— Ну, нет, знаете. Я не намерена из своей квартиры никуда выезжать. У нас три комнаты и ванна. И не собираюсь болтаться по коммуналкам… В музее Зощенко на Малой Конюшеной в Питере посетителям показывают почетный проездной билет, дающий право на вход в транспорт в переднюю дверь! Советская власть приласкала бывшего белого офицера пулеметной команды, надеясь на то, что льготный пропуск в светлое завтра заставит дворянскую косточку, смеясь, расстаться со своим прошлым. Но «забавное приключение» очень скоро завершилось, когда власть советов убедилась, что искоренению пережитков прошлого автор предпочитает форменное издевательство над гегемоном: Недавно в нашей коммунальной квартире драка произошла. И не то, что драка, а цельный бой. На углу Глазовой и Боровой. Дрались, конечно, от чистого сердца. Инвалиду Гаврилову последнюю башку чуть не оттяпали… Володька Завитушкин, Григорий Иванович Горбушкин, Марья Васильевна Щипцова никак не хотели становиться на рельсы строителей светлого будущего. И виноват в этом оказался, как всегда, писатель: Предоставление страниц «Звезды» таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко, тем более недопустимо, что редакции «Звезда» хорошо известна физиономия Зощенко и недостойное поведение его во время войны, когда Зощенко, ничем не помогая советскому народу в его борьбе против немецких захватчиков, написал такую омерзительную вещь как «Перед восходом солнца», оценка которой, как и оценка всего литературного «творчества» Зощенко, была дана на страницах журнала «Большевик». Зощенко, как и Гоголь, хотел, но не сумел написать идиллию: — Вкратце — это книга о том, как я избавился от многих ненужных огорчений и стал счастливым… Счастливым он не стал. Зощенко после постановления высказался в стиле своих бессмертных персонажей: Я могу сказать — моя литературная жизнь и судьба при такой ситуации закончены. У меня нет выхода. Сатирик должен быть морально чистым человеком, а я унижен, как последний сукин сын… Анна Ахматова молчала, в тюрьме был ее сын Левушка… Михаил Зощенко — романтик, баловень судьбы, изгой. Подлинный писатель всегда изгой: — Поглядите, как Петя у вас одет. У него одна штанина болтается, а в другую засунуты обе ножки. Вот почему он и падает.