***

Я не смерти ищу, а бесстрашия.

Это ново — без страха жить,

никого ни о чём не спрашивая,

синей ночью под звёздами плыть.

Не прислушиваюсь, но всё слышу.

Не оглядываться назад!

Подхожу к неизбежному ближе,

ближе, ближе, не пряча взгляд.

***

Промыв глаза цветов и трав росою,

приподнимусь и не узнаю мест.

Столбы, разъезд, и голубой косою

встаёт далёкий нелюдимый лес.

Как будто я тебя нашла впервые, 

зелёный стебель с шишечкой семян.

Сырого кончика движенья круговые —

спиралька жизни. Или же бурьян?

Впервые вижу, узнаю впервые

и сырость осени, и сирость бытия.

Столбы в траве стоят совсем сырые,

травы и неба прокусив края.

***

Летняя ночь. Я стою на пороге террасы.

Твёрдые звёздочки в миску собачью глядят,

время от времени, небо царапнув алмазом,

то в рукомойник, то в гроздья сирени летят.

Как хорошо на террасе стоять, любоваться,

В садик сойти и умыться холодной водой…

Жаль, что однажды и с этим придётся расстаться,

Так же вот к Богу упасть в рукомойник звездой.

***

Влез незвано и нахально,

в лужу сунулся сапог.

Лужа встала вертикально

и рассыпалась у ног.

Почва дыбится горбато,

грязь и оттиски на ней.

Стройка здесь была когда‑то,

нынче — пустошь и репей.

Сунет мордочки в щетинке,

нежно тычется. Не тронь!

Тихо падают снежинки

и ложатся на ладонь.

Будет вечер тих и долог —

одиночество без сил.

Снег, засыпавший пригорок,

первый след усыновил.

***

Забора доски в перспективе — как череда унылых дней.

Бурьян, да веточки полыни с забором вровень, да репей.

Его небритые мордашки собачьей нежности полны,

отмякли мокрые барашки, поникли, сделались скромны.

Осенний этот дождь со снегом, и небо в серых облаках.

Пока собак спускала бегать, я намочила плащ слегка.

Вернусь и, не включая света, поставлю чайник на огонь.

Темно, но сухо. Я согрета. Ещё конфету — и лимон.

***

Папе

Ходил и ты вот так, как я, без дела

по улицам осенним одиноко.

Трава обледенелая хрустела

и сумерки дремали возле окон.

Железная дорога — швы изнанки.

Судьбы два ровных шва: и чёт и нечет.

Зачем поверил ты словам цыганки

и в жизнь уже не верил с этой встречи?

Курил, сутулясь, стоя на балконе.

Очерчена фигура резким светом.

Беспомощный и всё же непреклонный,

похожий на известного поэта.

Беззвучно просквозишь осенней рощей,

бесплотный, отрешённый, не отсюда.

Становится торжественней и проще

присутствие твоё, как дождь, как чудо.

***

Спокойно, тихо у реки,

вода блестит под светом лунным.

Сойду на ветхие мостки,

они колеблются бесшумно.

Присяду, руку окуну

в воды прохладу и свободу.

Вспугнёт внезапно тишину

лягушка, прыгнувшая в воду.

***

Приду и согрею чаю.

Октябрь стоит на дворе.

Барбос меня не встречает,

притих в своей конуре.

Минувшие помнит беды —

трескучий ночной мороз,

зарылся поглубже, бедный,

притих и не кажет нос.

Вот скоро зима. По снегу

скучаю, по тишине,

по ясному звёздному небу.

Зима и мороз — по мне.

***

И пасмурный январь, и праздник Рождества,

и водка, и вино, и праздные беседы…

И что бы нам сказал виновник торжества,

увидев это?

А что бы он сказал? Не всё ли нам равно!

Мы и сегодня‑то о нём не вспоминаем.

Весёлый разговор, и водка, и вино —

вот наш последний рай, иного не признаем.

***

Ну вот, всего‑то — выпал снег,

и я счастливый человек.

Ноябрьский, поздний, белый‑белый.

Броди по улицам без дела…

И, выйдя, постояв немного,

гляжу на белую дорогу,

пустырь за заметённым садом,

бурьян, примятый снегопадом,

иду, не разобрав пути,

и снег под сапогом хрустит,

и красногрудые, смотри,

сидят на ветке снегири.