Конкурс гражданской лирики имени Н.А. Некрасова

4 июля 2026 года на всероссийском празднике поэзии в государственном литературно-мемориальном музее-заповеднике Н.А. Некрасова «Карабиха» состоялось подведение итогов десятого всероссийского конкурса одного стихотворения гражданской лирики имени Н.А. Некрасова.

Конкурс учреждён и проводится ярославским региональным отделением союза российских писателей и музеем Некрасова ежегодно.

В этом году на него поступило более восьмисот заявок из пятнадцати стран.

В финал вышли поэты из трёх стран: Российской Федерации, Беларуси и Молдовы.

Лауреатами стали:

Ренарт Фасхутдинов, г. Санкт-Петербург – 1 место и премия.

Виталий Молчанов, г. Оренбург – 2 место.

Евгений Каминский, г. Санкт-Петербург – 3 место.

Екатерина Ермолина, г. Челябинск – 3 место.

Дипломанты конкурса:

Нина Авидон, г. Кишинёв, Молдова.

Анна Алтунина, г. Иркутск.

Виктория Васильева, г. Псков.

Александр Назаров, г. Санкт-Петербург.

Наталья Партолина, г. Витебск, Беларусь.

Евгений Эрастов, г. Нижний Новгород.

_______________

Ренарт Фасхутдинов, г. Санкт-Петербург

ПИШИ

Пиши про штурмана в дальнем море, который с чертом накоротке.

Пиши про Ричарда и про Молли, живущих в маленьком городке.

Пиши про сумрачные трактиры, где бородатый пирует сброд.

Пиши про линии и пунктиры, про перекресток долгот-широт.

Плети катрены певучим слогом про вереск, жимолость, иван-чай.

Многозначительным эпилогом свое творение увенчай.

Щемящих ноток плесни в балладу – вихры, зеленка, воздушный змей.

Но в нашу будничную баланду свое перо окунать не смей!

В мирах нездешних рисунок ясен: вот это голубь, вот это гриф.

Юнец из самых наивных ясель легко укажет, кто прав, кто крив.

Но в царстве тусклых многоэтажек у каждой крысы своя мораль,

А значит, музу держи подальше, одежды белой не замарай.

Ты жил, допустим, в суровых вайбах и видел лютую нищету.

Но кто-то точно садился в «Майбах», имел копеечку на счету,

Не сдох в овраге, а тихо дожил до мягких кресел, больших наград.

И вот поэтому ты не должен писать про всякий дворовый ад.

А есть иная еще загвоздка – в немирном небе гремит гроза,

И общий омут расколот жестко на тех, кто против, и тех, кто за.

Вокруг пылающей темы ратной, какой бы уголь ни ныл в груди,

Броди на цыпочках, аккуратно. А лучше вовсе и не броди.

Донецк и Суджу не трогай всуе, поскольку нынче расклад таков,

Что наше время живописуя, в два счета можно нажить врагов.

Давай-ка, милый, пиши, как прежде, свои сюжеты на три листа

Про флибустьера на побережье и неисхоженные места.

О сколько цензоров добровольных твердит, что я не туда суюсь!

Молчи о жести, молчи о войнах, не вздумай что-нибудь про Союз,

А то ведь можешь пополнить часом копилку страшных своих грехов...

Но поздно ночью ко мне стучатся герои следующих стихов.

Они являются в свежих ранах, плечо оттягивает калаш.

Они являются в джинсах драных, прическа – форменный ералаш.

У них глазища, душа да кости, в карманах ломаные гроши.

Они без спроса приходят в гости и властно требуют – напиши.

Иначе небо на землю рухнет, иначе месяц живи без сна.

И вот мы снова сидим на кухне, и нам не так уж она тесна.

Глотает кофе, жует печенье, пока сгорает свеча дотла,

Неразговорчивый ополченец времен Изваринского котла.

Перебирает косые фото, теряясь в утренней полумгле,

Худой подросток времен дефолта со ржавой ссадиной на скуле.

И на гитаре бренчит недурно, хотя не это его конек,

Рыжебородый веселый штурман, зашедший тоже на огонек...

Виталий Молчанов, г. Оренбург

ДУШИ

За небом и заоблачной рекой

В озоновой прозрачной стратосфере

Живут лишь те, чей вековой покой

Дарован щедрым Господом по вере.

Легко их тело, неусыпен зрак,

Беззвучен шаг – они давно не с нами

В саду, где иллюзорен каждый злак

И эфемерны дерева с плодами.

Ласкают уши трели ярких птиц

И щёпот волн, и мерный гул молитвы…

Под шорохи евангельских страниц

Слетаются к ним души после битвы.

Измученные болью от свинца,

Оглохшие, поникшие от взрывов.

Отбросив плоть, взлетают без конца,

Чтоб к деревам прижаться сиротливо,

Чтоб обрести заслуженный покой

В озоновой прозрачной стратосфере,

И крестит их Господь своей рукой,

Благословляя каждого по вере.

Вплетаются в молитву голоса

За отчий край погибших в поле ратном.

Не гул, не шёпот – в небесах гроза,

И дождь, как плач людской о невозвратном.

Безвластно время, не итожит час –

И днём, и ночью, при рассвете тусклом

Звучат псалмы, спасая грешных нас,

Из уст ушедших на любимом русском.

Евгений Каминский, г. Санкт-Петербург

ЧАС ПИК

                            1

Клубами пара жаркого облит,

в трамвай внесенный властно и сердито,

я был насильно вкраплен в монолит

еще не затвердевшего гранита.

В свод разнородных мнений и забот,

в толпу истцов, ответчиков и судей,

спрессованных в компактное народ,

вошел я, а точнее — вышел в люди.

В пик ненавистной давки, в час, когда

накопленное за день раздраженье

огромным пузырем идет со дна,

чтоб броситься отчаянно в сраженье,

молчали мы, невольно горячо

дыханием друг друга согревая,

стояли, придавив к плечу плечо,

во мгле обледенелого трамвая.

Друг другу ненавистны и чужды,

почти враги по жизни, рядом тесно

стояли — но ни страха, ни вражды

не ощущали, вот что интересно.

И плакало трамвайное стекло.

И не было иных меж нами истин,

чем общая дорога и тепло…

Ужели этим миром правит зло?

Ужели быть он может ненавистен?

                               2

Погрузневший Джордано с раздавленным старостью ртом,

из пророков в паромщики списанный веком вчистую,

живший истиной, жизнь оставлявший всегда на потом,

прогремевший когда-то нам миром в венце золотом,

но заочно (и пальцем не тронувший ветвь золотую!),

на работе горевший идеями, как, например,

еретик вдохновенный — на вертеле средневековья,

что лет триста спустя, на манер одноруких Венер,

вдруг является в мраморе миру. Гонитель химер

нынче небо коптит в позабытой дыре Подмосковья.

Подмосковная дача? Да что вы — сырая изба:

утром за молоком и батоном, с тишайшей собачкой…

Год протянет еще, хоть и все уже, дело — труба!

Средь российских просторов типичная, в общем, судьба

для негнущихся душ, не живущих кнутом и подачкой.

В частной жизни заштатной молчи и былинки не тронь.

Отстрелялись. Отсель поезда не увозят обратно.

Только ряска забвенья да века гниющего вонь —

для расейских Джордано, осиливших духом огонь

и сгоревших дотла за Россию, на совесть, бесплатно.

                                       3

И куда мне прикажешь — от глины кембрийской и праха,

если в варварстве этом уже я по горло погряз?!

Мне как раз по плечам клочковатого неба рубаха,

и повальная скорбь деревень мне по сердцу как раз.

Только пьяные слезы да, каюсь, на Господа ропот.

Но куда же мне, варвару, деться от этой глуши?!

Ведь Америки сытой и вымытой с мылом Европы,

вместе взятых, так мало для выбравшей небо души.

Скажешь, всласть похрустеть нежным крылышком —

жизни всей дело?!

Умереть — дело жизни! Лишь здесь, от Невы до Курил,

ангел смерти готов из любви сокрушить твое тело,

преломить твою плоть, чтобы дух наконец воспарил.

Я из этой земли. Или, если быть точным, — из грязи.

И когда ветер рвал небо в клочья и рыкал прибой,

умирая от страха, я все же держал эти связи

с отрываемой твердью, в просветах еще голубой.

Екатерина Ермолина, г. Челябинск

ПОСЛЕ АПОКАЛИПСИСА (ДОНБАСС-2014)

Было два огнестрела… И Вадик погиб вчера,

Не успев узнать, насколько он стал мне дорог.

Пахло спиртом и хлоркой в обшарпанных коридорах

И в палате, подставленной окнами двум ветрам…

Я вернулась в семь. Где бродила, не знаю. Хотя слегка

Помню дым сигарет… И консилиум грязных кружек...

Мне подумалось, помню: нас мучают, как зверушек

В лаборатории на тестах какого-то порошка.

…Я лежу на холодном и жёстком полу (если чувствую – я жива).

Но жива как-то странно, неполноценно и по-сиротски –

Как соседи, знакомые, Вадикова вдова,

Мама, папа и тётка Дарья в Днепропетровске…

А на стенах картины мои: на убогом столе папайя и ананас,

Чёрный кот в одуванчиках, много солнца и прочее счастье…

Это всё рисовала не я, а какая-то дура, и если б нас

Познакомили вдруг, я не стала бы с ней общаться.

Порошок разработан. Он стирает – и капает вниз,

В бездну, жирная чёрная грязь, что копилась столько

Лет. (Кажется, я теперь понимаю княгиню Ольгу,

Хоть хвалила себя за отчаянный гуманизм).

…Где-то там, в отстиранной, накрахмаленной белизне,

Что гораздо ярче и чище, чем первый снег, и

Не приемлет ни грязных пятен уже извне,

Ни кровавых следов, будет солнце и прочее счастье – уже навеки…

_________

Только, Господи, выключи Ты эту зверскую боль во мне,

Выключи свет за окном и сомкни мне веки.

Нина Авидон, г Кишинёв, Молдова

ДАМА С СОБАЧКОЙ

                                                                                 Детям, взрослевшим в ГУЛАГе...

Я домой тороплюсь, по асфальту скольжу осторожно,

Мимо ярких витрин, мимо чьей-то пустой суеты,

Никогда не понять этим вечно снующим прохожим,

Что в квартире весь день в ожидании тягостном ты.

Вот и дверь отперта.  Здравствуй, милый! Ну как ты здесь, друже?

Не сдержать нашу радость, порывы объятий и смех!

Неподдельный восторг!.. И никто нам с тобою не нужен,

Мы привычно любовь свою прячем подале от всех.

Ну, иди же ко мне, я тебе принесла угощенье -

Ложка каши холодной да четверть буханки сухой,

Это возле кафе вынес повар мне, правда, везенье?

Я сыта, не волнуйся, а ты вот совсем стал худой...

Пусть состарились мы, только вовсе мы не одиноки,

Фотографии в рамках чуть выцвели, но сбереглись.

Прощены после смерти... А дети? – Мотаем мы сроки,

И без страха дождемся поры, где закончится жизнь...

Стой спокойно. На тощую шею прилажу ошейник,

Побредем мы вдоль улицы - дама с собачкой - гулять.

Безразлично нам стало - что пятница, что понедельник...

Только б тридцать седьмой в нашу жизнь не вернулся опять.

Анна Алтунина, г. Иркутск

ВСЁ ПРЕКРАСНО В КРАЮ РОДНОМ

Блещет золото куполов

На часовенке у вокзала,

Крепость держит старинный Псков,

Где Россия берет начало.

Ивы свесили до земли

Ветви, будто они в печали,

Утки плещутся на мели,

Чайки греются на причале.

Всё прекрасно в краю родном:

И фонтан, тот, что в летнем парке,

И брусчатка, и старый дом,

Даже плющ на соседской арке.

Виктория Васильева, г. Псков

***

‎1

‎Сегодня летали «птицы», много «птиц».

‎Прям сбился со счёта, но только одну я сбил.

‎Сегодня мелькали лица, много лиц.

‎Вот только не видел того, кто меня убил.

‎

‎2

‎Чужая дорога просится в листопад.

‎Бежал, не смотря назад.

‎Бежать убежать нельзя.

‎И ангелы спят.

‎

‎3

‎В машину набился мирняк, волонтёры,

‎коробки с гумкой.

‎Укрытый чьей-то курткой,

‎молодой и хрупкий –

‎почти «двухсотый».

‎Какая-то тётка орала, что не будет

‎ехать в одной машине с трупом,

‎и чтоб он не смотрел на неё.

‎А он смотрел, потому что не мог отвернуться.

‎

‎Командир объяснял терпеливо:

‎ждать эвакгруппу долго,

‎она нужна тем, кто полегче,

‎чья жизнь вне опасности.

‎А этого довезти

‎до госпиталя (или морга)

‎лучше скорее – вдруг успеем.

‎Успеем едва ли,

‎но чем чёрт не шутит,

‎тем более Бог с нами.

‎Автобусы здесь не ходят,

‎такси не поймать, шутя.

‎Едь и смотри, дура:

‎он погиб за тебя.

‎

‎Командир говорил без эмоций,

‎не потому что ему всё равно,

‎а потому что привык.

‎

‎4

‎Я сидела рядом с визжащей тёткой,

‎хотелось заткнуть уши или её - хорошим «лещом».

‎Смотрела парнишке в глаза,

‎хотелось ему сказать,

‎что всё будет хорошо, что довезëм.

‎Хотелось, чтоб я – была он.

‎казалось, что я – это он.

‎И белая-белая зыбь молочным туманом,

‎и марево над рекой.

‎Уходит, уходит боль,

‎и тает...

‎

‎5

‎О том, что небо «грязно» и зло - пищал «булат».

‎Весь мир до консервной банки машины сжат.

‎Где-то шумел листопад,

‎здесь нечему было падать.

Александр Назаров, г. Санкт-Петербург

РОДИНА

Вике Куприной, сестре милосердия в госпитале г. Горловка

Запах мёртвой листвы.

Город приступом осени взят.

Уезжай из Москвы.

Где все чувства всегда невпопад.

Загудят поезда.

Ночь качнётся чернильно черна.

Не судьба пропадать.

Только гонят беда и вина.

Мы заплатим сполна

за бессонные споры с душой.

Потому что война

никогда не бывает чужой.

______________________

Коль слова мертвы.

И никто никому не рад.

Из родной Москвы

ты однажды уедешь в ад.

Чтобы обмануть

никогда не смог –

голос плоти смолк.

Потому что путь.

Потому что Бог.

Потому что долг.

Страшно ночь длинна.

И идёт война.

Кровь и боль.

Но ты не одна.

Здесь, где ты нужна.

Мир с тобой.

______________________

Никого не слушай,

что жизнь беспросветна зла.

Чтоб отмыть их души –

ты должна отмывать тела.

Тонны донных вод.

Бездна дна и бед. Я тону.

Как кричал урод:

– Смойте с меня войну.

Хоть со шкурой вместе:

не зря её не берёг.

Лучше б грузом 200,

да смерть меня не берёт…

Он глядится осиротело.

Кривится рот.

Шесть часов отмывали тело.

А душу год.

Выгребная яма…

Чистилище…Лазарет...

Ему снится мама.

Ему восемнадцать лет.

______________________

Ты уходишь на дно.

Но твердишь себе: не утону.

С тел, избитых войной,

ты часами смываешь войну.

Только ванна и душ.

Только слабые руки твои.

Если б так же и с душ…

Если б только хватило любви…

И твердишь невпопад:

Нас надеждою обезоружь!

Это всё же не Ад,

а Чистилище избранных душ.

Чтобы каждый вошёл,

ад войны без остатка изжив,

с обновлённой душой

в мир, где нет равнодушья и лжи…

______________________

О тех, кого мы спасли. И не спасли.

О тех, чьи глаза всегда…лишь закроешь глаза…

Ты шепчешь тихо: Если б хватило любви…

И надо что-то сказать. И нельзя сказать.

Наталья Партолина, г. Витебск, Беларусь

ВРЕМЯ

На прозрачное время цветной не накинешь покров,

не упрячешь его в деревянный обшарпанный ящик. 

Обнажённое время летит, следом – свита ветров.

И единственный способ в нём жить – это быть настоящим.

Быть былинкой сухой, если высох, все соки отдав

семенам, что легли под снега до весенней побудки.

Быть холодной рекою, безропотно под ледостав

Уходить, но держать полынью для подраненной утки.

Это честное время, без фальши и без мишуры.

Капилляры ветвей прорисованы в небе звенящем.

И следы на снегу, и морозы свежи и остры.

И единственный способ в нём жить – это быть настоящим.

Евгений Эрастов, г. Нижний Новгород

    *

Мне такая приснилась картина  –

Дождь картавый, парижский бульвар,

Обветшалых годов паутина,

Ходасевич, Берберова Нина,

Эмигрантский столикий кошмар.

Большевистские пули со свистом

Прерывают обугленный стих.

Брось поэзию, стань журналистом,

Нигилистом, дружок, пофигистом,

Мой кастрюлю одну на двоих.

И суши свои простыни рядом

С простынями парижских бродяг,

Пей абсент под сквозным листопадом

За Поэзию, мать твою так…

Крошки стряхивай с ветхих матрасов,

Но не смей ни кривиться, ни ныть!

Ведь сказал же однажды Некрасов,

Что поэтом ты можешь не быть.

Сиплый ветер задует мне в спину,

Вспомню дождь и соборных химер,

Владислава я встречу и Нину

На бульваре des Filles–du–Calvaire.

Расскажу, как жестки и суровы

Стали люди от бед и труда.

За высокое русское слово

Предложу я им выпить тогда.

За издания «Гиперборея»,

Царскосельских пугливых бельчат,

За детей, что растут всё быстрее,

Тех, которые ямб от хорея

Через тысячу лет отличат.