• Igor Mikhailov

Праздник, который не увидел Хемингуэй



Ми­ха­ил Мор­гу­лис


Он не мог уви­деть празд­ник в Мад­ри­де, по­то­му что ког­да в 1936 он был там, в Ис­па­нии шла вой­на. Не мог уви­деть, по­то­му что гло­тал в это вре­мя вы­хло­пы во­ен­ных гру­зо­ви­ков, по­то­му что пе­ред ним бы­ло дру­гое — раз­ру­шен­ные бом­ба­ми до­ма и оси­ро­тев­шие де­ти. Он не­ис­то­во хо­тел быть в этих опа­лён­ных мес­тах, где, как ему ка­за­лось, шло сра­же­ние за сво­бо­ду. Но сво­бо­дой не пах­ло с обе­их сто­рон. С обе­их сто­рон пах­ло толь­ко смертью. А во вре­ме­на сра­же­ний, ког­да пах­нет смертью, празд­ни­ков не бы­ва­ет. В борь­бе за аб­стракт­ное по­ня­тие, ко­то­рое сра­жа­ю­щи­е­ся на­зы­ва­ли сло­вом «сво­бо­да», не бы­ло прав­ды ни у тех, ни у дру­гих. Хе­мин­гу­эй и дру­гие чест­ные ис­ка­те­ли спра­вед­ли­вос­ти бы­ли об­ма­ну­ты. Лишь по­том они по­ня­ли это, но го­во­рить бы­ло уже позд­но и стыд­но. Да и жал­ко бы­ло всех под­ряд, в том чис­ле и се­бя. А ещё, в кон­це кон­цов, вы­яс­ни­лось, что Фран­ко ока­зал­ся при­лич­нее ком­му­нис­тов, по­то­му что пос­ле по­бе­ды он не стро­ил ла­ге­рей смер­ти и не рас­стре­ли­вал сво­их про­тив­ни­ков и их семьи. Ис­пан­ский ге­не­ра­лис­си­мус не стал про­тив­ни­ком Гит­ле­ра, но не стал и его со­юз­ни­ком. Ха­риз­ма­ти­чес­ким идей­ным гла­ва­рям Гер­ма­нии, Рос­сии, Ита­лии и Япо­нии не уда­лось спас­ти свои стра­ны от за­хва­та и раз­ру­ше­ний, а ка­у­дильо, ре­а­лист Фран­ко эту бе­ду пред­ви­дел и су­мел её от сво­е­го на­ро­да отвес­ти. Итак, ка­кой празд­ник мог уви­деть тог­да в Ис­па­нии па­ци­фист па­па Хэм. Ни-ка-ко-го! Но за­то он уви­дел его в Па­ри­же и на­пи­сал об этом пре­крас­ную кни­гу «Празд­ник, ко­то­рый всег­да с то­бой». Если бы не по­ме­ша­ла вой­на, впол­не мог сде­лать это при­зна­ние Мад­ри­ду. Сей­час, спус­тя мно­го лет, так­же пос­ле уй­мы про­шед­ших го­дов, я воз­вра­тил­ся в Мад­рид и вды­хал воз­дух, про­пи­тан­ный бес­ко­неч­ным празд­ни­ком. Мо­жет быть, празд­ник пе­ре­мес­тил­ся... И по­то­му, на­вер­ное, во­круг бы­ло мно­го ис­крен­не ра­дост­ных лиц. Кто-то воз­ле ме­ня ска­зал, что ис­пан­цы по­хо­жи на рус­ских. Толь­ко не в сво­ей ра­дос­ти. Рус­ские в боль­шинст­ве оста­ют­ся уг­рю­мы­ми и по­до­зри­тель­ны­ми. Ис­пан­цы же все на по­верх­нос­ти. Да, в чем-то те и дру­гие по­хо­жи, на­при­мер, в би­е­нии се­бя ку­ла­ком в грудь, в мо­де на одеж­ду, в не­ко­то­рых ку­ли­нар­ных пред­по­чте­ни­ях, кое в чём дру­гом. Но это раз­ные пле­ме­на. Это раз­ный дух. В Сер­ван­те­се и Толс­том го­раз­до боль­ше об­ще­го, чем в их на­ро­дах. По­то­му что Сер­ван­тес и Толс­той — лич­нос­ти, об­щие по ду­ху. А мы го­во­рим о мас­сах. Нет, не каж­дый, кто го­во­рит «од­на­ко» по­хож на чук­чу, и не все не­то­роп­ли­во го­во­ря­щие по­хо­жи на эс­тон­цев. И очень ред­кие лю­ди из Рос­сии по­хо­жи ха­рак­те­ром на ис­пан­цев. На этот раз я жил в Мад­ри­де ря­дом с пло­ща­дью Гар­сиа Лор­ка, где сто­ит ему па­мят­ник. Лор­ка дер­жит в ру­ках го­лу­бя с рас­пу­щен­ны­ми крыль­я­ми, го­лубь вот-вот взле­тит. И в со­сто­я­нии ра­дост­но­го опья­не­ния, что, вот, сей­час, пря­мо в Мад­ри­де, стою воз­ле па­мят­ни­ка Лор­ке, вспом­нил и про­чи­тал его сти­хи: «Если б мог по лу­не га­дать я, Как ро­маш­ку ее, об­ры­вая... Я твоё пов­то­ряю имя этой ночью во тьме мол­ча­ли­вой, и зву­чит оно так от­да­лён­но, как ещё ни­ког­да не зву­ча­ло...» И, дру­гое: «Я бо­юсь по­те­рять это свет­лое чу­до, что в гла­зах тво­их влаж­ных за­сты­ло в мол­чанье, я бо­юсь этой но­чи, в ко­то­рой не бу­ду при­ка­сать­ся ли­цом к тво­ей ро­зе ды­ханья».

***


Ког­да я пер­вый раз был в Ис­па­нии, ре­шил, что это моя са­мая лю­би­мая стра­на. То впе­чат­ле­ние я не­мно­го опи­сал в кни­ге «Тос­ка по раю». Тог­да Ис­па­ния ста­ла для ме­ня об­ва­лом в жиз­ни. А сей­час, ког­да взгля­нул на не­бо, ко­то­рое ког­да-то на­звал са­мым си­ним в ми­ре, в ду­ше осо­бен­но­го ни­че­го не про­изо­шло, не сдви­ну­лось, не ёк­ну­ло, не за­ще­ми­ло, Ну, мо­жет быть, чуть-чуть... Но жизнь не вспых­ну­ла свет­лой ра­достью, внут­ри не за­жглось, не за­гу­де­ло... И я пов­то­рил горь­кие сло­ва: «Не на­до воз­вра­щать­ся к сво­ей пер­вой люб­ви...» Лю­би­мые из­ме­ня­ют­ся. А так, они оста­ют­ся в на­шем серд­це на­всег­да пер­во­уви­ден­ны­ми, пер­во­воз­люб­лен­ны­ми... Не­воз­мож­но це­ло­вать про­ш­лое с той же страстью, как в тог­да, ког­да ты был мо­ло­дым. Но, к счастью, это пе­чаль­ное муд­р­ст­во­ванье бы­ло толь­ко вна­ча­ле, а по­том Ис­па­ния сно­ва пре­вра­ти­лась из синь­о­ри­ны в синь­о­ри­ту и об­во­лок­ла ме­ня сво­ей тай­ной го­лу­биз­ной.

***

По­мог­ли это­му мои вос­по­ми­на­ния. Пом­ню от­чет­ли­во, дав­ным-дав­но мы мчим­ся из Бар­се­ло­ны в Мад­рид на бе­лом «опель-ка­де­те». Оста­нав­ли­ва­ем­ся в го­род­ке, на­зва­ние ко­то­ро­го в пе­ре­во­де озна­ча­ет «Ста­рый ко­ло­дец». И за­ка­зы­ва­ем в круг­лом ка­фе чёр­ные кол­бас­ки «бу­те­фа­ро» и ви­но «му­ска­тель», по­нят­но, из му­скат­но­го ви­но­гра­да. Ста­нов­люсь сви­де­те­лем жар­ко­го спо­ра. Два ста­ри­ка угро­жа­ю­ще на­дви­га­лись друг на дру­га. Я ду­мал, не­бось, схва­ти­лись уце­лев­ший быв­ший ком­му­нист с уце­лев­шим быв­шим фа­лан­гис­том. Они бро­са­ли в друг дру­га страст­ные фра­зы, на­смеш­ли­во вы­пя­чи­ва­ли гу­бы, над­мен­но хо­хо­та­ли, вски­ды­вая чёр­ные бро­ви. Мне ка­за­лось, вспо­ми­на­ют бит­вы, в ко­то­рых они участ­во­ва­ли, спо­рят, кто луч­ше — Фран­ко или ком­му­ни­с­ты. Но, как и мно­гое в этой жиз­ни, всё ока­за­лось про­за­ич­ней и смеш­ней. Вы­яс­ни­лось, они спо­ри­ли о том, по­лез­но ли ко­зам есть как­ту­сы. Один ста­рик был из Ара­го­на, где ко­зы как­ту­сы обо­жа­ют, и по­то­му мо­ло­ко у них луч­шее в Ис­па­нии, а вто­рой, ро­дом из Ка­та­ло­нии, где ко­зы как­ту­сы не­на­ви­дят, и, ес­тест­вен­но, имен­но у них мо­ло­ко луч­шее в Ис­па­нии. Вспо­ми­наю, ста­рин­ный го­ро­док Ге­ро­на, его тай­ны и сле­зы. Мно­го тайн и мно­го слез. Уз­кие улич­ки, ка­фед­раль­ный со­бор, ка­та­ком­б­ные си­на­го­ги, со­хра­нив­ши­е­ся со сред­них ве­ков. Тог­да ев­ре­ям за­пре­ща­ли со­би­рать­ся для мо­лит­вен­но­го слу­же­ния, и они чи­та­ли То­ру и мо­ли­лись под зем­лёй. Мы хо­ди­ли по бу­лыж­ным мос­то­вым, взгляд все вре­мя об­ра­щал­ся к двер­ным руч­кам. Они бы­ли ста­ры­ми, боль­ши­ми, с не­ве­до­мы­ми узо­ра­ми. Это бы­ла то­же часть ушед­шей жиз­ни. Сей­час, на мес­те од­ной из под­зем­ных си­на­гог му­зей се­фар­дов, ис­пан­ских ев­ре­ев. На пер­вом эта­же ма­га­зин­чик. Вы мо­же­те ку­пить ко­пии ре­лик­вий. Внут­ри дво­ра вы­се­чен­ная в цвет­ном кам­не звез­да Да­ви­да, горь­кая, по­ру­ган­ная и ве­ли­кая. В церк­вях Ге­ро­ны бы­ло усып­ля­ю­ще ти­хо, сла­дость све­чей об­во­ла­ки­ва­ла и од­нов­ре­мен­но вы­зы­ва­ла тре­во­гу. И вдруг, не­ожи­дан­но, я по­чувст­во­вал, что Ге­ро­на ста­ла для ме­ня мес­том про­ща­ния. По­яви­лась от­чёт­ли­вая мысль — это про­ща­ние на­ве­ки, это по­след­ний взгляд на ме­с­та, ко­то­рых боль­ше ни­ког­да не уви­жу. А тут ещё по­пу­гай с ро­зо­во­го бал­кон­чи­ка про­кри­чал мил­ли­он раз: «Си, синь­о­ре! Си...». Ве­че­ром, по на­бе­реж­ной, про­хо­ди­ла стай­ка маль­чи­ков и де­во­чек, как буд­то пе­ре­не­сен­ных из по­след­ней сце­ны филь­ма Фел­ли­ни «Но­чи Ка­би­рии». Зву­чал их смех, как слёзы, и мои слёзы на­по­ми­на­ли смех. Один мол­ча­ли­вый ка­на­дец дол­го смот­рел на ме­ня и за­клю­чил: «Да, тут иног­да хо­чет­ся уме­реть». Го­ро­да в Ис­па­нии пах­нут ла­да­ном. Мне ска­за­ли, это за­па­хи мест­ных цве­тов. Бла­го­да­ря этим за­па­хам ве­че­ра ста­но­ви­лись по­хо­жи на чёр­ные ан­да­луз­ские плат­ки с ба­хро­мой, вы­све­чен­ные про­зрач­но пе­чаль­ные за­на­ве­си. Ве­че­ра ка­за­лись том­ны­ми и груст­ны­ми. Вол­шеб­ные за­па­хи мед­лен­но плы­ли меж­ду клёна­ми. Они бы­ли та­ки­ми же све­жи­ми, тер­п­ки­ми и за­га­доч­ны­ми, как и мно­го лет на­зад. Ког­да-то, в пер­вый раз, Ка­та­ло­ния при­ви­де­лась мне не­сколь­ко блек­лой, на­пол­нен­ной не­брос­ким цве­том бе­рёз, ду­бов и клёнов. В те осен­ние дни в ней не бы­ло пыш­ной чер­вон­ной яр­кос­ти ис­пан­ско­го юга. Я жил в до­ме, хо­зяй­кой ко­то­ро­го бы­ла Иза­бель (если же­нить­ся на ис­пан­ках, то толь­ко на тех, ко­го зо­вут Иза­бель или Кар­мен). В этом до­ме ут­ро на­чи­на­лось, как в ска­зоч­ном ле­су, где все пти­цы ще­бе­чут по-ис­пан­ски. Ис­пан­цы во­об­ще го­во­рят гром­ко и быст­ро (тут кон­ку­рен­цию им мо­гут со­ста­вить толь­ко италь­ян­цы из юж­ной Ита­лии и ев­реи При­чер­но­морья и Ле­ван­тий­ско­го по­бе­режья). Ска­зоч­ный лес сме­нял­ся вул­ка­ни­чес­ким из­вер­же­ни­ем, смех на­по­ми­нал рёв во­до­па­дов, па­да­ю­щих с Ап­пе­нин­ских гор, ис­пан­ские сло­ва ле­та­ли, как кам­ни, пу­щен­ные из пра­щи. Да, те дни бы­ли на­ча­лом об­ва­ла. И вот те­перь, че­рез 20 лет, я сно­ва не­да­ле­ко от Бар­се­ло­ны. Вре­ме­на­ми пе­ре­стаю ощу­щать вре­мя. Два пу­те­шест­вия сли­ва­ют­ся в од­но, это по­хо­же на мно­го­се­рий­ный фильм. Тот же му­зей Саль­ва­то­ра Да­ли. Те же, при­ду­ман­ные им, гро­мад­ные мра­мор­ные яй­ца, опо­я­сы­ва­ю­щие му­зей под кры­шей. И рус­ская же­на Га­ла, во­пло­щён­ная во мно­гих его ра­бо­тах. При­дум­ки Да­ли не нра­вят­ся мне, да­же ге­ни­аль­ные. Крес­ло-че­ло­век, и ты­ся­чи дру­гих... Мне ка­жет­ся, что Да­ли — это Су­пер­ме­ха­низм в ис­кус­ст­ве. Фо­кус­ник фан­та­зий, пре­вра­ща­ю­щий без­умие в ре­аль­ность. Но в срав­ни­тель­но сво­бод­ном об­щест­ве каж­дый име­ет пра­во ви­деть по-сво­е­му. Для од­них — это ко­со­бо­кая та­бу­рет­ка, для дру­гих — она ста­но­вит­ся тро­ном. Как и все ли­бе­ра­лы, Да­ли был внеш­не ре­во­лю­ци­он­но на­стро­ен­ным, про­тес­ту­ю­щим. Ли­бе­ра­лы всег­да за ре­во­лю­цию, но, упа­си Бо­же, толь­ко не в том мес­те, где они жи­вут. Пе­ре­до мной бы­ла та же Ка­та­ло­ния. По кра­ям до­рог, на ска­лах, кар­ли­ко­вые сос­ны с округ­лы­ми кро­на­ми. Оста­нав­ли­ва­ем­ся воз­ле проб­ко­во­го ле­са. Проб­ко­вые де­ревья уди­ви­тель­ны. Все дру­гие де­ревья сго­ра­ют во вре­мя лес­ных по­жа­ров, а этих огонь не бе­рёт. По­это­му их ис­поль­зу­ют в кос­ми­чес­ких ко­раб­лях, они предох­ра­ня­ют дни­ще от воз­го­ра­ния. Ну, а Бар­се­ло­на для ме­ня, как и преж­де, во мно­гом стро­е­ния ар­хи­тек­то­ра Гау­ди. Ве­ли­чай­ший зод­чий, со­здав­ший фан­тас­ти­чес­кие до­ма. А умер про­за­и­чес­ки, как уми­ра­ют пья­ные в Рос­сии — под трам­ва­ем. Был ве­ли­ким фи­ло­со­фом в ар­хи­тек­ту­ре. На­пи­сал: «Я бла­го­да­рен Бо­гу за то, что ви­жу, ка­ким дол­жен быть пред­мет». Толь­ко два сло­ва ска­жу о не­до­ст­ро­ен­ной им церк­ви Свя­той семьи, вы­рас­та­ю­щей, как буд­то из кор­ней де­ре­ва жиз­ни. Это пов­то­ре­ние Биб­лии в кам­не. Та­кое мог уви­деть и со­здать толь­ко про­рок. Здесь моя ду­ша вновь рас­ще­пи­лась меж­ду прош­лым и на­сто­я­щим, и по­тя­ну­ло та­кой грустью, что ста­ло боль­но ды­шать. Я стал воз­рож­дать­ся к жиз­ни в го­род­ке Гар­да­мар. Здесь за­ме­тил, что у тех ис­пан­ских жен­щин, в об­ли­ке ко­то­рых вы­ра­же­ны мав­ри­тан­ские чер­ты, гла­за как у за­гнан­ной сер­ны. В угол­ках глаз с рож­де­ния за­ло­же­но мо­ле­ние о по­ща­де. Мне со­ве­то­ва­ли, до осмот­ра го­род­ка, по­бы­вать в рес­то­ра­не «Дон Канд­же­ли» и там свы­кать­ся с мест­ны­ми осо­бен­нос­тя­ми и або­ри­ге­на­ми. И обя­за­тель­но про­шеп­тать мет­ро­до­те­лю, что вдо­ва из Бар­се­ло­ны, Ка­те­ри­на Род­ри­гес, хо­зяй­ка ма­га­зи­на цве­тов, со­ве­то­ва­ла по­се­тить этот рес­то­ран, так как ког­да-то ей здесь весь­ма по­нра­ви­лось. Пос­ле этой вы­му­чен­но про­из­не­сён­ной ти­ра­ды нам по­да­ли ви­но из То­ле­до, оно на­зы­ва­лось «Ви­но де ме­са», эта сло­вес­ная кра­со­та пе­ре­во­ди­лось как «сто­ло­вое ви­но». А к ви­ну при­нес­ли в жёл­тых та­рел­ках «тер­не­ро аса­да», го­вя­ди­ну в чес­ноч­ном и кре­ве­точ­ном со­усе. И, ко­неч­но, па­элья. Это рис, уни­зан­ный ку­соч­ка­ми мя­са или ры­бы, или раз­ных мо­реп­ро­дук­тов, обя­за­тель­но с шаф­ра­ном и слад­ким пер­цем. Се­год­ня па­эльо был с за­пе­чен­ны­ми уст­ри­ца­ми, а это выс­ший пи­ло­таж гур­манст­ва. Я спро­сил у метр­доте­ля, в чём же ос­нов­ное от­ли­чие это­го го­род­ка. Он улыб­нул­ся поч­ти груст­но и фи­ло­со­фи­чес­ки за­ме­тил: «Ма­лень­кий брил­ли­ант луч­ше ва­го­на стек­ла». Ста­ло яс­но, что он не впол­не за­слу­жен­но на­ме­кал на Мад­рид и Бар­се­ло­ну. Но вско­ре я по­нял сущ­ность Гар­да­ма­ра. Го­род при­гла­ша­ет сво­их гос­тей к мол­ча­ли­во­му раз­мыш­ле­нию. Это го­род вос­по­ми­на­ний и снов, он от­кры­ва­ет­ся лю­дям толь­ко ве­че­ром. Итак, чем по­ка­зал­ся мне Гар­да­мар. Го­род­ком, упав­шим с не­ба на зем­лю. Вмес­те с ним упа­ли с не­ба мно­го­го­ло­сые са­ра­ци­но­об­раз­ные и свет­лые ис­пан­цы, мяг­ко сва­ли­лись от­ту­да и ма­лень­кие ак­ку­рат­ные ста­руш­ки с ма­лень­ки­ми мужь­я­ми, пью­щи­ми не­по­мер­но мно­го ко­фе и гля­дя­щи­ми на вас жи­вы­ми тём­ны­ми гла­за­ми. Мо­ре опле­ло Гар­да­мар ка­ки­ми-то сво­и­ми ча­ра­ми, и фи­ло­соф­ский Гар­да­мар пре­дан­но слу­жит ему. Ночью я по­шёл к бе­ре­гу. Сре­ди­зем­ное мо­ре по ка­кой-то при­чи­не воз­му­ти­лось, из добро­душ­ной мат­ро­ны пре­вра­ти­лось в ры­ка­ю­щую особь не­из­вест­но­го про­ис­хож­де­ния, всё вре­мя в чём-то упре­кав­шую ме­ня. Вол­ны на­ка­ты­ва­лись рез­ко, что-то оби­жен­но кри­ча, по-ле­бе­ди­но­му вы­со­ко из­ги­ба­лись бе­лые греб­ни. Сре­ди это­го вне­зап­но­го по­ры­ва мор­ской страс­ти, не­ожи­дан­но вспом­нил сло­ва, вы­би­тые на кам­не в Ге­ро­не: «Я стою на чер­те, за­му­ро­ван­ный в жизнь, Спра­ва толь­ко Сте­на, Сле­ва толь­ко Сте­на, Впе­ре­ди моя Смерть». Сте­ны оте­лей, вы­хо­дя­щих к мо­рю, раз­ри­со­ва­ны граф­фи­ти — порт­ре­ты Че Ге­ва­ра, Мао Цзе­ду­на, Кар­ла Марк­са, а вмес­то за­пре­щён­но­го по­ка Адоль­фа на­ри­со­ва­на свас­ти­ка. Гар­да­мар пред­ло­жил мне той ночью вы­ска­зать­ся пе­ред мо­рем и пе­ред ним. Я на­чал из­да­ле­ка, с Эдем­ско­го из­гна­ния, и лиш­ний раз под­твер­дил, что тог­да был со­вер­шён добро­воль­ный грех, а Ис­ход из рая был не добро­воль­ным ре­ше­ни­ем, а вы­нуж­ден­ным, по по­ле Бо­га. И до­ба­вил бе­лым греб­ням волн, что с то­го вре­ме­ни че­ло­век не из­ме­нил­ся, он каж­дый раз на­чи­на­ет жить под сенью Божь­их бла­го­сло­ве­ний, а по­том об­ма­ны­ва­ет Бо­га. Че­ло­век — рас­сад­ник уто­пий и лжи. Он ве­рит лю­дям, ко­то­рые его всег­да об­ма­ны­ва­ли, и не ве­рит Бо­гу, ко­то­рый его ни­ког­да не об­ма­нет. Во всём ми­ре по­сто­ян­но бо­рют­ся меж­ду со­бой уто­пии. Са­мая глав­ная Уто­пия со­сто­ит в утверж­де­нии, что прав­да бо­рет­ся с не­прав­дой. Это ве­ли­чай­шая ложь, ибо не­прав­ды бо­рют­ся с не­прав­да­ми, а зло бо­рет­ся со злом. Всё бо­рет­ся меж­ду со­бой, не бо­рет­ся толь­ко смерть. Ей не с кем бо­роть­ся, ибо она од­на. А прав­да сми­рен­но сто­ит в сто­ро­не. Апос­тол Па­вел (Шавл), ев­рей из ев­ре­ев и хрис­ти­а­нин из хрис­ти­ан, вос­кли­цал: «Ад, где твоё жа­ло, смерть, где твоя по­бе­да!». И хо­тя смерть жи­ла в нём от рож­де­ния, и ад, на­вер­ня­ка, не од­наж­ды по­беж­дал в его жиз­ни, как в каж­дом из нас, он в ко­неч­ном ито­ге смог вос­клик­нуть имен­но так, ибо узнал це­ну смер­ти на Гол­го­фе и со­хра­нил се­бя от ада. Нам бы это по­знать, ска­зал я за­ши­пев­шим вол­нам. На сле­ду­ю­щее ут­ро я схо­дил на ба­зар, где про­да­ва­ли еду и раз­ное ба­рах­ло. Это был мно­го­люд­ный, мно­го­го­ло­сый ост­ров со мно­жест­вом алч­ных глаз. Хо­тя бы­ло не­ма­ло до­воль­но добрых. По­том встре­тил сле­по­го маль­чи­ка, ко­то­ро­го ка­ти­ла на ко­ляс­ке ус­тав­шая мать. Я дал ей де­нег, маль­чик по­вер­нул­ся в мою сто­ро­ну и ска­зал по-ан­глий­ски: «Ап­рэ­ши­эйт!» Це­ню, зна­чит. Ме­ня на­шла стран­ная па­ра, она ин­тел­лек­ту­ал­ка рус­ская, про­чи­тав­шая всю Бла­ват­скую, став­шая про­тес­тант­кой. Он, мол­ча­ли­вый и добрый не­мец, тор­гу­ю­щий ме­белью. Суп­ру­ги при­гла­си­ли ме­ня в рус­скую еван­ге­ли­чес­кую цер­ковь. Ве­че­ром я при­ехал к ним. В церк­ви, кро­ме рус­ских и укра­ин­цев, со­бра­лись мол­да­ва­не, ар­мя­не, бы­ло да­же не­сколь­ко бол­гар. Вдруг про­пал свет, ока­за­лось, от­клю­чи­ли за не­у­пла­ту. Я раз­ве­се­лил­ся и ска­зал, что это пре­крас­но. Мы вы­шли и ку­пи­ли в ма­рок­кан­ском ма­га­зин­чи­ке мно­го све­чей, за­жгли их и про­ве­ли служ­бу. Я рас­ска­зы­вал, как нам всем не хва­та­ет люб­ви, и это про­ро­чил Иисус в Геф­си­ман­ском са­ду: «Во мно­гих охла­де­ет лю­бовь». По­том чи­тал Гу­ми­лёва и бло­ков­ское «Де­вуш­ка пе­ла в цер­ков­ном хо­ре...». Кто-то пла­кал. Не бы­ва­ет слёз без при­чи­ны. Прос­то при­чи­ны не ви­ди­мы, и час­то са­мо­му се­бе не­по­нят­ны. Пом­ни­те, ког­да-то я про­мчал­ся из Бар­се­ло­ны в Мад­рид на ма­ши­не. Груст­но вспо­ми­нать, что на та­кой же арен­до­ван­ной ма­ши­не, точ­но та­кой же мо­де­ли, пы­тал­ся пов­то­рить этот марш­рут мой друг, но столк­нул­ся с гру­зо­ви­ком. Сей­час я при­ле­тел в Мад­рид са­мо­лётом. И вто­рой раз в жиз­ни по­пал на празд­ник, ко­то­рый мно­го лет на­зад не уда­лось уви­деть Хе­мин­гу­эю. В эти дни мне по­ка­за­лось, что жизнь — это неж­но тре­пе­щу­щие крылья ба­боч­ки. При­хо­дит вре­мя, кто-то ка­са­ет­ся крыль­ев, осы­па­ет­ся пыль­ца, ба­боч­ка, вздрог­нув, за­ми­ра­ет, и в это мгно­ве­ние уми­ра­ешь ты. Я сно­ва объ­ехал этот ве­ли­кий го­род. За­во­ра­жи­ва­ю­щий, де­лан­но бес­страст­ный, как то­ре­а­дор, вы­шед­ший на по­клон пос­ле по­бе­ды. Мад­рид про­плы­вал ми­мо, как в ве­щем сне. Два ог­ром­ных льва, от­ли­тых из ма­рок­кан­ских пу­шек, по-преж­не­му у зда­ния ста­ро­го Кон­грес­са. Го­во­рят, что один лев чуть тя­же­лее. Вот вок­зал Ат­то­ра, где от рук тер­ро­рис­тов по­гиб­ли бо­лее 180 че­ло­век. Аре­на кор­рид, ко­ро­лев­ский дво­рец и бо­та­ни­чес­кий сад, за­ло­жен­ный в во­сем­над­ца­том ве­ке, мо­на­с­ты­ри, па­мят­ник пад­ше­му ан­ге­лу (без ука­за­ния име­ни скульп­то­ра), пло­щадь Ко­лум­ба с па­мят­ни­ком ему, два со­вре­мен­ных зда­ния, на­кло­нив­ши­е­ся друг к дру­гу, их на­зы­ва­ют во­ро­та­ми Ев­ро­пы, глав­ная пло­щадь ко­ро­ля Фи­лип­па Треть­е­го. Его скульп­тур­ное изо­бра­же­ние на жир­ном ко­не. Мад­рид­цы го­во­рят, что с этим ко­нём свя­за­на не­чис­тая си­ла. Утверж­да­ют, что ког­да-то у ко­ня рот был от­крыт, а те­перь за­крыл­ся. На этой пло­ща­ди про­хо­ди­ли кор­ри­ды и сжи­га­ли ере­ти­ков. Но это всё груст­ные вос­по­ми­на­ния. А сей­час Мад­рид пе­ре­пол­нен пес­ня­ми и ра­достью. По го­ро­ду раз­ли­та теп­ло­та. Мо­жет быть, я пре­уве­ли­чи­ваю, как каж­дый влюб­лён­ный. На од­ной пло­ща­ди иг­рал и пел ги­та­рист, ко­то­ро­го ни­кто в ми­ре не зна­ет, но он так пел и иг­рал, что мне хо­те­лось встать на ко­ле­ни и по­мо­лить­ся. И та­ких мгно­ве­ний бы­ло предо­ста­точ­но. Ко­неч­но, зна­чи­тель­ная часть мад­рид­ско­го празд­ни­ка, это зна­ме­ни­тый му­зей Пра­до. Здесь сно­ва, как и в Лув­ре, сре­ди ве­ли­ких кар­тин, я вер­нул­ся к мыс­ли, что Жи­во­пись — ко­лос­саль­ный при­мер ис­ка­же­ния ис­то­рии. Тог­да жи­во­пись бы­ла единст­вен­ной ви­зу­аль­ной воз­мож­ностью пе­ре­дать ис­то­рию, и, глав­ное, вы­ра­зить са­мих се­бя, как часть этой ис­то­рии. И ве­ли­кие ми­ра се­го, с по­мощью услуж­ли­вых кис­тей ху­дож­ни­ков, пе­ре­да­ва­ли се­бя не­по­мер­но улуч­шен­ны­ми, кра­си­вы­ми, муд­ры­ми, ду­хов­ны­ми. Пе­ред на­ми мель­ка­ли кар­ти­ны изу­ми­тель­ные, или прос­то при­знан­ные изу­ми­тель­ны­ми. Как мы зна­ем, боль­шинст­во сю­же­тов то­го вре­ме­ни бы­ли взя­ты из Биб­лии. И ху­дож­ни­ки, пусть ге­ни­аль­ные, но прос­то лю­ди, ви­де­ли каж­дое со­бы­тие сквозь приз­му сво­е­го во­об­ра­же­ния, сво­е­го вос­пи­та­ния, сво­е­го вре­ме­ни. И по­то­му боль­шинст­во этих пре­крас­ных кар­тин ис­ка­зи­ли ду­хов­ную суть и про­ис­шед­шие ве­ли­кие со­бы­тия. На мно­гих по­лот­нах, изо­бра­жа­ю­щих те или иные эпи­зо­ды хрис­ти­ан­ской час­ти Биб­лии — Но­во­го За­ве­та — при­сут­ст­ву­ют «сви­де­те­ли», вер­хов­ные кли­ри­ки ка­то­ли­чес­кой церк­ви. Ас­ке­ты-ев­реи Но­во­го За­ве­та пре­вра­ти­лись в ко­ро­лей и прин­цев. Ни­щие апос­то­лы, Ма­рия, мать Иису­са, сам Иисус изо­бра­жа­лись на­по­ма­жен­ны­ми, слад­ки­ми, в раз­зо­ло­чен­ных до­ро­гих одеж­дах. Пусть я пов­то­ря­юсь, но для зри­те­лей про­па­да­ет суть хрис­ти­анст­ва, ос­нов­ная идея ко­то­ро­го в том, что мир из­ме­ни­ли не ко­ро­ли и зо­ло­то, а Бог, во­пло­щён­ный в прос­то­те и бед­нос­ти. И что крест — это не прос­то пред­мет уми­ле­ния и слёз, а мес­то кро­ва­во­го очи­ще­ния от гре­ха. И лишь ни­дер­ланд­ский ху­дож­ник-про­рок Иеро­ним Босх смог иро­нич­но отоб­ра­зить суть ин­дуль­ген­ции и ее со­зда­те­лей. И, мо­жет быть, в на­гра­ду за это, Бог дал ему уви­деть бу­ду­щее. Мы вновь смот­ре­ли на кар­ти­ну Бос­ха «Сад зем­ных на­слаж­де­ний», это страш­ное пред­став­ле­ние о бу­ду­щем (то есть о со­вре­мен­ном нам) ми­ре. Изо­бра­жён­ный на ней Рай на­ру­шен. Жизнь, со­здан­ная в Божь­ей гар­мо­нии, пре­вра­ща­ет­ся в ха­ос и сла­дост­рас­тие, уво­дя­щее лю­дей от пу­тей Спа­се­ния. Че­ло­ве­чест­во, пой­ман­ное в ло­вуш­ку собст­вен­ных гре­хов. Босх на­пи­сал эту кар­ти­ну в 1510 го­ду. За 500 лет до на­ступ­ле­ния на­ше­го вре­ме­ни, он с по­мощью Бо­га, уви­дел со­сто­я­ние ми­ра и на­ших душ. Труд­но по­ве­рить, что Босх был со­вре­мен­ни­ком Лео­нар­до, Ми­ке­ланд­же­ло, Ра­фа­э­ля. Воз­ле кар­ти­ны всег­да по­дол­гу сто­ят лю­ди, мне ка­жет­ся, они по­ни­ма­ют, что эта кар­ти­на о них. Лю­бив­ший ра­бо­ты Бос­ха мрач­ный ко­роль Фи­липп Вто­рой счи­тал «Сад на­слаж­де­ний» изо­бра­же­ни­ем бу­ду­ще­го Апо­ка­лип­си­са. А я, ваш скром­ный слу­га, уже мно­го раз го­во­рил и пи­сал, что мы уже жи­вем во вре­ме­на Апо­ка­лип­си­са. По­чи­тай­те га­зе­ты, по­смот­ри­те те­ле­ви­зор, огля­ни­тесь во­круг и вы со­гла­си­тесь со мной. «Груст­но, де­вуш­ки!», как го­ва­ри­вал Ос­тап Иб­ра­ги­мо­вич Бен­дер. Не мо­гу не вспом­нить То­ле­до, ста­рин­ную сто­ли­цу Ис­па­нии, го­род со слож­ной из­мен­чи­вой судь­бой, на­дол­го за­во­ёван­ный ара­ба­ми, ко­то­рых тог­да на­зы­ва­ли мав­ра­ми. Остав­ший­ся ис­пан­ским го­ро­дом, но с ог­ром­ным вли­я­ни­ем араб­ских тра­ди­ций в ис­кус­ст­ве. Пос­ле из­гна­ния ара­бов То­ле­до стал цент­ром ли­те­ра­ту­ры и на­уки в сред­не­ве­ко­вой Ис­па­нии, тог­да здесь пе­ре­ве­ли Арис­то­те­ля и Пла­то­на.

***

Весь мир зна­ет о то­лед­ской ору­жей­ной ста­ли. Клин­ки шпаг, са­бель и кин­жа­лов из то­лед­ской или, как на­зы­ва­ли ара­бы, да­мас­ской ста­ли, це­нят­ся вы­ше всех дру­гих. Сю­да ког­да-то съез­жа­лись ры­ца­ри и объ­яв­ля­ли свя­щен­ную вой­ну мав­рам. Я бро­дил и бро­дил по это­му ка­ме­нис­то­му мол­ча­ли­во­му го­ро­ду, с ты­ся­ча­ми ма­га­зин­чи­ков, тор­гу­ю­щих на­сто­я­щи­ми и де­ко­ра­тив­ны­ми то­лед­ски­ми клин­ка­ми. В од­ном из ма­га­зин­чи­ков сто­ял ве­ли­кий биз­нес­мен. Он ска­зал мне ве­ли­ча­во: «Та­ких кин­жа­лов, как у ме­ня, нет ни­где!». «А у ко­ро­ля?» — по­ин­те­ре­со­вал­ся я. «Нет и в по­ми­не!» «А в во­ен­ном му­зее?» Он топ­нул но­гой: «Толь­ко здесь, толь­ко там, где на­хо­жусь я...» В ма­га­зин­чи­ках То­ле­до час­то про­да­ют изо­бра­же­ния гер­бов, на ко­то­рых со­еди­не­ны звез­да Да­ви­да, крест и по­лу­ме­сяц. Это по­то­му, что го­род при­ня­то счи­тать сим­во­лом трёх ре­ли­гий: хрис­ти­анст­ва, му­суль­манст­ва, иуда­из­ма. Сим­во­лы оста­ют­ся сим­во­ла­ми, а мос­то­вые То­ле­до бы­ли щед­ро за­ли­ты кровью и хрис­ти­ан, и му­суль­ман, и ев­ре­ев. Опять ста­но­вит­ся груст­но, но во­вре­мя вспо­ми­наю, веч­ный празд­ник — это толь­ко Мад­рид.

***

На­ча­лось му­чи­тель­ное вре­мя про­ща­ния. Кто зна­ет, на­сколь­ко. Мо­жет быть, на­всег­да. Зав­тра иног­да не при­хо­дит. По­че­му же ухва­ти­ла за серд­це тёп­лой ру­кой синь­о­ри­та Рас­ста­ванье «в прос­то­во­ло­сых жа­ло­бах ноч­ных». Всё же, чу­жая, по­ру­чик, зем­ля. Я огля­нул­ся. Мно­гие улы­ба­лись, их ли­ца све­ти­лись, и гла­за при­жму­ри­ва­лись от ис­крен­нос­ти. Вы­плы­ва­ли из про­ш­ло­го са­ра­цин­ские пле­ме­на и рим­ские ле­ги­о­ны, вид­не­лись хол­мы и до­ро­ги, ко­то­рые мы все про­хо­дим и про­пол­за­ем, с ча­с­ты­ми сле­за­ми и ред­ки­ми улыб­ка­ми. И вый­дя на до­ро­гу По­зна­ния, мо­жем узнать, что всё пре­одо­лён­ное на­зы­ва­лось «жизнь», а всё пред­сто­я­щее зо­вут «смерть». И груст­но бы­ло, и пе­чаль­но, и пре­крас­но. По­то­му что это бы­ло не­объ­яс­ни­мое чувст­во люб­ви к че­ло­ве­ку. А зна­чит, к Бо­гу. И тог­да я ска­зал Ис­па­нии на про­щанье: «Ты — стра­на, от­ли­тая из слёз и кро­ви. А Мад­рид, веч­ный празд­ник, его мож­но не толь­ко уви­деть, но по­чувст­во­вать той частью ду­ши, ко­то­рая ожи­да­ет встре­чи с лю­бовью.... На­сто­я­щий празд­ник — это не од­но­днев­ное удо­вольст­вие, а ощу­ще­ние, что ты при­кос­нул­ся к ве­ли­кой и бла­го­сло­вен­ной Бо­гом ве­щи».

Ис­па­ния — Фло­ри­да

Просмотров: 18
Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru