как на­пи­са­но, но не по­ни­ма­е­те, о чем. А речь идет о ле­те. И что­бы узнать, родст­вен­ны сло­ва или не родст­вен­ны, нуж­но вы­де­лить у них ко­рень, а ле­то са­мое под­хо­дя­щее вре­мя для это­го. Вот и все. От­сю­да и диа­ло­ги, и осталь­ное. На­при­мер, из все­го не­мец­ко­го сло­вар­но­го за­па­са для об­ра­ще­ния к лю­би­мо­му я бы вы­бра­ла: Der Einzige und seine Eigentum, а смысл этой фра­зы мне не ва­жен, по­то­му что, под­кле­и­вая Штир­не­ра, Со­кра глу­хо и со­вер­шен­но рав­но­душ­но про­чи­тал на­зва­ние, и, мо­жет, мне толь­ко по­ка­за­лось, но, мо­жет, и нет, но я от­ве­ти­ла: «И я те­бя то­же люб­лю», и он не уди­вил­ся, зна­чит, не по­ка­за­лось.

Рам­кой ак­ва­ре­ли слу­жи­ло си­денье для уни­та­за, не но­вое, но впол­не при­год­ное и для уни­та­за.

— Я об этом не по­ду­ма­ла, — ска­за­ла Та­ма­ра Та­ра­кан.

— Гля­дя на вас, мне все ка­жет­ся, что вам ду­ет в го­ло­ву, — ска­за­ла Ур­на.

— Я долж­на ак­ку­рат­но об­ра­щать­ся с го­ло­вой, мо­жет пе­ре­го­реть воль­фра­мо­вая нить.

— На вас тра­тят день­ги муж­чи­ны? — спро­си­ла Ур­на. — У вас кра­си­вая грудь.

— Ле­том? — раз­вол­но­ва­лась Та­ма­ра Та­ра­кан.

— Она у вас круг­лая круг­лый год?

— Ле­том! — уже ни­че­го не со­о­бра­жая, от­ве­ти­ла та.

— А я ду­ма­ла, круг­лый год, — ска­за­ла Ур­на.

— За­чем ты так? — ска­зал Бр, ког­да они с Ур­ной оста­лись вдво­ем.

— Все рав­но не­удач­но, и глав­ное, ни­че­го не ме­ня­ет.

— А я ду­мал, те­бе при­ят­но бу­дет по­го­во­рить.

— А мне вот не­при­ят­но, — от­ре­за­ла Ур­на.

— Ну что же, Ур­на, ты пра­ва, это ни­че­го не ме­ня­ет, и ты оста­нешь­ся здесь. Хо­чешь, рев­нуй ме­ня, хо­чешь, нет, но для рев­нос­ти она впол­не под­хо­дит, как те­бе ка­жет­ся?

— Что, те­бя к ней, — ухмыльну­лась Ур­на.

Бр по­до­шел к Ур­не и об­нял ее.

— Не на­до так го­во­рить, — ска­зал он, — се­год­ня — са­ни­тар­ный день и ули­цы пу­с­тын­ны, за­кры­ты ма­га­зи­ны, ни­че­го не про­да­ет­ся, и мож­но сво­бод­но гу­лять и чи­тать вы­вес­ки: са­ни­тар­ный день, са­ни­тар­ный день.

— Ну, что ты го­во­ришь! И тут еще эта, — Ур­на кив­ну­ла на ку­кол во­об­ще, — при­хо­дит. Все ме­ня раз­вле­ка­ешь?

— Нет, Ур­на, мы уже жи­вем, — ска­зал Бр.

Еще не­сколь­ко ча­сов под­ряд они си­де­ли и чис­ти­ли друг дру­га в пол­ном мол­ча­нии. По­том Ур­на по­кра­си­ла ног­ти.

— А что, раз­ве ме­ня не­льзя рев­но­вать? — ни с то­го, ни с се­го спро­сил Бр.

— Что ты за че­ло­век! — ска­за­ла она, за­быв, что он не че­ло­век, и ис­пу­га­лась ска­зан­но­го. Но Бр, ка­жет­ся, не при­дал это­му ни­ка­ко­го зна­че­ния, а толь­ко пе­ре­спро­сил:

— Зна­чит, нет?

— Кто-то, на­вер­ное, мо­жет, толь­ко не я, — от­ве­тил Ур­на.

— Не ты?

— Не я.

— Ка­жет­ся, по­нял, по­че­му! Ка­жет­ся, по­нял, — и он хо­тел ска­зать, что имен­но он по­нял.

— Не го­во­ри! — вскрик­ну­ла Ур­на.

— Нет, я ска­жу, — ска­зал он.

— Не го­во­ри, — взмо­ли­лась она, — я по­про­бую, но, мо­жет, не к ней? — по­про­си­ла умо­ля­ю­ще.

— Дру­гой у ме­ня нет, — ска­зал Бр.

В са­ни­тар­ный день они вы­шли позд­но. И на бли­жай­шем до­ме Ур­на про­чла смаз­ли­вое объ­яв­ле­ние, Кто-то ме­нял ком­на­ту во­сем­над­ца­ти с по­ло­ви­ной мет­ров в об­щей квар­ти­ре и да­же не на пер­вом эта­же, и не на по­след­нем. Ви­ди­мо, с со­лид­ной ван­ной. Сло­во «об­щая» ей осо­бен­но по­нра­ви­лось, она по­вер­ну­лась к Бр и ска­за­ла:

— Да­вай, да­вай ее по­лу­чим, по­ме­ня­ем, или как это де­ла­ет­ся.

Ей чем-то при­гля­ну­лась эта квар­ти­ра, вдо­воль на­пол­нен­ная людь­ми.

— Не­льзя, — спо­кой­но от­ве­тил он, — мне не­льзя, я дол­жен жить там, — и он по­ка­зал на цер­ковь.

— Ты бу­дешь счаст­лив со мной, — ле­пе­та­ла Ур­на, — я те­бе кля­нусь, в этой ком­на­те, в об­щей квар­ти­ре, сде­лай это. Я что-то при­по­ми­наю, ког­да-то та­кое уже бы­ло, я хо­чу пов­то­ре­ния.

— Нет, — по­ка­чал он го­ло­вой.

Она еще не­мно­го по­при­чи­та­ла и за­тих­ла.

А день был дейст­ви­тель­но чи­с­тый. Боль­ные де­ревья ак­ку­рат­но пе­ре­вя­за­ны. В до­ро­гих кра­си­вых опра­вах плы­ли об­ла­ка, и лу­жи име­ли пра­виль­ную фор­му. Ме­лан­хо­ли­чес­кая ко­ро­ва за­ела се­но че­ре­му­хой, и от нее за­пах­ло че­ре­му­хой, гла­за ус­та­ли и по­полз­ли на чет­ве­рень­ках.
 


VII

 


— Все очень прос­то, — ска­зал Бр, — все очень прос­то. Сна­ча­ла те­бя не бы­ло. Это прос­ти­тель­но. По­том я узнал, что ты есть. И ка­кая чушь, что ге­ро­и­ня долж­на быть с ге­ро­ем, а не с ав­то­ром, и я по­ду­мал, пусть луч­ше с ав­то­ром, то есть со мной, так да­же луч­ше, нет, ку­рить я не бу­ду, нет, не по­то­му что цер­ковь. А даль­ше, твой Со­кра, то есть мой ге­рой, ду­ма­ет, что ты с ним, и он прав. А ты со мной, на­лить те­бе? Ви­дишь, я не за­пи­сы­ваю «на­лить те­бе», а на са­мом де­ле к те­бе об­ра­ща­юсь, так на­лить? На­лью. И ге­рой ока­зал­ся в ду­ра­ках. Ты со мной. У нас с то­бой сви­да­ние. Ав­тор си­дит со сво­ей ге­ро­и­ней, это про­ис­хо­дит на са­мом де­ле, — от этой мыс­ли Бр со­вер­шен­но оду­рел, — ты толь­ко ни­ко­му не го­во­ри.

— Пья­ный ты еще ху­же, — отвер­ну­лась Ур­на.

— Ур­на, Ур­на, ты не то го­во­ришь! Это пер­вое сви­да­ние ав­то­ра с ге­ро­и­ней, я на­пил­ся, ко­неч­но, по-свин­ски, то есть вы­пил не­мно­го, я не дол­жен был... но ты моя ге­ро­и­ня, я твой ав­тор, а мы си­дим за­прос­то, и я мо­гу до те­бя до­тро­нуть­ся, Ур­на!

— От­стань же, — отвер­ну­лась рез­ко.

— Я не бу­ду, но я мо­гу. По­це­луй ме­ня са­ма!

— Нет.

— Я хо­чу, что­бы ты са­ма, Ур­на, не что­бы я на­пи­сал «по­це­ло­ва­ла», и гак бы и бы­ло, а что­бы ты са­ма.

— Ты по­лу­ча­ешь зар­пла­ту два ра­за в ме­сяц?

— Два. Пер­вый раз по ма­лень­ко­му, вто­рой — по боль­шо­му.

— Ты мне мог бы дать не­мно­го де­нег, взай­мы, ко­неч­но? — спро­си­ла Ур­на.

— Ко­неч­но. Ко­неч­но. Мне при­ят­но, моя же ге­ро­и­ня про­сит у ме­ня же день­ги, у ме­ня в го­ло­ве сей­час кон­церт для скрип­ки Мо­цар­та, иг­ра­ет ка­кой-то не­мец, ты слы­шишь его?

— Нет, не слы­шу. — Ур­на по­до­шла к сте­не и про­чи­та­ла сти­шок:

Ан­дрей Бе­лый ест ана­нас спе­лый,
Са­ша Чер­ный — гнилью мо­чен­ный, —

 

она не по­ня­ла и вер­ну­лась на мес­то.

— Ты про­чи­та­ла, — по­че­му-то вос­пря­нул Бр, — да, по-мо­е­му, кон­крет­ность здесь умест­нее: не прос­то бе­лый, а Ан­дрей Бе­лый, не прос­то чер­ный, а Са­ша Чер­ный. Но сей­час та­кая ми­ну­та, Ур­на! Мне нра­вит­ся пла­кат: «Ос­то­рож­но, вы­со­кое на­пря­же­ние, опас­но для жиз­ни!»

Бр от­ру­бил­ся и за­снул. Он спал гак, что из Пуш­ки­на не раз­бу­дишь.

Ур­на вос­поль­зо­ва­лась этим и по­зво­ни­ла Со­кра. И че­рез ми­ну­ту она уже с ним го­во­ри­ла, и че­рез пять ми­нут он уже был в мет­ро.

Он пе­ре­дох­нул на пус­том си­денье, по­ка не услы­шан: «Стан­ция Спор­тив­ная, сле­ду­ю­щая стан­ция Спор­тив­нее». Он вы­шел на той стан­ции, что бы­ла еще спор­тив­нее пре­ды­ду­щей, и ни­че­го но­во­го на ней не уви­дел. По ре­ке плы­ли щеп­ки и ко­зяв­ки Тан­га, кру­из ле­та­ли пти­цы.

По усе­чен­но­му мос­ту он пе­ре­шел на дру­гую сто­ро­ну.

За­ме­ча­тель­но си­де­ла Ур­на в ты­лу, на са­мой даль­ней ска­мей­ке, и слу­ша­ла од­но­го ублюд­ка. Со­кра по­смот­рел-по­смот­рел из­да­ле­ка, а по­том по­до­шел. Ря­дом на тра­ве си­де­ли чет­ве­ро, сре­ди них бы­ла де­воч­ка, пол­ный за­вал, они иг­ра­ли в бу­ты­лоч­ку и це­ло­ва­лись ма­лень­ки­ми пор­ци­я­ми.

Ур­на то­же ска­за­ла «здравст­вуй», и они об­ня­лись с Со­кра. Тот ублю­док су­нул­ся в ком­па­нию, на ска­мей­ке ста­ло со­всем сво­бод­но, и Со­кра раз­ва­лил­ся.

— Ты так дол­го не при­хо­ди­ла «по ко­ча­ну» или по­че­му-то дру­го­му? — спро­сил он.

— По ко­ча­ну, — от­ве­ти­ла она.

— По­нят­но, — ска­зал он, — и чем же вы с ним за­ни­ма­лись?

— А там не так пло­хо, — ска­за­ла Ур­на, — гряз­но, ко­неч­но, и все та­кое, нет книг, да­же нет во­до­про­во­да.

Со­кра рва­нул ее к се­бе и чок­нул о ска­мей­ку.

— Ты что, с ума со­шел! — вскрик­ну­ла Ур­на. Та де­воч­ка, что пол­ный за­вал, по­вер­ну­лась и по­гро­зи­ла им бу­тыл­кой. — Со­всем с ума со­шел, я с ним да­же не спа­ла. — И она по­тер­ла ушиб­лен­ное мес­то. — Боль­но ведь, мы спим в раз­ных ком­на­тах, если хо­чешь знать.

— Ур­на! — ска­зал Со­кра гром­ко, как ду­рак. — Ты с ним не спа­ла! Тут уже обер­ну­лась вся ком­па­ния.

— Ти­ше, — по­про­си­ла Ур­на, — ти­ше, ты.

— Ты что, из-за них? — уди­вил­ся он. — Ты их стес­ня­ешь­ся? По­до­шел к ком­па­нии, вы­дер­нул бу­тыл­ку и от­дал ее Ур­не.

— Это те­бе в по­да­рок, — ска­зал.

«А це­ло­вать­ся!» — мя­ук­нул ублю­док.

— Да­вай зай­дем к нам, хо­тя бы на ми­ну­ту, — по­про­сил Со­кра, — я так со­ску­чил­ся.

— Очень ма­ло вре­ме­ни, — ска­за­ла Ур­на, — мо­жет быть, здесь?

— Нет. не здесь.

Она са­ма по­це­ло­ва­ла его.

— Ме­ня кто-то ку­са­ет, — ска­за­ла Ур­на.

— Ко­ма­ры? — спро­сил Со­кра.

— Че­шет­ся вот здесь, — ска­за­ла Ур­на.

— Мо­жет, клоп? — пред­по­ло­жил Со­кра.

— И здесь че­шет­ся, — опять ска­за­ла Ур­на.

— Это ко­ма­ры, — уста­но­вил Со­кра.

— Ты что, боль­ше ни­ко­го не зна­ешь, толь­ко ко­ма­ров да кло­пов? — за­чем-то рас­сер­ди­лась Ур­на.

Со­кра не об­ра­тил вни­ма­ния и ска­зал:

— Ка­кой не­при­ят­ный сле­пок, — он по­ка­зал Ур­не на гип­со­вую го­ло­ву, вы­со­вы­ва­ю­щу­ю­ся из кус­тов.

— А кто это? — спро­си­ла Ур­на.

— Я пой­ду при­крою его чем-ни­будь — это Со­крат. — Со­кра на­крыл его сверху плат­ком, и тот стал по­хож на фо­то­гра­фа.

— Луч­ше его убрать, — ска­за­ла Ур­на, — а то как буд­то он нас фо­то­гра­фи­ру­ет.

— Пусть фо­то­гра­фи­ру­ет, — от­мах­нул­ся Со­кра.

Тыл был на­пол­нен слу­чай­ны­ми вен­да­ми, и да­же сто­я­ла рас­кла­душ­ка.

— Он пьет? — спро­сил Со­кра.

— Кто? — не по­ня­ла Ур­на.

— Ну, этот, бу­тыл­ка.

— Как ты его сме­ешь но на­зы­ва­ешь, — улыб­ну­лась Ур­на, — он не бу­тыл­ка, но он иног­да пьет. И ночью ме­ня ку­са­ли, — опять вспом­ни­ла Ур­на про ста­рое, — там сы­рость, в церк­ви, по­это­му ко­ма­ры. Ты спра­ши­вал, что мне сни­лось: ле­тит со зво­ном са­мо­лет, ку­са­ет и уле­та­ет, как ко­мар, а по­том ле­тит ко­мар, при­зем­ля­ет­ся, то­же ку­са­ет и уле­та­ет, как са­мо­лет. И так всю ночь. Там и са­мо­ле­ты то­же ле­та­ют, в той сто­ро­не аэро­дром.

— Ты ус­та­ла, — ска­зал Со­кра, — мо­жешь при­лечь.

— На рас­кла­душ­ку? — спро­си­ла Ур­на.

— А я с то­бой по­си­жу, — до­ба­вил он, — вдво­ем на ней тес­но.

— Хо­ро­шо, — по­слу­ша­лась Ур­на. Рас­пра­ви­ла плащ и лег­ла. — Не­уже­ли он ду­ма­ет, — вспом­ни­ла она о Бр, — что все это есть на са­мом де­ле: и тыл, и ска­мей­ка, и па­мят­ник, и рас­кла­душ­ка?

— Но ведь ты ле­жишь на рас­кла­душ­ке в ты­лу, а ря­дом ска­мей­ка и па­мят­ник, — ска­зал Со­кра.

— Все рав­но не ве­рит­ся, — ска­за­ла Ур­на.

— Я те­бя про­во­жу ту­да, — пред­ло­жил Со­кра.

— Нет, те­бе ту­да не на­до. Он бу­дет не­до­во­лен, мой ав­тор, — усмех­ну­лась она.

— Наш ав­тор, — за­ме­тил ей в тон Со­кра.

— Я и так на­дол­го ушла, — ска­за­ла Ур­на, — он вы­пил не­мно­го, его то­же мож­но по­нять, пер­вое сви­да­ние, он хо­тел по­тро­гать ме­ня, в чем-то там убе­дить­ся, но у не­го та­кие ма­лень­кие руч­ки.

— Не ду­май об этом, — ска­зан Со­кра, — я бу­ду при­хо­дить сю­да, в тыл, и ты при­хо­ди, ког­да смо­жешь.

— А что-ни­будь оста­лось в биб­лио­те­ке из мо­их ве­щей? — спро­си­ла Ур­на.

— Толь­ко од­но платье, — от­ве­тил Со­кра.

— Под ко­то­рым ни­че­го нет? — спро­си­ла Ур­на.

— Оно. — Это бы­ло платье, ко­то­рое Ур­на на­де­ва­ла на го­лое те­ло и по­это­му на­зы­ва­ла плать­ем, под ко­то­рым ни­че­го нет.

— А ведь так все жи­вут, — Ур­на по­смот­ре­ла на­ис­ко­сок, — все-все.

— Не мы од­ни?

— Не мы од­ни, — от­ве­ти­ла Ур­на.

— И они то­же? — по­ка­зал Со­кра на ком­па­нию, остав­шу­ю­ся без бу­тыл­ки.

— Точ­но так же. Их ав­тор жи­вет в блоч­ном до­ме, — ска­за­ла Ур­на.

— По­че­му ты так ду­ма­ешь? — за­сме­ял­ся Со­кра.

— А по­че­му бы и нет. Ну, все, по­ра ид­ти, я встаю.

— Вста­вай, — ска­зал он.

— А мо­жет, за од­ну ми­нут­ку? — са­ма пред­ло­жи­ла Ур­на.

За эту ми­нут­ку осо­бен­но мно­го вла­ги ско­пи­лось под ног­тя­ми, да так она и за­сох­ла там, об­ра­зо­вав по­до­бие ко­рыс­ти, ко­то­рая бы­ла из­вест­на Ур­не из сказ­ки о зо­ло­той рыб­ке (в ко­ры­те мно­го ль ко­рыс­ти?), то есть она ду­ма­ла, что мыль­ная пе­на пос­ле стир­ки и на­зы­ва­ет­ся ко­рыстью, что имен­но ее ста­ру­хе не хва­та­ло.

Ур­на, как ку­бик, прос­ту­чав каб­лу­ка­ми, по­до­шла к кро­ва­ти, где ле­жал Бр, и се­ла ря­дом.

— При­шла, — он ос­то­рож­но по­гла­дил ее по го­ло­ве.

— Я тут вы­хо­ди­ла, — на­ча­ла она врать.

— Я знаю, — он не дал ей до­го­во­рить, — я те­бе сей­час по­ка­жу реч­ку.

— Там до­ждь, — ска­за­ла Ур­на.

— Она мел­кая, — про­дол­жал Бр, — и в до­ждь осо­бен­но хо­ро­шо ло­вят­ся бу­тыл­ки из-под шам­пан­ско­го.

— Я там бы­ла, — ска­за­ла Ур­на.

— Там хо­лод­нее, чем здесь, и не ку­са­ют ко­ма­ры, по­то­му что от хо­ло­да у них не сто­ит, — по­шу­тил Бр.

— И зна­ешь, еще по­че­му я там бы­ла?

— То есть по ка­ким при­зна­кам?

— Ты ме­ня не слу­ша­ешь, — про­из­нес­ли они од­нов­ре­мен­но и, взяв­шись за чер­ное, за­га­да­ли счастье и ска­за­ли друг дру­гу, ког­да оно ис­пол­нит­ся. И двад­ца­то­го июня они хо­ди­ли вдоль и до­би­ли ту стаю ко­ма­ров, ко­то­рую не до­би­ли при Ва­тер­лоо, и длин­ны­ми пруть­я­ми, под­ра­жая Ват­то, ри­со­ва­ли на во­де жен­ские го­лов­ки, ко­то­рые зи­мой шли с мо­лот­ка, и ког­да за за­бо­ром в од­ной пес­не кон­чи­лись сло­ва, они до­ба­ви­ли свои, — Зря ты ме­ня вы­брал, не­смот­ря ни на что, — ска­за­ла она. Бр об­вел Ур­ну взгля­дом и вы­брал ее ру­ку.

— Ты по­том вер­нешь­ся в биб­лио­те­ку, — ска­зал он.

— Ког­да? Ког­да бу­ду стар­ше? — спро­си­ла она.

— Нет, еще поз­же, — от­ве­тил он.

— Ах вот ког­да, — до­га­да­лась она, — зна­чит, ког­да умру.

— Не бой­ся, — ска­зал Бр, — мы так мно­го зна­ем о том све­те: от­ра­же­ния, на­при­мер, что это уже не страш­но.

— Не­уже­ли толь­ко тог­да?

— Те­бе ка­жет­ся, что ты всег­да жи­ла в Ноч­ной биб­лио­те­ке, да? Я те­бя от­ту­да ста­щил, но я те­бя ту­да и вер­ну.

— Я, мо­жет быть, бу­ду те­бя лю­бить, — ска­за­ла Ур­на.

— Ко­неч­но, — от­ве­тил Бр.

— Я, мо­жет быть, бу­ду лю­бить толь­ко те­бя, — ска­за­ла Ур­на.

— Ко­неч­но, — ска­зал Бр.

— Ты го­во­ришь, на-ка, мой конь, ешь. Да? — спро­си­ла Ур­на.

— Да, — от­ве­тил он, — от­ку­да ты зна­ешь?

— Я же го­во­рю, что уже бы­ла у этой ре­ки. У те­бя в церк­ви на стек­ле так тон­ко на­ри­со­ва­но пе­ром или ног­тем, чем? Был ху­дож­ник Гис, он так ри­со­вал ка­ре­ты, — ска­за­ла Ур­на.

— Это не он на­ри­со­вал, — ска­зал Бр, — как-то са­мо со­бой. По-мо­е­му, там всег­да это бы­ло.

— У те­бя, на­вер­ное, нет пуп­ка, — ска­за­ла Ур­на, — я люб­лю, ког­да пуп­ки во­гну­тые, а не вы­пук­лые.

— По­жа­луй­ста, смот­ри, — Бр за­драл ру­баш­ку. Она по­ко­си­лась ту­да. Он сму­тил­ся ее взгля­да и опус­тил ру­баш­ку.

— У ме­ня та­кой, как я люб­лю, — ска­за­ла она, — мо­гу по­ка­зать.

— Не на­до, — оста­но­вил ее Бр, — и во­об­ще луч­ше вер­нуть­ся.

— И что мы там бу­дем де­лать? — спро­си­ла Ур­на.

— А ты са­ма ска­жи.

— Те­бе нра­вит­ся, ког­да это го­во­рят? — не уни­ма­лась она.

— Если это го­во­ришь ты, — от­ве­тил Бр.

— Раз­ве ты слы­шал, как я это го­во­рю?

— Я дол­го под­гля­ды­вал за то­бой, как ты пра­виль­но за­ме­ти­ла, и под­гля­ды­вал и под­слу­ши­вал.

Пос­ле при­ли­ва на об­рат­ной сто­ро­не лу­пы яс­но вы­де­лил­ся цар­ский орел и да­же год: ча-тьсот-дца­ты, и де­вуш­ки от­ту­да все от­сы­ла­ли от­крыт­ки — Ея вы­со­коб­ла­го­ро­дию с ви­дом Бах­чи­са­рая или Ес­сен­ту­ков, об­во­дя ис­точ­ник. Она го­во­ри­ла что-то про брат­цев, толь­ко про­гла­ты­вая «р», так жар­ко, так раз­нуз­дан­но, что в ее мел­ком рту ско­пи­лась слю­на, и, ког­да она пов­то­ри­ла эго, слю­на пе­ре­ва­ли­ла че­рез ниж­нюю гу­бу, и Бр по­зво­лил се­бе вы­те­реть ее рот. И по­ка они шли к церк­ви, до­но­сил­ся по­хо­рон­ный марш с блат­ным от­тен­ком.

На женст­вен­ную по­стель при­шлось плю­нуть — она бы­ла да­ле­ко, сполз­ли на пол, что­бы сей­час же по­тро­гать все друг у дру­га. Ему ужас­но все по­нра­ви­лось и осо­бен­но то, о чем он толь­ко до­га­ды­вал­ся, что это есть, и осо­бен­но то, что он да­же не мог пред­по­ло­жить, а ей бы­ло так не­про­тив­но все де­лать.

И вдруг Ур­на рас­сер­ди­лась.

— По­че­му не­льзя? — уди­вил­ся он.

— У ме­ня опас­ные дни, — она отвер­ну­лась, и ему ста­ло ее жал­ко.

— Что зна­чит «опас­ные», — ска­зал он и по­гла­дил Ур­ну, — не­уже­ли ты ду­ма­ешь, что от это­го, прав­да, бы­ва­ет? Я, на­при­мер, сам сде­лал Та­ма­ру Та­ра­кан и дру­гих то­же, ты ви­де­ла, а то, что ты го­во­ришь, это­го не мо­жет быть. — Она от­толк­ну­ла его и съежи­лась. — Мне да­же ин­те­рес­но, — про­дол­жал он, — где ты это слы­ша­ла, кто те­бе мог это ска­зать. Свя­тить бу­тыл­ки, это дру­гое де­ло, а то, что ты го­во­ришь... Ах, все так го­во­рят, — рас­сме­ял­ся он, — вот по­смот­ришь, что это не­прав­да. — Бр пе­ре­нес Ур­ну на по­стель и дат ей си­га­ре­ту. Она за­ку­ри­ла очень жад­но и вдруг окон­ча­тель­но успо­ко­и­лась

— А ни­че­го не бу­дет, — так за­прос­то под­ня­ла гла­за.

— Вот ви­дишь, ты уже в это не ве­ришь, — ска­зал он.

— Во­об­ще я ве­рю, — ска­за­ла она, — но про опас­ные дни я ска­за­ла на вся­кий слу­чай, по­ни­ма­ешь? — она вы­зы­ва­ю­ще улыб­ну­лась. — Сей­час у ме­ня дру­гие дни. Сам все уви­дишь, — она ус­та­ло по­тя­ну­лась и от­ки­ну­ла го­ло­ву.

— А я те­бе не ве­рю. — ска­зал он.

— Как хо­чешь, — от­ве­ти­ла Ур­на.

Бр при­нес се че­мо­дан и стал рас­смат­ри­вать ве­щи, ко­то­рые она там хра­ни­ла. Он до­стал чул­ки и спро­сил:

— Это чул­ки?

Она от­ве­ти­ла на этот при­ят­ный во­прос, но ког­да он по­про­сил: «По­ме­ряй», — она по­ка­ча­ла го­ло­вой.

— Те­бе не­при­ят­но? — до­пы­ты­вал­ся он.

— А за­чем? — не по­ни­ма­ла она. — На­при­мер, чул­ки, на­при­мер, по­яс, это не име­ет к те­бе от­но­ше­ния, это мое белье. Его взвол­но­ва­ло сло­во «белье», и он по­про­сил Ур­ну пов­то­рить его еще. Пос­ле то­го, как он уви­дел ве­че­ром ку­со­чек ее ва­ты, ему при­шла в го­ло­ву мысль рас­ше­ве­лить за­окон­ную плохую ва­ту, и ему это уда­лось. Ут­ром Бр ускольз­нул от при­хо­жан и про­шел к Ур­не пря­мо в паль­то. Про­шел, и они за­пер­лись, устро­ив­шись вдво­ем на женст­вен­ной по­сте­ли.

— А кста­ти, сколь­ко вре­ме­ни? — спро­си­ла Ур­на.

— У нас есть вре­мя, — от­ве­тил он, — мне на­до вый­ти в один­над­цать, — и он по­вис над ней.

У нее пе­ре­сох­ла ниж­няя гу­ба и под­вер­нул­ся язык. Она со­всем рас­кис­ла под ним. Бы­ло оче­вид­но, что ей жа­ла обувь, в ко­то­рой она хо­ди­ла, и что она уже вы­рос­ла из чу­лок и от­ста­ю­щих плать­ев.

— Те­бе нра­вит­ся в одеж­де? — спро­сил он.

Она лез­ла це­ло­вать­ся и не да­ва­ла ни­че­го ска­зать. Она по­та­щи­ла его к кон­цу кро­ва­ти и там ста­ла по­ка­зы­вать от­пе­чат­ки. Она вер­те­ла го­ло­вой и буб­ни­ла все под­ряд. Он по­ка­зал ей раз­ные тем­ные ме­с­та, и од­но из них ее рас­сме­ши­ло. Гла­за за­хлоп­ну­лись. Она тут же со­бра­ла в ла­донь, вы­бра­ла все ви­та­ми­ны, а осталь­ное вы­тер­ла.


Про­дол­же­ние сле­ду­ет

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru