Он срезал! Уверенный в том, что посрамил городских — деревенский простачок, себе на уме, убеждённый, что он…

      Лучше?

      Из недр народных взятые, живыми на бумагу перенесённые, навсегда оставшиеся живыми люди…

      Что в рассказах его многочисленных, каждый сверкает перлом, что могутный Степан, какого никакой болью пытки не сломать, что образы кино.

      Живая сила Егора Прокудина — как угодил в урки?

      Ему бы вкалывать, вон руки какие — не руки: тугие узлы бытия.

      Вкалывать, дом ладить, детей растить, а когда попробовал от уркаганского прошлого уйти — оказалось: поздно.

      Шукшин, будучи виртуозом стиля и кадра, монтажа и режиссуры, будто и не играл ничего, не снимал, не писал — просто проживал жизнь с такою мерой естественности, что страницы или кадры — как двери — можно войти.

      …видно, как огромный поп пьёт с мужиками, и мелкорослый, недоумевая, на гору поповскую эту вопрошает: А если я тебя ножичком ткну?

      — У меня поболит и пройдёт. Тебя посадят.

      Хитрованы, изобретатели чудес, поддатые — фейерверк людской, русский, колоритный донельзя.

      «Любавины» — эпос деревенский, сибирский, симфония конфликта между семьёй кулака Емельяна Любавина, четверо детей, все разные, и все — слишком Любавины — и приехавшими в село уполномоченными ГПУ дядей и племянником Родионовыми.

      Хотя подлинно — должны выявить банду, сколько их тогда было: время лютое, убийства повсеместны.

      Язык Шукшина особого рода: каждое слово — словно на просвет рассматривает, прежде, чем вложить в ячейку смысла.

      Язык — как отменная плотницкая работа.

      Вместе — сильный и лёгкий язык вечности, вписывающий творения в историю литературы, и — в её живую жизнь.

      Положительных и отрицательных у Шукшина нет: как в жизни — в этом ракурсе рассмотрения герой симпатичен, повернётся событие — и не герой вовсе…

      Юмор добр, он искрится, ничего злого Шукшин не признавал, ратоборствуя его своей умной прозой.

      Своим кино.

      «Печки‑лавочки» — ладная присказка, и тракторист Иван Расторгуев вместе с женой впервые уезжает из села по путёвке, на курорт, «на юга»…

      Проводы такие — войти можно, присоединиться, словно кадры растворяются в пространстве, зрителей приглашая в себя; а потом путешествие превращается в череду трогательных и комических ситуаций…

      Обаятельного вора разоблачат.

      Сосед по купе заносчив настолько, что пытается учить жизни других.

      Сближаются миры: деревенский, городской, люди отражаются друг в друге, череда героев множится, жизнь… словно бесконечное коловращение всего, оставляющее в глобальных ячейках всеобщей памяти лучшее.

      Жаль, Шукшин не сыграл Стеньку — ему бы в рост было.

      Сказкой завертится притча — «До третьих петухов»: в библиотеке, ожив вдруг, сказочные и литературные персонажи спор заведут: об уме и глупости, о возможности и невозможности жить вместе, и пойдёт Иван‑дурак за справкой: что на деле он умный, да разве справкой докажешь сие?

      Речь искрится.

      …Змей Горыныч, одна из голов которого вечно голодна, монастырь, оккупированный чертями: фантазии писатели расходятся абсурдными кольцами, но сколько веселья, скоморошество разлетается золотыми брызгами!

      «Чудик» — показывающий, насколько искренность и доброта с трудом сходятся с условиями мира.

      «Микроскоп», где Андрей Ерин, деревенский житель, жену обманывает, чтоб микроскоп купить, столкновение мечты с реальностью: косной, гораздой на каверзы…

      «Крепкий мужик» Николай Шурыгин снесёт‑таки церковь, будучи колхозным бригадиром, чтоб из кирпичей свинарник построить…

      Русь Шукшина — пестра, бесконечна и грустна, разнообразна нелепицами, сильна, как мороз, или Стенька Разин; Русь — уходящая прямо в небо: по той волшебной дороге и поднялся кратко проживший, миллионами любимый Шукшин…