Отдел Прозы

Андрей Бычков

Переспать и идиотом

Отрывок из романа
1.


И, за­ме­тив эту стран­ную жен­щи­ну, он за­ме­тил как бы и се­бя — ка­кое-то свое стран­ное при­сут­ст­вие. Вот, он прос­то про­хо­дит ми­мо нее, а она прос­то си­дит. Она си­де­ла в за­ле, на зад­них ря­дах од­на, сре­ди пу­с­тых стуль­ев, как буд­то ее за­бы­ли взрос­лые, они за­ня­ты, взрос­лые, но они не­пре­мен­но вспом­нят и, ко­неч­но, за ней при­дут. А ей по­ка мож­но ти­хо по­си­деть в сво­ем так вдруг от­кры­ва­ю­щем­ся при­сут­ст­вии; пред­став­ле­ние уже за­кон­чи­лось, за­то на­чи­на­ет­ся во­круг — вста­ют, скри­пят стуль­я­ми, раз­го­ва­ри­ва­ют, раз­гля­ды­ва­ют и, шар­кая, шур­ша, мед­лен­но про­дви­га­ют­ся к вы­хо­ду и по­сте­пен­но, толч­ка­ми, вы­тал­ки­ва­ют­ся из за­ла. И ей как бы от­кры­ва­ет­ся, что это есть — пус­те­ю­щий зал, ти­хие стулья, пус­тая под­сле­по­ва­тая сце­на, что да­же важ­нее, чем сце­на на­пол­нен­ная, хо­тя спек­такль, ко­неч­но, еще клу­бит­ся и о нем мож­но бы и по­го­во­рить, об­су­дить иг­ру ак­те­ров, из­лиш­не рез­кий свет, ре­ше­ние ре­жис­се­ра.

Егор был уже в ва­го­не — сре­ди дру­гих лиц, плеч и го­лов, и рук, дер­жа­щих­ся за длин­ное блес­тя­щее и го­ри­зон­таль­ное сверху, ко­рот­кое и вер­ти­каль­ное вни­зу, что не да­ет упасть при уско­ре­нии все­го, при тор­мо­же­нии все­го, что бы­ло во­круг, что окру­жа­ло, что бы­ло не­об­хо­ди­мым и чу­жим, стран­ным и не­по­нят­ным, за­чем это все, и при этом, ко­неч­но, по­нят­ным, что это прос­то внут­ри ва­го­на, что для всех это ва­гон мет­ро, вид транс­пор­та, как мысль и ее во­пло­ще­ние, так мож­но быст­ро по­па­дать из од­но­го пунк­та в дру­гой че­рез тон­нель, а не та­щить­ся еле-еле, раз­гля­ды­вая что-то по сто­ро­нам — до­ма, об­ла­ка, де­ревья, со­бак, ма­ши­ны, стол­бы и ма­лень­ких су­ту­лых про­хо­жих. Уже дав­но гре­мел, сма­зы­вая, сби­вая и раз­бра­сы­вая по сто­ро­нам, по­езд, а Егор все не мог за­быть, как он вдруг за­ме­тил там, в за­ле, это­го при­яте­ля — бе­лый, как аналь­гин, вспы­хи­ва­ю­щий и бе­ле­ю­щий ли­цом, Сер­гей при­сел вдруг ря­дом с ней, в бе­лой ру­баш­ке, и они так ве­се­ло о чем-то за­го­во­ри­ли, что от за­вис­ти или от че­го-то еще Егор вдруг не вы­дер­жал и крик­нул ему, вы­крик­нул его имя, что­бы вза­мен и его при­ятель вы­звал Его­ра из тол­пы при­вет­ст­ви­ем, дал по­вод внед­рить­ся в их ве­се­лый раз­го­вор, стать внед­рен­ным, стать од­ним из них, треть­им, че­рез свое мне­ние о спек­так­ле, что­бы по­том уже пить с ни­ми, как один из них — джин, ко­фе, вис­ки, сок — где-ни­будь в ба­ре, где мож­но про­дол­жать ве­се­ло бол­тать, ша­лить, быть мо­жет, да­же, на­чи­ная и флир­то­вать с этой жен­щи­ной, взбал­ты­вать ло­жеч­кой в бо­ка­ле под ее смех и не­за­мет­но и упру­го уже от­тал­ки­вать­ся сло­ва­ми от при­яте­ля, от его име­ни и при­сут­ст­вия, как на вес­лах, как на лод­ке, что­бы не­ви­ди­мо и ве­се­ло при­бли­жать­ся, ста­но­вить­ся бли­же в ка­ком-то не­ви­ди­мом — к ней.

И что все­го-на­все­го, бу­ду­чи дейст­ви­тель­но по­зна­ком­лен­ным, дейст­ви­тель­но пред­став­лен­ным, был по­че­му-то от­прав­лен в про­ти­во­по­лож­ную сто­ро­ну, от­прав­лен са­мим же со­бой. А они — жен­щи­на и Сер­гей — от­пра­ви­лись по ули­це на­зад, как они ска­за­ли, что они пой­дут на­зад, что им на­до об­рат­но.

Так, по­жав при­яте­лю вя­лую и пот­ную ру­ку, и слег­ка, и веж­ли­во, с ка­ким-то ед­ва за­мет­ным на­ме­ком, по­кло­нив­шись и жен­щи­не, что ему бы­ло очень при­ят­но по­зна­ко­мить­ся, он до­ба­вил на­пос­ле­док и «счаст­ли­во», как бы от­пус­кая и их, и се­бя, слов­но бы уже лег­ко под­ни­ма­ясь на ка­ком-то ди­ри­жаб­ле, по­да­рив это «счаст­ли­во» и се­бе, и им, что он та­кой лег­кий до­бро­же­ла­тель­ный че­ло­век, ка­ким он и дол­жен спря­тать­ся и остать­ся в ее па­мя­ти, если, ко­неч­но, она о нем вспом­нить со­бла­го­во­лит, ког­да, за­сы­пая...

...же про­дол­жа­ет гро­мы­хать, под­пры­ги­ва­ет пол, и плот­нее и плот­нее са­дят­ся, и плот­нее и плот­нее вста­ют, вжи­ма­ясь и при­жи­ма­ясь, и чьи-то во­ло­сы, ру­ки и оч­ки, и чья-то не­удоб­ная но­га, и дур­но пах­ну­щая под­мыш­ка, и на­жи­ма­ешь, что­бы про­тис­нуть­ся и по­че­му-то не про­тис­ки­ва­ешь­ся, ни­как не мо­жешь, и дур­но пах­ну­щая под­мыш­ка как буд­то не по­ни­ма­ет, что раз ты на­да­вил, то, зна­чит, те­бе на­до, ты же на­да­вил не прос­то так, те­бе на­до про­тис­нуть­ся к две­ри, и те­бе на­до дать воз­мож­ность про­тис­ки­вать­ся и даль­ше, и для это­го на­до от­жать­ся, при­да­вая за со­бой поч­ти не­за­мет­ную по­лость, ку­да уже, ис­хо­дя из на­пря­же­ний, мо­жет про­тис­нуть­ся твое те­ло, как и лю­бое те­ло про­тис­ки­ва­ю­ще­го­ся, то есть в дан­ный мо­мент те­бя, по­то­му что уже на­ле­та­ет за ок­на­ми свет­лая прос­тор­ная стан­ция, на ко­то­рой те­бе на­до вы­хо­дить, а до две­ри еще че­ты­ре пас­са­жи­ра.

— Счас не сой­де­те?

— Нет.

— По­зволь­те.

— Ос­то­рож­нее!

— Из­ви­ни­те... Вы не вы­хо­ди­те?

— Нет.

— Раз­ре­ши­те.

— Ку­да ты так ле­зешь?!

О, это му­чи­тель­ное про­тал­ки­ва­ние, не­из­ле­чи­мое, как аго­ния, дер­га­ние, бес­ко­неч­ное всо­вы­ва­ние и про­со­вы­ва­ние, сна­ча­ла бо­ка или пле­ча, бед­ра, и уже под­тас­ки­ва­ние и собст­вен­но се­бя как гру­ди, жи­во­та, та­за, под­пи­ра­е­мо­го сни­зу та­зо-бед­рен­ны­ми мас­ла­ми, че­рез ко­лен­ные сус­та­вы и го­ле­ни они вы­хо­дят в ступ­ни на бо­тин­ках, а те уже, в свою оче­редь, упи­ра­ют­ся в пол. Не ка­сать­ся дру­гих го­лов! Ну раз­ве что слу­чай­но, по чу­жим во­ло­сам — бр-рр! — или со­всем не­ча­ян­но по чье­му-то но­су.

— Да ос­то­рож­нее же!

— Прос­ти­те.

— Где ты рань­ше-то был?!

— Из­ви­ни­те.

— Со­всем уже!

И, на­ко­нец-то, две­ри, да, две­ри спа­си­тель­ные и — черт! — за­хло­пы­ва­ют­ся, и раз­жи­ма­ешь из по­след­них сил и еле-еле вы­ры­ва­ешь­ся, что вот уже как ро­дил­ся, ото­рвав пу­по­ви­ну хлясти­ка у пла­ща, вы­рвал­ся на пол­ный све­жий вздох, вы­ва­лил­ся на пус­той пер­рон. А на­би­тое бит­ком пот­ны­ми пас­са­жи­ра­ми жар­ко-душ­ное те­ло по­ез­да, ис­пол­нен­ное озлоб­лен­ных взгля­дов из-за окон, над­сад­но и над­мен­но за­гу­дев, уже мас­сив­но вдви­га­ет­ся в тон­нель, и вот уже все быст­рее и быст­рее, лег­че и лег­че — в чер­ную ды­ру, ис­че­за­ет, как буд­то ни­че­го и не бы­ло.

И позд­но ве­че­ром, ког­да уже ло­жил­ся спать, ког­да уже и за­сы­пал, уго­ва­ри­вал са­мо­го се­бя рас­сла­бить­ся, что ле­вая рас­слаб­ля­ет­ся и что пра­вая рас­слаб­ля­ет­ся, и что его са­мо­го — Его­ра — рас­слаб­ля­ет глу­бо­чай­шее, рас­слаб­ля­ет глу­бо­ко, очень глу­бо­ко, до са­мо­го глу­бо­ко­го, он слов­но бы пы­тал­ся ухва­тить­ся за со­ло­мин­ку, что­бы ему при­сни­лась та жен­щи­на, да, та жен­щи­на. И все бо­ял­ся сам се­бя се­бе вы­да­вать, хо­тел об­ма­нуть сам се­бя, как буд­то не хо­чет, что­бы она ему при­сни­лась, как буд­то тон­ко, очень тон­ко знал, что хва­тать­ся за со­ло­мин­ку бес­смыс­лен­но и что жать в сно­ви­де­ние не­льзя, что сон — это же не ва­гон.


2.


Уви­деть се­бя в зер­ка­ле, как она бар­хат­но по­хо­жа на ли­су. Ка­кие у нее свет­лые пу­ши­с­тые во­ло­сы, ко­то­рые на­ка­ну­не вы­мы­ла шам­пу­нем, что при­да­ет им нуж­ный блеск. Ка­кое у нее кра­си­вое тон­кое ли­цо и тон­кий, слег­ка уд­ли­нен­ный, как у ли­сы, нос. И со­всем не­по­нят­но, от­ку­да тог­да это на­стро­е­ние, ко­то­рое она вот-вот уже го­то­ва на­звать по име­ни пло­хо­му, хо­тя и не­по­нят­но из-за че­го. Про­сну­лась вро­де са­ма по се­бе, а не из-за этой со­ба­ки без­дар­ной с верх­не­го эта­жа, что вдруг на­чи­на­ет но­сить­ся по по­тол­ку и иг­рать ре­зи­но­вы­ми кос­тя­ми.

И вдруг опять, как бы не на­звать, что, не­смот­ря на это, нра­вя­ще­е­ся се­бе в зер­ка­ле ли­цо, нет-нет, это, ко­неч­но, не­прав­да, но, что как буд­то там, за ли­цом, в глу­би­не, — ка­кой-то не­ви­ди­мый изъ­ян, где-то бли­же к гор­лу, вниз, да, как ка­кая-то мис­ти­чес­кая же­ле­за, и из-за нее — не­сва­ре­ние внеш­не­го, это­го ду­рац­ко­го, не­удоб­но­го и по су­ти сво­ей не­пра­виль­но­го ми­ра. И в от­ли­чие от дру­гих, Брон­к­си, по­че­му-то до сих пор не зна­ет, как ей в этом ми­ре быть? Прос­то са­мой по се­бе, без чьих-то мне­ний, без со­бак, без на­пи­ра­ю­щих и что-то по­сто­ян­но со­ве­ту­ю­щих. Мо­жет быть, в ду­ше ее угнез­дил­ся ка­кой-то по­рок? Хо­тя иног­да все вдруг са­мо со­бой от­сту­па­ет — и со­ба­ка на по­тол­ке, и при­жи­ма­лы в по­ез­де, и тад­жик с тре­ща­щей аэро­мет­лой, ми­мо ко­то­ро­го она каж­дое ут­ро спе­шит на оста­нов­ку, и да­же не­нуж­ный ду­рац­кий Пла­тон, по ко­то­ро­му на­до сда­вать за­чет, го­ро­дить в се­бе ка­кие-то бес­ко­неч­ные сущ­нос­ти, гро­моз­дить идеи, раз­би­рать­ся в диа­ло­гах, ка­ких-то мно­го­э­таж­ных, как тор­го­вые цент­ры, что­бы все­го-на­все­го осо­знать что-то со­всем не­глав­ное...

Она при­пом­ни­ла, как вче­ра она си­де­ла в за­ле, и уже кон­чил­ся спек­такль, и Се­ре­жа по­бе­жал в гар­де­роб, за­ни­мать оче­редь. А она си­де­ла од­на, и ей бы­ло так хо­ро­шо, что да­же не­по­нят­но по­че­му. Мо­жет быть, по­то­му, что она все ви­де­ла, и это все бы­ло на­сто­я­щее, и вста­ю­щие зри­те­ли на­сто­я­щие, про каж­до­го из ко­то­рых она чи­та­ла на его ли­це — хо­ро­ший он или пло­хой, на­при­мер, вон тот, лю­бит ли он жить или он всех пре­зи­ра­ет, счи­тая, что са­мый ум­ный имен­но он, и по­то­му так и по­гля­ды­ва­ет из-под оч­ков и го­во­рит фаль­це­том, вы­со­ко за­ки­ды­вая го­ло­ву и вы­став­ляя впе­ред нос, что­бы слу­ша­ла его и его ку­роч­ка до­бро­же­ла­тель­ная, с пра­ви­ла­ми ма­лень­ких. Или этот, дру­гой, груст­ный дядь­ка, он ду­ма­ет, что ему по­нра­вил­ся спек­такль, а на са­мом-то де­ле спек­такль ему со­всем и не по­нра­вил­ся, и не зна­ет дядь­ка, что в этом он со­всем и не ви­но­ват, по­то­му что это спек­такль та­кой... та­кой... ка­кой-то... не та­кой.

И тут Брон­к­си спо­хва­ти­лась, что она уже дав­но опаз­ды­ва­ет, и при этом, опаз­ды­вая, все еще про­дол­жа­ет раз­гля­ды­вать се­бя в зер­ка­ло, что у нее та­кое кра­си­вое ли­цо, хо­тя она, ко­неч­но, и ду­ра, и зо­вут ее со­всем по-дру­го­му, а Брон­к­си — это она всем так пред­став­ля­ет­ся, — и что ей на­до ско­рее-ско­рее на­кра­сить­ся, ско­рее-ско­рее на­пуд­рить­ся и ско­рее-ско­рее тон­ко бро­ви под­вес­ти, что­бы ни­кто не до­га­дал­ся, что она ду­ра, и осо­бен­но про­фес­сор, что­бы уж луч­ше бы он влю­бил­ся в нее и ис­чез, про­ва­лил­ся сквозь зем­лю со сво­им Пла­то­ном, со сво­и­ми иде­я­ми, со сво­ей пе­ще­рой, что она ни чер­та не по­ня­ла, что он там объ­яс­нял.

И так и не по­зав­тра­кав, она пред­поч­ла ис­чез­нуть из сво­их мыс­лей и пре­вра­тить­ся в чис­тое дейст­вие, для на­ча­ла на­ри­со­ван­ное в марш­рут­ном так­си: как на­до не­удоб­но на­гнуть­ся и про­тя­нуть, вы­су­нуть из ру­ка­ва го­лую ру­ку с на­гре­ты­ми мо­не­та­ми в паль­цах, и так, ба­лан­си­руя с ру­кой и на­кло­нив­шись, по­ка шо­фер не пе­ре­клю­чит пе­ре­да­чу и не про­тя­нет ру­ку свою, как еги­пет­ский фа­ра­он, ла­донью квер­ху, как буд­то он так здо­ро­ва­ет­ся и что ему на­до быст­ро-быст­ро по­ло­жить, по­ка они все вмес­те не на­еха­ли на «ле­жа­че­го по­ли­цей­ско­го» и сни­зу не под­да­ло, а по­том еще раз под­да­ло и зад­ни­ми ко­ле­са­ми, а еще эти быст­рые шо­фер­ские гла­за в зер­ка­ле, что шо­фер за­ме­тил, она же кра­си­вая, и от­то­го и пе­ре­вел взгляд на ог­ром­ный крас­ный фо­нарь, све­то­фор с щер­би­ной, что по­че­му-то все го­рит и го­рит крас­ный, но ско­ро за­го­рит­ся и зе­ле­ный, а так хо­чет­ся, что­бы го­лу­бой, как на елоч­ном ша­ре. А по­том на­до ид­ти про­тив вет­ра до мет­ро, при­жи­мая ла­донью хит­рое платье, что­бы опять же не об­на­жи­лось и не за­иг­ра­лось на стыд­но. Ид­ти, гля­дя, как те­ни од­них про­хо­жих ка­раб­ка­ют­ся на те­ни дру­гих, и ду­мать — да ведь так­же и лю­ди. И что, по­хо­же, бы­ло уже не со­всем чи­с­тым при­бли­же­ни­ем к мет­ро, а как буд­то уже на­чи­нал сда­вать­ся и за­чет. Но уже рас­кры­ва­лись пе­ред ней вра­ща­ю­щи­е­ся две­ри, две­ри-стре­ко­зы, как она, по­че­му-то от­ча­ян­но со­про­тив­ля­ясь этой ре­аль­нос­ти, и про се­бя о них го­во­ри­ла, хо­тя две­ри и со­всем не бы­ли по­хо­жи на стре­коз и уже бес­страст­но вра­ща­лись, про­пус­кая ее в не­что, что на язы­ке иду­щих вмес­те с ней на смерть (а она по­че­му-то всег­да ужас­но бо­я­лась уме­реть в мет­ро) на­зы­ва­лось кра­си­вым сло­вом «вес­ти­бюль» — та­ким прос­тор­ным и про­зрач­ным, — где в по­след­ний, быть мо­жет, раз про­ни­зы­ва­ет кар­ни­зы сол­неч­ный свет, пе­ча­тая на оза­бо­чен­ных ли­цах тро­га­тель­ное и вол­нис­тое, иг­ра­ю­щее и стек­ле­не­ю­щее от­ра­же­ние, что ты опять спус­тишь­ся в это элек­три­чес­кое вниз, и что где-ни­будь опять да и воз­ник­нет при­жи­ма­ла и как буд­то не­ча­ян­но по­пы­та­ет­ся по­тро­гать, гад, что от воз­му­ще­ния ты за­бу­дешь да­же и про страш­ный чер­ный че­мо­дан­чик, и про чер­ную-чер­ную бес­хоз­ную су­моч­ку, что там что-то так стран­но ти­ка­ет... за по­пу!.. и, от­стра­ня­ясь с воз­му­ще­ни­ем, вдруг быть на­стиг­ну­той идей, что, ко­неч­но, на­до влю­бить в се­бя про­фес­со­ра, ко­неч­но, во вре­мя вы­бо­ра би­ле­та, что­бы он вдруг уви­дел ее всю, и те­ло ее, и ли­цо ее, и гру­ди в вы­рез платья, и уже тог­да, во вре­мя от­ве­та на би­лет, об­ру­шить пре­по­да­ва­те­ля в безд­ну не­за­мет­ным ка­са­ни­ем сво­ей бо­жест­вен­ной но­ги, что­бы чер­тя­ка уже не слу­шал, что она там го­во­рит, что она там ему не­сет, ка­кую чушь, что она, со­ба­ка, со­всем не чи­та­ла «Ти­мея», что она, пад­ла, не чи­та­ла и «Фе­а­га», и ни «Ал­ки­ви­а­да I», ни «Ал­ки­ви­а­да II», ни да­же «Апо­ло­гии Со­кра­та», не го­во­ря уже о «Пи­ре», да­же и не от­кры­ва­ла, суч­ка. И вы еще на что-то рас­счи­ты­ва­е­те, мур-мур, прос­ти­те, мад­му­а­зель? Два, два и толь­ко два! Еди­ни­ца!! И ни­ка­ких при­хо­жих, слы­ши­те ни­ка­ких ди­ва­нов, слы­ши­те, и не на­до ме­ня уго­ва­ри­вать, я вам го­во­рю, вый­ди­те из ауди­то­рии на сле­ду­ю­щий год!


3.


Мча­щий­ся в ма­ши­не в ни­ку­да, что Егор мчал­ся в ни­ку­да, мчал­ся в ни­где, мо­жет быть, да­же и по Коль­цу Са­дов, что, быть мо­жет, так Егор вы­ду­мы­вал сам се­бя, как и все лю­ди, ко­то­рым по­че­му-то страш­но не хва­та­ет ре­аль­нос­ти, хо­тя под но­га­ми бы­ли упру­гие пе­да­ли и ря­дом твер­дые ры­ча­ги и ру­ки дер­жа­ли руль в шер­ша­вой оплет­ке. И бы­ли опас­нос­ти, что мож­но вре­зать­ся в пе­ше­хо­да или в на­ез­жа­ю­щий сле­ва гру­зо­вик, и все же все это бы­ло не то. Это бы­ла ка­кая-то дру­гая опас­ность, от­чуж­ден­ная и без­лич­ная, а Его­ру хо­те­лось сво­ей, ко­то­рую до­ста­ешь как бы из се­бя, что она есть со­кро­вен­ная часть се­бя са­мо­го, что прос­то от­ра­жа­ет­ся во­вне, и ко­то­рая ска­за­ла бы ему, шеп­ну­ла ти­хо, Егор, я твоя опас­ность, как та жен­щи­на, да, та жен­щи­на, ко­то­рая так ти­хо си­де­ла в за­ле, а по­том так за­га­доч­но за­сме­я­лась в фойе, и гла­за ее оста­ва­лись ка­ки­ми-то не­по­движ­ны­ми и си­я­ю­щи­ми, слов­но она смот­рит ка­кой-то си­я­ю­щий ки­но­фильм или спек­такль, ко­то­рый от­ра­жа­ет­ся в них, и Егор как буд­то ока­зал­ся в ка­ком-то вне­зап­но от­крыв­шем­ся прост­ранст­ве, что он, Егор, — прос­то есть, и да­же шар­канье ног, и спи­ны дру­гих, и низ­кая на низ­ких нож­ках толс­тая гар­де­роб­щи­ца-кон­тро­лер в вы­пук­лых ин­тел­ли­гент­ских оч­ках с круп­ны­ми ак­ва­ри­ум­ны­ми лин­за­ми, со сло­ман­ной дуж­кой опра­вы, при­мо­тан­ной чер­ной ре­зин­кой от би­гу­ди, как буд­то Егор был для нее ка­ким-то от­кры­ти­ем ми­ра, осве­ще­ни­ем ми­ра, по­то­му что бе­лый, как аналь­гин, ас­пи­рант с бе­лым бо­лез­нен­ным ли­цом уже зна­ко­мил его, как по ту сто­ро­ну ре­аль­нос­ти, с этой жен­щи­ной, ко­то­рая как буд­то да­ла ему свое стран­ное имя, что по­том, все­го-на­все­го пред­ста­вив­шись и сам, он ска­зал ей «счаст­ли­во», по­то­му что ей на­до бы­ло с Сер­ге­ем на­зад, а ему — как бы даль­ше.

Он оста­но­вил­ся где-то и вы­шел из ма­ши­ны, как че­рез ее имя, что оно жда­ло его так дол­го, как во сне, и, на­ко­нец, рас­кры­лось, про­пус­кая его че­рез се­бя.


Брон­к­си.


Это и вправ­ду бы­ла вес­на. На ули­це бы­ло теп­ло. Че­рез пе­ре­улок ви­ден был парк, и парк по­звал Его­ра. Листь­ев на де­ревь­ях еще не бы­ло. Парк встре­тил Его­ра гряз­ны­ми пу­с­ты­ми, по­ло­ман­ны­ми кое-где вет­ка­ми, про­ш­ло­год­ней лист­вой под но­га­ми, чер­ны­ми цел­ло­фа­но­вы­ми па­ке­та­ми. Но по по­ля­нам, не­смот­ря на ран­нюю вес­ну, уже рас­по­ло­жи­лась пуб­ли­ка с ман­га­ла­ми и шам­пу­ра­ми. И, про­хо­дя ми­мо, Егор углуб­лял­ся все даль­ше в парк. И те­перь на­встре­чу ка­ти­лась де­воч­ка, бе­лые ро­ли­ки на но­гах и пу­ши­с­тые си­ние на­уш­ни­ки на го­ло­ве. Она улы­ба­лась Его­ру не­ров­ны­ми щер­ба­ты­ми зу­ба­ми. «Вот я и го­во­рю», — го­во­ри­ла ее ба­буш­ка сво­ей под­ру­ге с вы­со­ким ор­то­пе­ди­чес­ким во­рот­ни­ком, с ко­то­рой она шла под ру­ку вслед за де­воч­кой по ал­лее. И под­ру­га, по­во­ра­чи­ва­ясь вмес­те с го­ло­вой в вы­со­ком во­рот­ни­ке, ука­зы­ва­ла на од­но да­ле­кое мес­то, где уже зе­ле­не­ла тра­ва, и го­во­ри­ла: «По­то­му что теп­ло­цент­раль». А из-за де­ревь­ев уже от­кры­ва­лись пру­ды.

Лед был еще гряз­ный свин­цо­вый, но по кра­ям уже от­сту­па­ю­щий, са­хар­ный. В лег­ком крес­ле на са­мой се­ре­ди­не пер­во­го пру­да оди­но­ко си­дел ры­бак. Он слов­но чи­тал ка­кую-то кни­гу, как буд­то бы ры­бе, ко­то­рая жда­ла его чте­ния с от­кры­ты­ми гла­за­ми вб­ли­зи дна и ожи­да­ла не­ви­ди­мо его слов че­рез рас­кры­тую по­лынью. А вдоль бе­ре­га на Его­ра уже на­плы­вал тад­жик в бе­лой ша­поч­ке, а за ним два ста­ри­ка, даль­ше, как на кар­ти­не, от­кры­вал­ся вто­рой пруд. «Если бы я был Ель­цин», — ска­зал один из ста­ри­ков, про­хо­дя ми­мо Его­ра и мно­го­зна­чи­тель­но взгля­ды­вая на не­го.

В про­то­ке меж­ду пру­да­ми льда уже не ока­за­лось, и быст­ры­ми стру­я­ми бе­жа­ла, как при­че­сан­ная, во­да. На про­то­ке, сто­я­ли дру­гие ры­ба­ки.

Егор под­нял­ся на мос­тик, остав­ляя ры­ба­ков вни­зу. Спус­тив­шись на дру­гую сто­ро­ну, он по­шел даль­ше. И че­рез чер­ную ре­шет­ку за­бо­ра ему на­встре­чу уже лез ка­кой-то мерт­вый куст с ма­лень­ки­ми бу­бен­чи­ка­ми про­ш­ло­год­них за­сох­ших цве­тов, слов­но бы имен­но Егор мог со­вер­шить чу­до и ожи­вить его. Егор до­га­дал­ся, что это куст си­ре­ни, и бу­бен­чи­ки-скор­луп­ки со­всем не быв­шие ле­пест­ки, а, на­вер­ное, ка­кая-то дру­гая, за­сох­шая, ко­жи­ца, из ко­то­рой ле­пест­ки ког­да-то по­яв­ля­лись. Он толь­ко по­про­бо­вал по­тро­гать их, как за за­бо­ром, в глу­би­не, при­встал со сло­ман­но­го сту­ла кру­то­мор­дый вах­тер и при­крик­нул на Его­ра, что­бы раз­мять гор­ло, по­то­му что ему бы­ло, на­вер­ное, скуч­но, а уже бы­ла вес­на, теп­ло, и хо­те­лось пи­ва и дви­гать­ся. Но Егор уже про­хо­дил ми­мо вил­лы все даль­ше и даль­ше, че­рез парк, на дру­гую шум­ную ули­цу, где уже раз­да­вал­ся треск мо­то­цик­лов, слов­но бы мо­то­цик­ли­с­ты про­сну­лись вне­зап­но от зи­мы, как шме­ли и му­хи, и те­перь их мо­то­цик­лы ве­се­ло та­рах­те­ли, а их дев­чон­ки, усев­шись сза­ди на вы­со­ких пас­са­жир­ских си­день­ях, гор­до шны­ря­ли глаз­ка­ми по сто­ро­нам. И Егор ве­се­ло по­ду­мал, что, на­вер­ное, их ве­зут на квар­ти­ры, а, мо­жет быть, на квар­ти­ры и бли­же к ве­че­ру, а по­ка прос­то ка­та­ют, что­бы вни­зу у мо­то­цик­лис­тов слад­ко со­са­ло чувст­во опас­нос­ти и что, чем быст­рее по­ле­тят мо­то­цик­лы, тем, ко­неч­но же, сла­ще бу­дет со­сать. Гля­дя на дев­чо­нок, он и ре­шил­ся по­зво­нить ас­пи­ран­ту и че­рез фра­зы за­те­ян­но­го как бы ни о чем раз­го­во­ра не­за­мет­но про­ник­нуть, про­брать­ся к той жен­щи­не.


4.


Брон­к­си уже за­ку­сы­ва­ла за­чет брын­зой, она уже на­деж­но от­пра­ви­ла про­фес­со­ра в ад ( бед­няж­ка за­гля­дел­ся на ее ко­ле­ноч­ки), но ведь и в «Ти­мее» бы­ло, од­на­ко, стран­ное мес­то о не­ко­ем треть­ем на­ча­ле, ко­то­рое не­по­нят­но, как и ис­тол­ко­вать. Хо­ра, что ли. И тут она вдруг сно­ва вспом­ни­ла про то, что ей ска­за­ли по те­ле­фо­ну, как Сер­гея сна­ча­ла уда­ри­ло, а по­том под­це­пи­ло, как буд­то бы да­же ду­га­ми трол­лей­бу­са, что он, го­во­рят, как буд­то взвил­ся, кош­мар ка­кой-то, и — на­вы­лет то­ком, а мо­жет быть, это бы­ли и са­ми про­во­да, и они са­ми не вы­дер­жа­ли на­пря­же­ния и разо­рва­лись, убив то­ком по­пав­ше­го в раз­рыв Сер­гея, что там бы­ло пять­сот пять­де­сят вольт, и что на­еха­ло и сби­ло его уже по­том, и что он все же ока­зал­ся вдруг так стран­но жив, Сер­гей, жив, и да­же, го­во­рят, сам в ре­а­ни­ма­ции пы­тал­ся осво­бо­дить­ся от ап­па­ра­та ис­кус­ст­вен­но­го ды­ха­ния, хо­тя, ко­неч­но же, без лег­ких ему бы­ла бы смерть, если бы не мед­сест­ра, бла­гая де­вуш­ка в бе­лом ха­ла­ти­ке, ко­то­рая не­слыш­но, как в но­чи, скольз­ну­ла в па­ла­ту в тот са­мый миг, Брон­к­си, это, ко­неч­но же, бы­ла она, то есть, ко­неч­но, это бы­ла не она, но так по­че­му-то ей пред­ста­ви­лось, и, очень мо­жет быть, что это пред­став­ле­ние и про­ис­хо­ди­ло от той са­мой мис­ти­чес­кой же­ле­зы, из-за ко­то­рой про­ис­хо­ди­ло не­сва­ре­ние внеш­не­го ми­ра, как буд­то это имен­но она, Брон­к­си, не да­ла осво­бо­дить­ся Сер­гею от жел­той гоф­ри­ро­ван­ной труб­ки, по ко­то­рой ка­ча­лась ап­па­ра­том уже на­по­ло­ви­ну ис­кус­ст­вен­ная жизнь, что он, Сер­гей, ко­неч­но же, был без­ум­но влюб­лен в нее, что ре­шил изу­ве­чить се­бя сре­ди трол­лей­бу­сов из-за не­раз­де­лен­нос­ти сво­ей люб­ви, а те­перь на гра­ни еще и про­фес­сор, как буд­то под­ска­зы­ва­ла же­ле­за, и что на­до ехать в боль­ни­цу, да-да, быст­ро в ре­а­ни­ма­цию. Толь­ко вот — что есть ре­а­ни­ма­ция и в чем ее суть? В веч­ном воз­вра­ще­нии? Ко­неч­но, ко­неч­но, не­ви­ди­мо за­ки­ва­ла Брон­к­си где-то глу­бо­ко в се­бе, ведь Се­ре­жа ме­ня лю­бил, а с че­го ты взя­ла, что он те­бя лю­бил? Как?! И тог­да брын­за по­бе­ле­ла в паль­цах, и в гоф­ри­ро­ван­ную труб­ку, че­рез ко­то­рую она как буд­то ви­де­ла сей­час его, Сер­гея, от­жа­тое паль­ца­ми ли­цо, ди­кие фи­ал­ко­вые гла­за и рас­кры­тый по­лу­ра­зор­ван­ный рот, как он го­во­рил, так труд­но глан­да­ми, что ра­но или позд­но он до­ка­жет им всем, что это не­прав­да, что он в сво­ем ни­что­жест­ве ни­же всех, ни­же во­ды и зем­ли, и как раз по­то­му он и со­би­ра­ет­ся пе­ре­сечь Са­до­вое коль­цо в не­по­ло­жен­ном мес­те, что так он смог бы воз­вы­сить­ся — в собст­вен­ном ли­це, в собст­вен­ном име­ни и в собст­вен­ном от­крыв­шем­ся ему зна­нии...

«Впро­чем, все не так пло­хо», — успо­ко­и­ла свое ра­зыг­рав­ше­е­ся во­об­ра­же­ние Брон­к­си. За­чет был сдан, про­фес­сор за­цеп­лен и как бы под­ве­шен на кор­точ­ки за свои эро­тиз­мы, а Сер­гей был все же жив, хоть и в ре­а­ни­ма­ции за стек­лом, и это прос­то раз­моз­го­ван­ный мозг, ус­та­лый от пе­ре­нап­ря­же­ния, тво­рит черт зна­ет что, а тут еще и со­ба­ка всю ночь иг­ра­ла на по­тол­ке с ре­зи­но­вы­ми кос­тя­ми, ко­то­рые ей по­на­ку­пи­ли эти эко­но­ми­с­ты во Фран­ции, в Гер­ма­нии и в Ан­глии, по­то­му что на­ши не вы­пус­ка­ют, на­ши, увы, не вы­пус­ка­ют ре­зи­но­вых, а все ждут ка­ких-то на­сто­я­щих.

И тут Брон­к­си вдруг по­чувст­во­ва­ла, как она не­имо­вер­но ус­та­ла, и от за­че­та и от этих страш­ных но­вос­тей, и что ехать в боль­ни­цу нет у нее ни­ка­ких сил. Она си­де­ла в ка­ком-то ка­фе со стек­лян­ной сте­ной, си­де­ла за стек­лян­ным сто­ли­ком, че­рез ко­то­рый ей бы­ли вид­ны ее же ко­ле­ноч­ки. И гла­за ее уже сли­па­лись от ка­кой-то не­имо­вер­ной ус­та­лос­ти. Кра­ем гла­за она за­ме­ти­ла, как за со­сед­ний сто­лик груз­но оса­жи­ва­ет­ся ог­ром­ный гос­по­дин с чер­ной шерс­тя­ной бо­ро­дой и с блес­тя­щи­ми едя­щи­ми гла­за­ми, и что из ог­ром­но­го пер­га­мент­но­го куль­ка его тор­чат че­ты­ре бу­тер­бро­да с сы­ром...

«Два из ко­то­рых с кол­ба­сой...»

Она улыб­ну­лась иг­ре сво­е­го во­об­ра­же­ния, ве­ки ее сли­па­лись, и она ус­та­ло от­ки­ну­лась на спин­ку сту­ла, за­ки­нув на­зад и ру­ки. От­ки­ну­ла го­ло­ву, об­на­жая шею...

«Се­ре­жа умер».

Она ра­зом от­кры­ла гла­за. Во­круг бы­ло все то же ка­фе. Скри­пел под по­дош­ва­ми ка­фель, сту­ча­ли лож­ка­ми, вил­ка­ми. За со­сед­ним сто­ли­ком си­дел все тот же гос­по­дин. Смач­но за­ку­сы­вая из куль­ка, он рас­смат­ри­вал ее в упор.

— Вам что-то при­ви­де­лось?

Она по­пы­та­лась встать.

— Мне, на­вер­ное, нуж­но ид­ти.

— Воз­мож­но, — ска­зал он, про­же­вы­вая.

И Брон­к­си под­ня­лась.

«Нет у ме­ня сил на ре­а­ни­ма­цию».

Был пол­день и солн­це сто­я­ло вы­со­ко. А из-за го­ри­зон­та, вы­ре­зан­но­го в баш­нях мно­го­э­таж­ных до­мов, вы­ре­зан­но­го, как из кар­то­на, слов­но бы это был со­всем и не го­ри­зонт, а прос­то ка­кая-то из­ло­ман­ная ли­ния, на­плы­ва­ла ту­ча. Бли­же к но­чи опять обе­ща­ли снег, хо­тя бы­ло по­нят­но, что март не­об­ра­ти­мо на­сту­пил, что уже теп­ло, про­сну­лись му­хи, и да­же шмель, пья­ный, как его ви­де­ла Брон­к­си, как он ту­да-сю­да дер­гал­ся, не по­ни­мая, как это он так про­снул­ся и где ока­зал­ся, что за­сы­пал вро­де в жух­лых кус­тах, в дол­гой нор­ке, а ока­зал­ся с сюр­п­ри­зом сре­ди ка­ких-то до­мов, поч­ти под но­си­ком у мо­ло­дой сим­па­тич­ной жен­щи­ны.

— Кыш, кыш, — лас­ко­во от­мах­ну­лась она.

За­чет был сдан, в ре­а­ни­ма­цию — нет сил, но и воз­вра­щать­ся до­мой не хо­те­лось. Не­бо бы­ло уже толь­ко на­по­ло­ви­ну го­лу­бое, а на дру­гую — си­не-чер­ное. И солн­це вста­ло ров­но по­се­ре­ди­не, и там, и здесь, сияя на го­лу­бом и про­жи­гая тем­ный край быст­ро на­дви­га­ю­щей­ся ту­чи.

— По­слу­шай­те! — гром­ко ска­зал за спи­ной бо­ро­да­тый гос­по­дин, до­го­няя Брон­к­си, как буд­то он шел за ней дав­но. — Вы за­бы­ли кни­гу!

Брон­к­си обер­ну­лась, изо­бра­жая на ли­це сво­ем пре­зре­ние. Но это дейст­ви­тель­но ока­за­лась кни­га, это ока­зал­ся ее Пла­тон, в крас­ном пе­ре­пле­те, со сво­и­ми диа­ло­га­ми, что она хо­те­ла что-то та­кое уточ­нить пра­виль­но ли она от­ве­ти­ла про­фес­со­ру, как это на­зы­ва­ет­ся — хо­ра или ра­хо? — и за­бы­ла то­мик на со­сед­нем сту­ле.

А бо­ро­да­тый гос­по­дин, пе­ре­дав ей кни­гу, вдруг гра­ци­оз­но на цы­поч­ках раз­вер­нул­ся и лег­ко, как на пу­ан­тах, по­бе­жал в об­рат­ную сто­ро­ну, да­же и не по­про­щав­шись и не до­слу­шав «спа­си­бо», ко­то­рое Брон­к­си уже ему про­го­ва­ри­ва­ла.

«Хо­ра, да, это на­зы­ва­ет­ся хо­ра».
Она от­кры­ла стра­ни­цу на за­клад­ке:

«...влаж­не­ве­ю­щая и пла­ме­не­ю­щая, и зем­ли и воз­ду­ха фор­мы при­ни­ма­ю­щая, и их стра­да­ни­я­ми стра­дая, сле­ду­ет, яв­ля­ет се­бя все­мер­но раз­но­ли­кой; ни оди­на­ко­вы­ми, ни урав­но­ве­шен­ны­ми си­ла­ми на­пол­ня­ет­ся и са­ма их не урав­но­ве­ши­ва­ет, од­на­ко, ано­маль­но во все сто­ро­ны ба­лан­си­ру­ю­щая, со­тря­са­ет­ся, и ими дви­жи­мая, их же са­мих и тря­сет» .



Си­не-чер­ная ту­ча за­гла­ты­ва­ла солн­це, све­ти­ло еще не­мно­го по­дер­га­лось пой­ман­ным яич­ным желт­ком, по­пы­та­лось бы­ло про­со­чить­ся, и — уже окон­ча­тель­но за­тем­ни­лось в ут­ро­бе не­по­нят­ной тем­но­ты. И тут вдруг ни с то­го, ни с се­го за­кру­жи­лись круп­ные све­жие сне­жин­ки, и все ча­ще и ча­ще, и уже по­ва­ли­ло на удив­ле­ние сплош­ня­ком, хо­тя обе­ща­ли бли­же к но­чи. А по­том за­ду­ло и хо­лод­ным, и бе­лое уже не чер­не­ло, не ис­та­ива­ло на тро­туа­рах, а ло­жи­лось ка­кое-то со­всем све­жее, со­всем бе­лое, со­всем но­вое, буд­то об­рат­но при­еха­ла зи­ма и ска­за­ла «здрас­те», как ка­кой-то на­ряд­ный обоз, вер­нув­шись на де­рев­ню. А на са­мом де­ле это са­дил­ся и са­дил­ся но­вый снег — на де­ревья, на фо­на­ри, на чер­ные во­ло­сы удив­лен­ных про­хо­жих, что вот как ин­те­рес­но, толь­ко что теп­лынь, и вдруг сне­го­пад, а обе­ща­ли бли­же к но­чи, хо­тя и так яс­но, что зав­тра рас­та­ет.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru