Отдел прозы

Павел Андреев

Катенька

Рассказ

июль 1914 г.

 

Яб­ло­не­вый сад По­ли­кар­па-ку­ла­ка был та­ким об­шир­ным, что, на­хо­дясь у его на­ча­ла, не­воз­мож­но бы­ло усле­дить, где он за­кан­чи­вал­ся и на­чи­нал­ся Те­ши­лов­ский лес. Лю­бу­ясь этим са­дом и меч­тая, как хо­ро­шо эта­кий сад иметь да сколь­ко яб­лок и груш с не­го мож­но со­брать, стат­ный де­ре­вен­ский па­ре­нек Прош­ка ра­зи­нул рот и по­за­был­ся на миг. Лишь при­зем­лив­ша­я­ся на его но­гу кад­ка с ме­дом смог­ла вы­вес­ти его из это­го меч­та­тель­но­го оце­пе­не­ния, че­му он, вправ­ду ска­зать, был не очень рад. Прош­ка тот­час чер­тых­нул­ся, схва­тил­ся за но­гу, и, по­пры­гав в та­ком по­ло­же­нии на од­ном мес­те, взял кад­ку и при­хра­мы­вая по­бе­жал к те­ле­ге. Был ка­нун Ме­до­во­го Спа­са, в са­ду на­ли­ва­лись яб­ло­ки, по­лу­ден­ный зной за­вер­шал­ся ти­хой и дол­гож­дан­ной про­хла­дой ве­че­ра, во­круг бы­ло так ти­хо, что слы­шал­ся не толь­ко скрип су­хос­тоя в ле­су, но и жуж­жа­ние шме­лей и шерш­ней, кру­жив­ших над са­дом и хле­вом.

Во­дру­зив на остав­лен­ную у во­рот те­ле­гу кад­ку, Прош­ка по­хро­мал че­рез двор об­рат­но к по­гре­бу, где мол­ча­ли­вый ра­бот­ник Сте­пан вы­гру­жал еще кад­ку с со­ле­ной ры­бой и не­сколь­ко бу­ты­лей с до­маш­ни­ми на­лив­ка­ми и по­лу­пи­вом. Прош­кин отец со­брал этим ле­том не­ма­лый уро­жай со сво­е­го на­де­ла, частью со­би­рал­ся про­дать его на гря­ду­щей спас­ской яр­ман­ке, частью ре­шил об­ме­нять на раз­ное спод­руч­ное добро, ко­то­рое пой­дет в за­па­сы на зи­му. Ког­да стар­шие вый­дут из об­раз­ной, то в из­бе на­кро­ют стол и от­празд­ну­ют удач­ный об­мен. По­ли­карп ску­пал или вы­ме­ни­вал хлеб у де­ре­вен­ских, а за­тем на­жи­вал­ся на его про­да­же в го­лод­ные го­ды, как то бы­ло де­вять-де­сять лет на­зад, ког­да Прош­ка еще маль­цом был. Но кресть­я­не-бед­ня­ки все рав­но при­ез­жа­ли ме­нять и тор­го­вать на По­ли­кар­пов ху­тор, ведь это бы­ло бли­же, чем до го­ро­да, да и как-то бо­лее по-свой­ски.

От­та­щив дру­гую кад­ку к те­ле­ге, Прош­ка ждал по­ка Сте­пан за­не­сёт уго­ще­ние в из­бу и вер­нёт­ся. Об­ло­ко­тив­шись на крыль­цо, он вновь за­ду­мал­ся и не за­ме­тил, как из-за спи­ны вы­ныр­ну­ла хо­зяй­ская дочь с ды­мя­щим­ся са­мо­ва­ром в ру­ках. Прош­ка ес­тест­вен­но тут же при­пус­тил за ней.

— Здравст­вуй, Ак­синь­юш­ка. Как ты по­жи­ва­ешь?

— Ни­че­го, по­ти­хонь­ку, — от­ве­ти­ла она, впро­чем, да­же не взгля­нув в сто­ро­ну Прош­ки, боль­ше за­бо­тясь как бы не об­жечь­ся и бла­го­по­луч­но до­нес­ти са­мо­вар.

— А ку­да это ты его та­щишь? — про­дол­жал он до­пы­ты­вать­ся, — Сам-то с мо­им ба­тей ещё на мо­леб­не, а как до­кон­чат, так в из­бе ча­ёв­ни­чать бу­дут.

— А это я не вам, это для нас с Ка­тень­кой. Мы в са­ду по­си­деть с сест­ри­цей ре­ши­ли, — при этом Ак­синь­юш­ка бро­си­ла на Прош­ку взгляд, да­вав­ший яс­но по­нять, что не его это де­ло, ку­да и за­чем она та­щит са­мо­вар. С тем она его и оста­ви­ла по­сре­ди дво­ра, а са­ма устре­ми­лась в сад и про­па­ла за де­ревь­я­ми.

Об­ло­ко­тив­шись лок­тя­ми на ко­ло­дец и за­ки­нув но­гу на но­гу, Прош­ка вновь по­гру­зил­ся в раз­мыш­ле­ния. С од­ной сто­ро­ны, ему на­до бы­ло за­кон­чить ра­бо­тен­ку, а с дру­гой — хо­те­лось пой­ти вслед в сад к де­ви­цам. Ак­синь­юш­ка с Ма­шень­кой, доч­ки По­ли­кар­па, бы­ли ему, ко­неч­но, не ров­ня, а их стес­ни­тель­ность и при­род­ная скром­ность всег­да ме­ша­ла им об­за­вес­тись им тол­пой же­ни­хов. Кра­са­ви­ца­ми они не счи­та­лись, и еже­ли кто к ним и сва­тал­ся, то толь­ко по­за­рив­шись на добро их от­ца, а тот не­вдол­ге та­ких же­ниш­ков спро­ва­жи­вал. Но вот Ка­тень­ка — тут дру­гое де­ло. Не­льзя ска­зать, что­бы бой­кая, но в оби­ду се­бя не даст, об­щи­тель­ная и в ме­ру смеш­ли­вая, но не­глу­пая и всег­да се­бе на уме, Ка­тень­ка бы­ла доч­кой Се­мё­на Морд­ви­на, не бед­но­го, но и не за­жи­точ­но­го му­жи­ка и счи­та­лась пер­вой кра­са­ви­цей в де­рев­не. Не­льзя ска­зать, что она бы­ла са­мой кра­си­вой из всех де­ре­вен­ских де­ву­шек, но в не­за­у­ряд­нос­ти ей не­льзя бы­ло от­ка­зать — боль­шие чёр­ные гла­за, пыш­ные рес­ни­цы, ак­ку­рат­нень­кий но­сик и пыш­ная пе­пель­но-ру­сая ко­са.

Раз­мыш­ля­ю­щим о Ка­тень­ке, ко­то­рая по­ко­ри­ла его серд­це еще на ве­чер­них гу­ля­ни­ях в Тро­и­цын день, Прош­ку за­стал ра­бот­ник Сте­пан:

— Что, Про­хор Алек­се­ич, креп­ко при­за­ду­ма­лись? Бак­лу­ши бьём? За­кинь-ка, дру­жок, ещё ме­шок кру­пы на ба­ти­ну те­ле­гу, да и при­хо­ди — хо­зя­е­ва чаем пот­че­вать бу­дут.

Во­лей-не­во­лей Прош­ка по­бе­жал в ам­бар за­кан­чи­вать по­ру­чен­ную ему ра­бо­ту. Де­вуш­ки, си­дя­щие в са­ду, все ни­как не шли у не­го из го­ло­вы. Толь­ко на­пра­вив­шись ре­ши­тель­но в сад, он был не­ожи­дан­но оклик­нут от­цом Иль­ей, ко­то­рый окорм­лял­ся у По­ли­кар­па:

— Прош­ка! По­ди-ка сю­да, у ме­ня для те­бя де­ло есть.

Отец Илья был мо­ло­дым, энер­гич­ным, не­вы­со­ким свя­щен­ни­ком с ум­ным и кра­си­вым ли­цом биб­лей­ско­го скла­да: пыш­ная, чёр­ная бо­ро­да и та­кие же чёр­ные, как смоль, бро­ви при­да­ва­ли ему гроз­ный вид. Поп был од­ним из сы­но­вей Кось­мы Бон­да­ря, и да­же не­сколь­ко лет служ­бы при­чёт­ни­ком в По­кров­ском мо­на­с­ты­ре не вы­би­ли из не­го страсть к ра­бо­те — он вы­ре­зал для при­ход­ско­го хра­ма жерт­вен­ник, под­свеш­ни­ки и на­лой, но не гну­шал­ся сде­лать для ко­го-то боч­ку или ко­ле­со. Сло­жён он был креп­ко, на сла­ву, ку­лак имел с хо­ро­шую под­ко­ву, го­лос зыч­ный, «аки тру­ба ери­хон­ския», на ме­же­ва­нии ни­кто с ним не спо­рил, и не­час­то да­же до­хо­ди­ло до то­го, что­бы с ме­жи раз­дал­ся его труб­ный глас. Нуж­но при­знать­ся, что, бу­ду­чи пом­лад­ше, Прош­ка, бы­вая на по­пов­ском дво­ре или на празд­нич­ных за­столь­ях, от­ца Илью из­ряд­но по­ба­ивал­ся. Его же­на, ма­туш­ка Ан­на бы­ла со­вер­шен­но по-биб­лей­ски скром­на, мол­ча­ли­ва, впро­чем, име­ла не мень­ший го­нор, прос­то про­яв­ля­ла его ре­же, су­гу­бо в че­ты­рех сте­нах. У них был сын, две до­че­ри, и вот уже в чет­вер­тый раз ма­туш­ка бы­ла на сно­сях.

По­дой­дя по­бли­же, он уви­дел, как отец Илья вы­вел из се­ней за ру­ку ка­ко­го-то па­рень­ка. Тот, опус­тив го­ло­ву, се­ме­нил и стран­но по­ка­чи­вал­ся без про­ды­ху, взад-впе­рёд.

— Вот это, Ва­сеч­ка, — ска­зал ба­тюш­ка это­му па­рень­ку, — Про­хор: бу­дешь по­ка его слу­шать­ся. Я, ког­да вый­ду из до­ма, за­бе­ру те­бя и об­рат­но к ма­мень­ке отве­зу. Иди по­гу­ляй с ним.

Не при­ба­вив ни сло­ва, да­же не по­вер­нув­шись к Прош­ке, отец Илья скрыл­ся в двер­ном про­еме. До­са­ду и огор­че­ние Прош­ки бы­ло не опи­сать, на его по­пе­че­нии оста­ви­ли двад­ца­ти­лет­не­го ду­рач­ка, с ко­то­рым ему на­до бу­дет во­зить­ся. К то­му же, он до­га­дал­ся, что бла­го­да­ря юро­ди­во­му на сво­их пле­чах остал­ся без уго­ще­ния — во из­бе­жа­ние не­по­ряд­ка, за стол то­го ре­ши­ли не пус­кать.

— Ты от­ку­до­ва бу­дешь? — со­кру­шен­но спро­сил бла­жен­но­го Прош­ка.

Ва­сеч­ка буд­то оглох и не отве­чал, ис­ступ­лён­но топ­чась на тра­ве пе­ред крыль­цом. Прош­ка пов­то­рил свой во­прос.

— Из Ва­си­лёва я, Ку­ма­чо­ва Ан­на — ма­мень­ка моя, из Ва­си­лёва-сам, от­ту­да бу­ду, да.

— Вот мне те­перь и ма­ять­ся с то­бой, блаж­ной, — про­ши­пел впол­го­ло­са Прош­ка.

Юро­ди­вый двад­ца­ти­лет­ний ува­лень рез­ко и не­при­ят­но рас­сме­ял­ся, а за­тем вновь при­нял­ся топ­тать­ся и кру­жить­ся. Прош­ка по­че­сал го­ло­ву, по­ду­мал и ре­шил за­вя­зать раз­го­вор еще ра­зок.

— А ты знал, — на­чал Прош­ка, — что ког­да в Ва­си­лёво чу­гун­ку про­кла­ды­ва­ли, мой дед там мост стро­ил. При­чём не прос­то стро­ил, а ар­телью...

— Ага, да, знаю! Я это ви­дел, был я там тог­да, — пре­рвал Прош­ку и при­нял­ся го­ло­сить ду­ра­чок, — я сам там тог­да был, я его знаю, я его по вет­ру по-над ле­сом и ре­кою во­дил! Та-та...

— Врёшь! — вос­клик­нул Прош­ка, а про се­бя по­ду­мал: «Эк, да ты у нас, ка­жись, не прос­то ду­рак, ты зна­чит еще и буй­ный».

— Ну, пой­дём к дев­чон­кам в сад, Вась­ка, раз те­бя за стол с ра­зум­ны­ми людь­ми не пус­ка­ют — сквозь зу­бы об­ро­нил он, — толь­ко ты смот­ри, при­лич­но се­бя ве­ди, а то в лес от­прав­лю.

«Нет ху­да без добра и добра без ху­да», — по­ду­ма­лось ему. Бла­жен­ный ни­че­го не отве­чал, лишь про­дол­жал се­ме­нить за Прош­кой, смот­реть в зем­лю и буб­нить та­ра­бар­щи­ну.

Ху­тор По­ли­кар­па на­хо­дил­ся на воз­вы­ше­нии, а сад — ещё вы­ше до­ма, и от­ту­да от­кры­вал­ся вид на лу­га и опуш­ку ле­са. Солн­це уже кло­ни­лось к вер­хуш­кам елей, хо­тя не­льзя бы­ло ска­зать, что уже ста­ло тем­неть. Его лу­чи зо­ло­ти­ли кис­точ­ки ко­вы­ля, цвет­ки зве­робоя, по­кры­ва­ли изу­м­руд­ной эмалью ста­рую рас­ки­дис­тую сос­ну на са­мой гра­ни­це ле­са и лу­гов, что со­зда­ва­ло ощу­ще­ние сказ­ки, буд­то бы ла­пы елей и со­сен скры­ва­ют от внеш­не­го ми­ра ка­кие-то не­смет­ные бо­гат­ст­ва. Прош­ка не­воль­но за­лю­бо­вал­ся этой ве­ли­чест­вен­ной кар­ти­ной и не смог отвес­ти взгля­да, по­ка и по­ля­ну, и лес не за­сло­ни­ли вет­ви яб­лонь.

Вне­зап­но Вась­ка, до это­го во­ло­чив­ший­ся по­за­ди, под­ско­чил к од­ной из яб­лонь, ка­ким-то ог­ром­ным прыж­ком, слов­но зверь схва­тил­ся обе­и­ми ру­ка­ми за ствол и од­ним ма­хом со­гнул его до зем­ли. Прош­ка спер­ва опе­шил, не зная, что и де­лать, за­тем под­бе­жал и стал стас­ки­вать ду­рач­ка с де­ре­ва. Тот по­на­ча­лу по-зве­ри­но­му ши­пел, со­щу­рив гла­за, и не от­пус­кал де­ре­во, по­том на­чал рас­слаб­лять ру­ки, об­мяк и по­ва­лил­ся на Прош­ку. Де­ре­во по­кач­нув­шись в сто­ро­ну, вновь вы­пря­ми­лось. «Ну и си­ли­ща», — по­ду­мал Прош­ка, вста­вая и отря­хи­ва­ясь.

— Ты не ду­ри мне, — при­крик­нул он на бла­жен­но­го и по­до­шел к яб­ло­не. «Не­да­ром же го­во­рят, что у ду­ра­ков весь ум в си­лу ухо­дит», — по­ду­мал он. Ощу­пав ствол де­ре­ва и осмот­рев его со всех сто­рон, он убе­дил­ся, что тот был це­лым. «Тут же без ма­ло­го пол­то­ры чет­вер­ти. И как-то он со­гнуть смог?»

— Ты смот­ри, не ду­ри мне, — пов­то­рил Прош­ка и, всё про­дол­жая ди­вить­ся и по­че­сы­вать го­ло­ву, по­брел даль­ше, вглубь са­да.

О чем шеп­тал­ся с де­ви­ца­ми Прош­ка, бы­ли ли ему ра­ды Ка­тень­ка с под­ру­га­ми, мы не зна­ем, ведь он о том ни­ко­му не ска­зы­вал. Толь­ко По­ли­карп был не очень рад, ког­да, про­во­жая со­се­да, уви­дел его сын­ка, пле­ту­ще­го­ся по са­ду за до­черь­ми, с са­мо­ва­ром в ру­ках и ска­тертью. Впро­чем, вслух он ни­че­го не ска­зал, лишь свёл бро­ви и крик­нул что-то Сте­па­ну. Прош­ка же всё про­дол­жал осаж­дать Ка­те­ри­ну:

— Кать, а, Кать, а как ты до­мой до­би­рать­ся бу­дешь? Вма­ле стем­не­ет, что ж ты, пеш­ком до­мой пой­дёшь?

— Пеш­ком пой­ду, а что ж не пой­ти, — бес­страст­но па­ри­ро­ва­ла та.

— Так за­чем же те­бе пеш­ком, че­рез лес-то, да ещё и ночью. Мы с тять­кой на кля­чон­ке при­еха­ли, мо­жем те­бя с со­бой взять.

— Ну, раз уж пред­ла­га­е­те, я от­пи­рать­ся не бу­ду, — по­ту­пив гла­за и хи­хик­нув, от­ве­ти­ла Ка­тень­ка и скры­лась в до­ме. Прош­ка тот­час ра­дост­но на­пра­вил­ся к от­цу, за­ра­нее пред­чувст­вуя три­умф, но тот не во­все раз­де­лял его ра­дос­ти.

— Де­ло в том, что я от­ца Илью с ма­туш­кой и тво­им Вась­кой-друж­ком по­обе­щал до­вез­ти — от­ве­тил ему отец. — Ма­туш­ка, ты же зна­ешь, брю­ха­тая, да и меш­ков и ка­док, как ви­дишь, там на­ва­ле­но не­ма­ло. При­дет­ся и те­бе пе­хом пой­ти — вот за­од­но и Кать­ку про­во­дишь, авось ей и при­гля­дишь­ся.

Пос­ле этих слов ба­тя по­мог от­цу Илье и его се­мейст­ву взо­брать­ся на те­ле­гу, сел на пе­ре­док, взял вож­жи и, мах­нув Прош­ке ру­кой, по­ка­тил вниз по до­ро­ге. По­ли­карп и его до­маш­ние, вы­шед­шие про­во­жать, по­ма­ха­ли ему вслед, и вско­ре те­ле­га скры­лась за де­ревь­я­ми. По­ли­карп не­добро огля­дел Прош­ку во­про­си­тель­ным взгля­дом.

— Я Кать­ку жду, — из­ви­ня­ю­щим­ся то­ном про­бор­мо­тал тот.

По­ли­карп хмык­нул и ушёл в дом. Прош­ка остал­ся один.

На ули­це мед­лен­но, но не­ук­лон­но тем­не­ло, уже с тру­дом мож­но бы­ло раз­ли­чить сос­ну на опуш­ке, ту не­уло­ви­мую гра­ни­цу, ко­то­рая от­де­ля­ет лес от лу­гов, да­же вы­бе­лен­ный пе­сок до­ро­ги ста­но­вил­ся все тем­нее и не­от­ли­чи­мей от окру­жав­ших его трав.

— Ну что, пой­дем? — оклик­ну­ла его из две­рей Ка­тень­ка.

Прош­ка обер­нул­ся. Она сто­я­ла на крыль­це и за­вя­зы­ва­ла ко­сын­ку под под­бо­род­ком.

— Пой­дём, — от­ве­тил он. «Нет ху­да без добра и добра без ху­да», — по­ду­ма­лось ему.

Ночью лес осо­бен­но не по­хож ни на что. На фо­не се­ре­ю­ще­го не­ба сто­ят чёр­ные, не­опрят­ные, как об­трёпан­ные мёт­лы, сос­ны, лес скри­пит, да­же если нет ни ма­лей­ше­го ве­тер­ка. Вет­ки под но­га­ми по­трес­ки­ва­ют, каж­дый пень, каж­дая ку­ча бу­ре­ло­ма при­о­бре­та­ет не­ви­дан­ные очер­танья. Прош­ке бы­ло не по се­бе, они шли уже боль­ше по­лу­ча­са, по­след­ние от­све­ты днев­но­го све­ти­ла по­гас­ли, и на­сту­пи­ли гу­с­тые, мрач­ные су­мер­ки. А вот Ка­тень­ка во­все не бо­я­лась, и всю до­ро­гу мол­ча улы­ба­лась Прош­ке, при этом как-то ехид­но и вы­зы­ва­ю­ще.

— А что ты ве­се­лая та­кая, Кать? Тут на­обо­рот, ос­то­рож­но на­до смот­реть, опас­ли­во, вдруг зверь ка­кой-ни­будь встре­тит­ся или ли­хой че­ло­век.

— Да че­гой-то тут бо­ять­ся? — том­но про­тя­ну­ла Ка­тень­ка, иг­ра­ясь кра­ем сво­ей ко­сын­ки. — Наш лес, Те­ши­лов­ский, сколь­ко мы здесь бро­ди­ли, яго­ду со­би­ра­ли. Авось не за­плу­та­ем, до­ро­гу до до­ма най­дём.

С эти­ми сло­ва­ми она сня­ла ко­сын­ку и рас­пус­ти­ла во­ло­сы. В во­ло­сы впле­лись лу­чи толь­ко взо­шед­шей из-за на­ко­неч­ни­ков елей мра­мор­но-тус­клой лу­ны. Ка­тя сна­ча­ла за­мур­лы­ка­ла мо­тив пес­ни, а за­тем и за­тя­ну­ла куп­лет:

Вот и па­ла ночь ту­ман­ная,

Ждёт уда­лый мо­ло­дец,

Чу! Идет, при­шла же­лан­ная...

— Ой, да хва­тит те­бе, и без то­го страш­но, — по­спеш­но обо­рвал ее Прош­ка.

Ка­тя лу­ка­во сверк­ну­ла на не­го гла­за­ми из тем­но­ты и ска­за­ла:

— Да я вро­де ни­че­го страш­но­го и не пе­ла, — и они мол­ча про­дол­жи­ли путь, лишь из­ред­ка вновь раз­да­ва­лось Ка­ти­но мур­лы­канье.

Не­воз­мож­но бы­ло да­же опре­де­лить, на пол­пу­ти они или им ещё дол­го ид­ти до де­рев­ни — так тем­но во­круг бы­ло. Впро­чем, кро­ме скри­пе­ния де­ревь­ев слыш­но ни­че­го не бы­ло, но эта ти­ши­на пу­га­ла еще боль­ше. Вско­ре, за де­ревь­я­ми за­мель­ка­ли тус­клые огонь­ки — не­по­нят­но, ми­га­ли ли это лу­чи­ны в гряз­ных ок­нах изб, но­си­лись ли над топью бо­лот­ные огонь­ки или блес­те­ло в лун­ном си­я­нии ка­кое-то озер­цо. Прош­ка ре­шил про­би­рать­ся ту­да, бла­го это бы­ло даль­ше по до­ро­ге и при­ба­вил шаг. Так, за­смот­рев­шись вдаль, он про­ско­чил под упав­шей мо­ло­дой сос­ной, при­ва­лив­шей­ся к ста­рой оси­не.

— Тьфу ты, черт возь­ми, — опом­нив­шись, вы­ру­гал­ся он, по­том сра­зу пе­ре­крес­тил­ся и плю­нул че­рез ле­вое пле­чо.

— Что слу­чи­лось? — спро­си­ла так же про­тяж­но, как и всег­да Ка­тень­ка.

— Под цы­ган­ски­ми во­ро­та­ми, не за­ме­тив, про­бе­жал, да еще и чер­тых­нул­ся. Не­льзя под та­ки­ми де­ревь­я­ми хо­дить, тре­уголь­ные во­ро­та в ад ве­дут. Вот я ду­рак, ей-Бо­гу! Да тут и оси­на к то­му же, на ней же Иуда по­ве­сил­ся...

— А я вот возь­му и прой­ду, — ве­се­ло вос­клик­ну­ла Ка­тень­ка и прыг­ну­ла под сос­ну. — И еще раз прой­ду! — и про­бе­жа­ла об­рат­но. — И ещё! и ещё! и ещё, и ещё... — ни­как не мог­ла уго­мо­нить­ся она к Прош­ки­но­му изум­ле­нию.

— Ты... ты, ты что... тво­ришь? — толь­ко и мог вы­мол­вить он.

— Что хо­чу, то и тво­рю, — вне­зап­но оста­но­вив­шись, про­из­нес­ла Ка­тень­ка и на­пра­ви­лась к не­му. — А ты что тво­ришь? Ду­ма­ешь, я не знаю, что у те­бя на уме? Ду­ма­ешь, я не знаю, за­чем ты за мной увя­зал­ся? Про­во­жать ме­ня, ночью, по тём­но­му ле­су? Ду­ма­ешь, я ду­роч­ка де­ре­вен­ская?

— Я... у ме­ня и в уме та­ко­го не бы­ло... — про­дол­жал мям­лить Прош­ка.

— Ну что ж, я и не про­тив, — и тут Ка­тень­ка ски­ну­ла са­ра­фан, от­стег­ну­ла по­нёву и про­тя­ну­ла ру­ки к Прош­ке. Её се­реб­ря­ные от лун­но­го све­та во­ло­сы па­да­ли на ма­ла­хи­то­вые пле­чи, еле за­мет­ные клю­чи­цы спус­ка­лись от бе­ло­ка­мен­ной шеи к по­лу­кружью гру­дей. В ямоч­ке меж­ду гру­дя­ми си­де­ла, рас­то­пы­рив ла­пы, раз­дув­ша­я­ся бу­рая жа­ба, от ко­то­рой, по­тя­нув­ший­ся бы­ло Прош­ка тут же ша­рах­нул­ся. Под­няв взор, ис­пу­ган­ный па­рень уви­дел, что в гла­зах у Ка­тень­ки свер­кал ру­би­но­вый от­блеск, как буд­то в глу­би­не был спря­тан кро­хот­ный уго­лёк.

За­кри­чав, Прош­ка бро­сил­ся стрем­глав бе­жать к ми­гав­шим вда­ли ог­ням, че­рез ва­леж­ник, че­рез вы­во­рот­ни, че­рез ца­ра­пав­ший его ли­цо су­хос­той. Сза­ди он ни­че­го не слы­шал, толь­ко ти­хий свист ве­тер­ка и скрип де­ревь­ев, треск ве­ток и шо­рох листь­ев да хвои под но­га­ми. На­ко­нец, он вы­бе­жал на по­ля­ну и уви­дел вда­ли в све­те лу­ны из­бу, без еди­ной све­чи, но всё же. Огля­нув­шись, он не раз­гля­дел сре­ди ве­ток ни­че­го, кро­ме тем­нев­ших пней и ка­ких-то не­яс­ных, ко­лы­шу­щих­ся фи­гур. Он ло­ма­нул­ся к из­бе, ре­шив по­сту­чать, но вдруг оч­нул­ся и по­нял — он вновь на ху­то­ре По­ли­кар­па. Зна­чит, он сде­лал здо­ро­вый круг по ле­су, по­бе­жав от этой.... Да­же не хо­чет­ся ду­мать! Впро­чем, ему бы­ло не до рас­суж­де­ний — он взо­брал­ся на крыль­цо, уда­рил по две­ри — та от­кры­лась са­ма. В до­ме бы­ло тем­но, не бы­ло слыш­но не зву­ка. Ему это по­ка­за­лось стран­ным, да­же по­до­зри­тель­ным — ведь долж­но быть слыш­но хоть ко­го-то, мы­чанье ско­та или храп чей-то, по­это­му Прош­ка и огля­дел­ся. На ху­тор По­ли­кар­па по­хо­же не бы­ло — там, где был ко­ло­дец, воз­вы­шал­ся гни­лой пень, по­ко­сив­ший­ся хлев про­рос кус­та­ми, про­гнив­шее на­ск­возь крыль­цо по­кры­то гри­ба­ми, вмес­то по­гре­ба вы­сил­ся холм, по­рос­ший по­лынью, всё осве­щал на­стыр­ный и не­вер­ный свет лу­ны.

— Ме­ня под­жи­да­ешь? — про­шеп­тал кто-то сза­ди. Прош­ка обер­нул­ся, его по­ва­ли­ла на­земь уже со­всем не­зна­ко­мая Ка­тень­ка. Он по­пы­тал­ся от­бить­ся, но ды­шать ему ста­но­ви­лось всё труд­нее, вско­ре он не мог да­же дви­гать­ся. Да­же ни­че­го пе­ред со­бой не ви­дя, кро­ме не­про­гляд­ной тем­но­ты, он про­дол­жал пы­тать­ся дви­гать ру­ка­ми и но­га­ми, но у не­го все мень­ше это по­лу­ча­лось. Он буд­то бы по­гру­жал­ся в тя­гу­чий и душ­ный, лип­ну­щий к те­лу ту­ман...

Вско­ре, ду­хо­та на­ча­ла от­сту­пать, он смог ски­нуть с се­бя не­по­силь­ный груз и, на­ко­нец, при­под­нять­ся на лок­тях. Он об­на­ру­жил се­бя не на крыль­це, а на пе­чи, в сво­ем до­ме. Бы­ло дейст­ви­тель­но душ­но, в но­гах ле­жа­ла сбро­шен­ная ов­чи­на, ко­то­рая ему ви­ди­мо и ме­ша­ла спать. Прош­ка слез с пе­чи и вы­шел из из­бы, что­бы по­ды­шать и умыть­ся. Бы­ло ран­нее ут­ро, тьма лишь чу­точ­ку под­све­чи­ва­лась вос­хо­дя­щим солн­цем. За дверью бы­ло про­хлад­но, лёг­кий ве­те­рок тре­пал на­ко­неч­ни­ки елей. Вслед за Прош­кой, из-за две­ри вы­гля­ну­ла его мать:

— Че­го не спишь-то?

Прош­ка не­хо­тя от­ве­тил:

— Сон не­при­ят­ный при­снил­ся, вот и всё. Ма­туш­ка, а мы вче­ра с ба­тюш­кой к По­ли­кар­пу ез­ди­ли?

— Как же, ез­ди­ли, мно­го че­го на­ку­пи­ли. Ты что, за­был?

— А вер­нул­ся я вче­ра с ним? — про­дол­жал спра­ши­вать Прош­ка.

— Нет, один ты вер­нул­ся. Позд­но очень при­шел и спать сра­зу лёг, ни го­во­ря не сло­ва. А сон и мне не­при­ят­ный при­снил­ся, ви­дать, не­настье се­год­ня ка­кое-ни­будь бу­дет, — Прош­ки­на ма­туш­ка да­же вы­шла на крыль­цо и за­тво­ри­ла за со­бой дверь, при­го­то­вив­шись к рас­ска­зу, — При­сни­лось мне, что стою я в при­тво­ре, в хра­ме, на празд­ник кой-то, и стою, зна­чит, ря­дом с ка­ну­ном. А на мне шаль кая-то, ста­рая-пре­ста­рая, се­рая, ды­ря­вая. Ко мне, зна­чит, ма­туш­ка Ан­на под­хо­дит и го­во­рит: «Шаль-то у те­бя, по­кой­ниц­кая». Я, зна­чит, го­ло­ву по­вер­ну­ла, смот­рю — дейст­ви­тель­но, страш­ная шаль, по­кой­ниц­кая. Пы­та­юсь ее сбро­сить, сма­хи­ваю, а она все ко мне при­ста­ет, от­ли­пать не хо­чет. Я её сди­раю-сди­раю, а она кра­ем на ка­нун упа­ла и за­жглась. Ну, тут я и про­сну­лась. Ин­те­рес­но, к че­му сон этот? Не­уж­то по­мру я? На­до бу­дет к Аку­ли­не схо­дить, пусть она мой сон этот раз­га­да­ет.

— Да, ерун­да, а не сон, — мах­нул ру­кой Прош­ка, — че­го о нем и ду­мать-то?

Оби­дев­шись, мам­ка Прош­ки смол­ча­ла, толь­ко скры­лась в из­бе и при­кры­ла дверь. Прош­ка остал­ся си­деть на за­ва­лин­ке и стал вы­смат­ри­вать за­рю над ле­сом. Вос­по­ми­на­ния об уви­ден­ном сне всё ещё бы­ли очень жи­вы в его па­мя­ти, и он ни­как не мог вы­бро­сить их из го­ло­вы. Кро­ме то­го, он ни­как не мог при­пом­нить, что же ещё слу­чи­лось, ког­да он за­гру­зил бать­ки­ну те­ле­гу — даль­ше как в ту­ма­не. Тут его взгляд, бро­див­ший по окрест­нос­тям, оста­но­вил­ся на ку­соч­ке опуш­ки, вид­ной с крыль­ца. Там меж­ду де­ревь­я­ми, ему по­чу­ди­лось, что он раз­ли­ча­ет жен­ский си­лу­эт, ко­то­рый он где-то уже ви­дел. Что это за дур­ная ба­ба взду­ма­ла ид­ти так ра­но по­ут­ру за яго­дой? Или это прос­то при­чуд­ли­во изо­гну­тый пень бе­ле­ет вда­ли? Или это...

— Ох, ты ж, Бо­же мой, — вскрик­нул Прош­ка, и крес­тясь и плю­ясь че­рез ле­вое пле­чо вбе­жал в из­бу. Дверь за­хлоп­ну­лась, ког­да са­мые пер­вые и роб­кие лу­чи­ки солн­ца уже зо­ло­ти­ли кис­точ­ки ко­вы­ля, пче­лы и шме­ли раз­ру­ша­ли по­не­мно­гу мол­ча­ние но­чи — на­чи­нал­ся но­вый день стра­ды, бо­ять­ся, по­ка что, бы­ло не­че­го.

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru