Бумажная книга не умерла или умерла? Букинисты торгуют консервированным временем, пеплом, который, как снег, оседает на головах книгочеев, перебирающих, словно четки, желтые выгоревшие страницы манускриптов. Вот весь седой, как лунь, как рыцарь в поисках чаши Грааля, старик с мешком книжного хлама: скоропортящаяся публицистика, перестройка, Горби, гласность, не могу молчать, перестаньте командовать, и прочее, и прочее. Приговор продавца он читает по губам, он узнает его еще раньше, чем книга вышла на свет: не надо. Все это никуда не годится. Прошлое списано и сдано в утиль. Время, стиснутое стальными тисками страниц, превратилось в прах. Авторы пробуют выпрыгнуть, словно из застывшей ледышки Коцита, наружу, спастись, но их пригвождает к деревянном столу, как раздухарившихся тараканов, увесистый том Данте. Вот чего не хватало этому с бледным лицом утопленника деньку, в котором никому ничего не надо: Данте, inferno. Седой Соломон долго и основательно выгребает всю свою мудрость, ставшую рухлядью. Вся мудрость человечества уместилась в пакете с надписью Ашан. Она больше никому не нужна. Вчерашняя мудрость сегодня обернувшаяся глупостью. Молоко стало простоквашей. А ведь вот лет двадцать или более того какой‑то суетливый и сутулый человечек в кофте выдумывал, выдувал, будто стеклодув, важные фразы, вспарывал упругим перышком, словно моторка белую водную гладь, бумажную пустыню, переживал, хватаясь за сердце, лопал валидол, вычитывал рассыпанный по странице, будто мак с бублика, петит правки. Велосипед очков взгромождался наверх, будто на пыльный чердак. Он щурил усталые глаза, потом, когда зычным, как у грузчиков магазине «Рыба», голосом из кухни звала его вся худая, в очках и в тапочках с меховой оторочкой супруга: «Вася, иди есть!»… В апреле книжники отмечают Всемирный день книги и авторского права. Пока живы книжники, книге быть!