В шесть утра меня разбудила «Алиса». Звуковой сигнал этого «голосового помощника» звучал по нарастающей, всё настойчивее и настойчивее. Но я никак не могла заставить себя оторвать голову от подушки (до второго часа ночи проверяла тетради), даже когда к Алисе присоединился будильник моего сотового телефона. Будильник я включала, чтобы подстраховаться. Если «Алисе», то есть так называемой «умной колонке», которая стоит у нас на кухне, не удастся меня поднять, то вдвоём с телефоном, лежащим возле самого уха, на прикроватной тумбочке, они точно с этим справятся.

      Разбуженный муж буркнул спросонья: «Заткни их всех!». Я, с трудом разлепив глаза, заткнула будильник, а потом, запнувшись в темноте о мужнины домашние тапки, поплелась на кухню затыкать Алису. Но сначала спросила её о погоде на сегодня. «Дождь начнётся в семь утра, — ответила она, — и закончится около семи вечера». Чёрт, придётся, кроме сумки с тетрадями, ещё и зонт брать. Обе руки заняты, в автобус не пропихнёшься!

      Я нажала на рычажок электрического чайника, пусть греется, засунула в тостер один ломтик хлеба: муж завтракает позже. Телефон, который я, накидывая халат, положила в правый карман, трижды пиликнул. Значит, пришли три сообщения. Было пятнадцать минут седьмого. Ясно, что с работы: нормальные люди в такую рань не беспокоят. Чего они там опять хотят? Ну‑ка гляну! Завуч: «Коллеги! Напоминаю! Сегодня последний день заполнения таблицы результатов ВПР. Послезавтра мне нужно представить её в управление образования, а надо ещё успеть свести все данные». Методист: «Здравствуйте, коллеги, напоминаю, что СЕГОДНЯ нас ждут в лицее № 14 в 17:00 (см. План МБОУДПО „ГИМЦ”). Привозите с собой лингвистические задачи, лингвистические эксперименты и другие занимательные упражнения, способствующие обучению языку». Завуч‑организатор: «Уважаемые классные руководители! В папке обмена № 26 прошу обратить внимание на файл „Пресс‑релиз” с мероприятиями. Познакомьтесь с афишами и по возможности посетите. Об исполнении доложите». Да вашу ж Машу! И когда всё это делать? Мне бы сегодня свои девять уроков провести и не сдохнуть! А телефон пиликал и пиликал. Но читать новые сообщения времени уже не было.

      За пять минут до звонка на первый урок я включила компьютер на своём рабочем столе. Зашла на портал «Госуслуги», чтобы открыть классный журнал. «Госуслуги», как всегда, прислали эсэмэс‑сообщение с кодом доступа в систему «Барс‑образование». Непонятно, почему — «Барс»? Так называют и боевой армейский резерв страны, и серию подводных лодок, и автономные радиолокационные станции. Мы, учителя, своему «Барсу» дали кличку Барсик. Этот Барсик два дня подряд не работал, и я вынуждена была записывать темы уроков, задания на дом и выставлять оценки в свою рабочую тетрадь. И теперь мне предстояло переносить всю эту писанину в электронный журнал. Двойная работа! Но главное — таблицы результатов ВПР, всероссийских проверочных работ! А как этого Барсика рекламировали! «Барс — помощник учителя, прекрасная возможность заменить устаревшие бумажные документы!..» Домой опять вернусь неизвестно во сколько. Муж, наверно, и ужинать без меня будет.

      В школе, где я работаю, учатся в две смены почти две тысячи человек. Учителей не хватает, поэтому каждому приходится в буквальном смысле работать за двоих. А учителям русского языка и литературы — за троих. Мне тоже. Я как раз преподаю русский язык и литературу: в старших классах — в первую смену, а в седьмом — во вторую. А ещё и классный руководитель в кадетском одиннадцатом «В». У них сегодня первый урок мой. Ребята они добрые, но учатся так себе. На двадцать пять учеников всего три хорошиста. Зато смотреть на них одно удовольствие: военная форма защитного цвета, погоны с жёлтой окантовкой и с золотыми лычками, сверкающие кокардами пилотки, а на парадной форме — аксельбанты: белый, синий, красный, цвета российского флага. Вообще‑то в кадетских классах у мальчиков должны быть короткие стрижки, а у девочек — волосы собраны в пучок и закреплены. Но мои красавицы свои длиннющие, до пояса, волосы распускают, а темечко украшают пилоткой, как дамской шляпкой. Зрелище впечатляющее! Десант русалок, да и только!

      Кроме русалок, есть в классе и длинноволосый курчавый паренёк, смугловатый, с белозубой улыбкой. Зовут его Даня Затульветров. Сделал себе пирсинг и ходит в школу с колечком в носу. Представитель дружественной армии папуасов! Тетрадь с домашней работой он всегда забывает и каждый раз сообщает, где именно он её дома оставил. То на письменном столе, то на книжной полке в коридоре, то под зеркалом у входной двери. Ребята смеются: «Твоя тетрадь всё ближе и ближе к школе. Возможно, завтра мы её увидим!». Но назавтра он заболевает то кашлем, то насморком, отсиживается дома, а когда появляется в школе, причём без справки от врача, история с забытой тетрадью повторяется. Он, может быть, и совсем перестал бы ходить школу, если б не Ритуля — самая высокая и длинноволосая из русалок, баскетболистка. Он увивается за ней хвостом и говорит с нею бархатным голосом.

      Ещё совсем недавно ни распущенных по плечам волос, ни тем более пирсинга у кадетов не было и быть не могло. Потому что всеми кадетскими классами руководил у нас Вадим Валентинович Поликарпов, заместитель директора школы по безопасности, подполковник в отставке.

      Когда он, только что появившись в школе, на репетиции торжественной линейки увидел, как кадеты выносят знамя, то взревел от возмущения: «Кто ж так знамя носит?! Что ты его на плечо взвалил, как лопату на субботнике? И идёте вразвалку. Смотрите, как надо! С гордостью, чётко чеканя!» И Вадим Валентинович, выхватив из рук кадета знамя, продемонстрировал парадный строевой шаг. Шёл он, как ходит почётный караул по Красной площади! «Не‑е-е, — приглушённо, чтобы нельзя было понять, кто это говорит, протянул кто‑то из кадетов, — мы так не сможем!» — «Вы у меня лучше, чем я, будете ходить! — угрожающим тоном пообещал Вадим Валентинович. — Не будь моя фамилия Поликарпов!» И стал кадетов муштровать. Девочки начали жаловаться мне, что Вадим Валентинович при этом «ужас как ругается непечатными словами». А мальчики говорили, что «Поликарпов — во какой мужик!» и сами стали употреблять нецензурные выражения. Приходилось делать им замечания. Они возражали: «Учителям, значит, можно, а нам нельзя?» — «Каким учителям?» — «Вадиму Валентиновичу, например». — «Вадим Валентинович — бывший спецназовец, — отвечала я. — Он воевал, он такое видел, что не дай вам Бог!». Но решила всё‑таки глянуть, как Вадим Валентинович муштрует моих кадетов. Действительно, обсценная лексика в его командах встречалась, она их, можно сказать, цементировала. И на перемене я напомнила ему, что он работает с детьми и не должен забывать об этом. «Да иди ты… как там тебя? — на…» — «Советов относительно личной жизни я у вас не просила», — ответила я. И добавила: «Я завтра же подам директору школы докладную записку о вашем возмутительном поведении!».

      Вечером я пожаловалась мужу. Он тут же сел за компьютер и, сердито клацая по клавишам, начал от моего имени составлять текст докладной записки.

      «Довожу до Вашего сведения, — бойко выстукивал он, — что заместитель директора школы по безопасности Поликарпов В. В.при общении с учащимися регулярно допускает в своей речи нецензурную брань. Его действия целиком подпадают под статью 20.1 Кодекса об административных правонарушениях Российской Федерации («нецензурная брань в общественных местах»), а за них законом предусмотрена административная ответственность. На тактичное замечание с моей стороны Поликарпов В. В.ответил нецензурной бранью, обращаясь ко мне на «ты». Этот его поступок может, согласно статье 130 Уголовного кодекса РФ («оскорбление»), квалифицироваться как «унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме…»

      Муж у меня юрист и знает, на какую статью закона сослаться.

      На следующий день мой кадетский класс принимал присягу.

      Одетые в парадную форму, с аксельбантами, сверкая погонами и кокардами, все четыре кадетских касса школы в две шеренги выстроились вдоль рекреации второго этажа, напротив застеклённого, как в музее, военно‑патриотического стенда и мемориальных, из чёрного мрамора, досок с портретами выпускников школы, погибших во время боевых действий. Лицом к строю стояли директор школы, завучи, районное начальство, приглашённые на церемонию ветераны вооружённых сил. Я впервые увидела Поликарпова в форме. Он выделялся из всех. Ветераны в кителях и фуражках, а он — в краповом берете и камуфляже, из‑под которого виднелась бело‑голубая тельняшка. На правой стороне груди — два ордена Красной Звезды, на левой — орден Мужества и несколько рядов медалей, чуть не до пояса.

      Трое моих кадетов внесли государственный флаг. Знаменосец держал древко строго перпендикулярно полу, не заваливая флаг ни вправо, ни влево, ни себе на плечо. Знамённая группа шла, «гордо чеканя» не хуже, чем Поликарпов. «Научил‑таки…» — подумала я.

      К микрофону начали один за другим выходить: сначала директор школы, потом представитель районной администрации, а после отставной майор, — как оказалось, большой любитель поговорить, вспомнить минувшие дни… И вдруг посреди его речи я увидела, что Поликарпов, сорвавшись с места, пригнулся и, петляя, короткими перебежками ринулся к строю кадетов. Он вплотную подбежал к стоявшей в первой шеренге Ритуле, развернулся к ней спиной и согнулся буквой «г». Рослая Ритуля тут же всем туловищем рухнула плашмя на его спину, и руки её свесились у Поликарпова по бокам. Он под тяжестью сначала упёрся растопыренными пальцами в кафельный пол, но, мгновенно оттолкнувшись от него, цепко схватил Ритулю за свисающие руки и, плотно притянув её к своей спине, теми же перебежками потащил в кабинет начальной военной подготовки. Дверь кабинета выходила в рекреацию и была приоткрыта.

      Отставной майор своих воспоминаний не прервал, продолжал говорить как ни в чём не бывало. Я быстрым шагом пошла в кабинет НВП. Ритуля сидела за партой синевато‑бледная, с помутневшими полузакрытыми глазами. Рядом, склонясь над ней, стоял Поликарпов, держа возле её лица носовой платок. Пахло нашатырным спиртом. В классе уже было трое кадетов постарше, не из моего класса. Вадим Валентинович отдавал им приказы: «Ты в столовую — за чаем! Задача: сладкий и горячий! И быстро!», «Ты в медкабинет — за сестричкой! Скажи — у нас обморок!», «А ты жди — можешь пригодиться!». «О, классная пришла! — сказал он, увидев меня. — Хорошо! Садись с ней рядом! Разговаривай! Сама только не шлёпнись! Здесь, конечно, пол не кафельный, но парты кругом. Ещё виском долбанёшься — и… привет! Да сядь ты! Бабы, что с вас взять?» И приказал оставшемуся в классе кадету: «И ей чаю неси!»

      Я села за парту рядом с Ритулей, погладила её по спине. Она мне через силу улыбнулась. Пришла медсестра, принесли чай. Ритуля отхлёбывала из стакана и заметно розовела, глаза у неё открылись и просветлели. Чувство благодарной радости охватило меня. А Поликарпов разговаривал с «сестричкой». «Ой! — ужасалась та. — Если б о кафельный‑то пол, да головой! Бедный ребёнок!» — «Дивчина с виду корпусная, и на тебе!» — «Может, не позавтракала? Или женские причины…» — «С вами, бабами, всегда морока! Не будь я Поликарпов!»

      Чай, который мне принесли, я отдала медсестре, заодно уступив ей место рядом с Ритулей. «Вадим Валентинович, — спросила я, — а как вы поняли, что она в обморок упадёт?» — «Что, первый раз, что ли! Я по глазам видел — сейчас грохнется!» — «А как вы быстро подбежали! И спину ей так ловко подставили! Она точно на неё и легла! — я не могла сдержать восхищения. — И с такой тяжестью бежать зигзагами, маневрируя! Мне даже на миг показалось, что всё это подготовлено, отрепетировано!» — «Да, и отрепетировано. Не первый раз потому что! Приходилось выносить. А зигзагами, — чтобы прицелиться не успели».

      Медсестра осталась с Ритулей, а мы с Поликарповым вышли из класса. Мероприятие продолжалось. Поликарпов зачитывал кадетам текст присяги, они хором повторяли за ним. И произносимые им слова о кадетском братстве, верности, чести, товарищеской взаимопомощи теперь были наполнены для меня очень понятным, живым смыслом. Докладную записку я порвала.

      Теперь, когда Поликарпов из школы ушёл (его назначили руководить кадетским движением города), русалки и завелись, а Даня проколол нос. Видимо, чтобы привлечь внимание Ритули.

      Я вызвала Даню к доске. Тетради у него, как всегда, не оказалось. На этот раз, по его словам, он уже почти положил её в свой школьный рюкзак, но тут позвонил Славка Приходько, и она осталась на тумбочке для обуви. «Да ладно! — возмутился с задней парты Приходько. — Это я, что ли, виноват? Ты, Данька, вообще!» «А домашку я сделал», — сказал Даня. «Хорошо, — ответила я. — Тогда расскажи нам правило, которое ты выучил, чтобы выполнить домашнюю работу». Даня ничего рассказать не смог, пришлось поставить ему двойку. Возвращаясь к своей парте, он готов был заплакать: нос у него сморщился, и колечко в носу задрожало. Ритуля при взгляде на него тоже сделала плачущее лицо.

      Когда урок окончился, все остались в классе. Мне, как и каждый день на первой перемене, необходимо было выяснить: кто из учеников будет сегодня обедать в школьной столовой, и поставить против их фамилий галочки в том же самом Барсике — в разделе «Питание». Когда ставишь галочку, с карты школьника автоматически списывается плата за завтрак или обед. И мне надо было успеть поставить своим кадетам галочки до девяти утра, иначе в столовой обед для них не приготовили б. А ещё я должна была сообщить им, что учительница химии заболела и в расписании уроков появились изменения.

      Вся перемена ушла на это, и кадетский восьмой «В» (у нас в школе все старшие классы с литерой «В» — кадетские) смог войти в кабинет только со звонком. Быстро достав из сумок учебники, тетради и пеналы, они ровно стали между рядами, вытянув руки по швам и ждали моего приветствия. Заметно было, как им нравится подражать настоящим военным. Я, стараясь не улыбнуться, громко и чётко произнесла привычное: «Здравия желаю, товарищи кадеты!». Товарищи кадеты в один голос ответили: «Здравия желаем, товарищ преподаватель!» — «Прошу всех садиться!..»

      Урок шёл за уроком… То, что мне надо сегодня внести в таблицы на компьютере результаты ВПР, не выходило из головы. А где взять время? Дать, что ли, ученикам в девятом классе «Б» на сдвоенных уроках русского и литературы задание, пусть пишут, а самой заняться этими таблицами?..

      Не вышло. Мальчики из девятого «Б» (одного из лучших классов школы), шумно ворвавшись в класс во время перемены, расставили на первых партах таблички с надписями: «Обвинители», «Защитники», «Судьи». Мы заканчивали изучение романа Лермонтова «Герой нашего времени». И, задавая домашнее задание на сегодняшний день, я разделила класс на три группы. Одна должна была предъявлять Печорину обвинения, другая — защищать. А судьям предстояло решить: виновен или не виновен. Не могла же я обмануть ожидания детей: они старались, готовились, даже принесли два игрушечных пистолета, чтобы разыграть сцену дуэли Печорина с Грушницким…

      Дети вскакивали с мест, зачитывали цитаты, открывая книги на страницах с закладками, горячились…

      Один из мальчиков‑обвинителей кричал: «Дуэль Печорина и Грушницкого — не поединок, а убийство. Все правила дуэли нарушены: барьеров не было, противников разделяло всего шесть шагов, а не десять‑двенадцать, как тогда было принято!» Второй его поддерживал: «Стрелялись они на вершине отвесной скалы, на узенькой площадке, внизу были острые камни. Каждый из дуэлянтов становился на самый край площадки, и даже лёгкая рана делалась смертельной: раненый должен был непременно полететь вниз с высоты в тридцать саженей, а это больше шестидесяти метров, и разбиться вдребезги!» Третий, взяв книгу, зачитал «свидетельские показания Печорина»: «Отмерили шесть шагов и решили, что тот, кому придётся первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу, спиною к пропасти; если он не будет убит, то противники поменяются местами». Это уголовное преступление! Убийство!» И добавил: «Николай Первый говорил: «Я ненавижу дуэли; это — варварство; на мой взгляд, в них нет ничего рыцарского».

      «Да, убийство! — соглашались защитники. — Но есть смягчающее обстоятельство. Печорин предоставил Грушницкому право стрелять первым!»

      Потом ребята разыграли сцену дуэли. В проходе между двумя рядами парт, старясь шагать как можно шире, мальчики, взявшие на себя роль секундантов, отмерили от классной доски шесть шагов. Изображавший Печорина стал к доске спиной, а тот, кто выступал в роли Грушницкого, отошёл на расстояние, отмеренное секундантами. Принесённые из дома пистолеты стреляли резиновыми присосками. Девочки намазали присоски губной помадой, чтобы видно было, поражён ли противник. «Грушницкий» выстрелил, но вопреки первоисточнику не промахнулся, и над бровями «Печорина» остался след, словно кто‑то поцеловал его в лоб. Весь класс захохотал.

      Помеченный помадой «Печорин» поменялся с метким «Грушницким» местами. «Стреляйте! — мрачно сказал „Грушницкий”, входя в роль. — Я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьёте, я вас зарежу ночью из‑за угла. Нам на земле вдвоём нет места!» «Печорин» выстрелил, но «Грушницкий» упал раньше, и присоска прилепилась к доске. Класс опять захохотал. Перекрикивая смех, один из судей поторопился вынести решение: «Виновен! Печорин виновен в убийстве!»

      «Давайте не будем спешить! — вмешалась я. — Печорин, мне кажется, не совсем виновен. Дуэль — это строжайший ритуал. Он лишает человека индивидуальной воли. Это, по словам филолога Юрия Михайловича Лотмана, „жертвоприношение во имя чести”. Как, по‑вашему, должен был поступить Печорин, чтобы не стать виновным?» Раздались реплики с мест: «Выстрелить в воздух!.. Не стрелять!..» — «Ага, тогда Грушницкий его бы ночью из‑за угла зарезал! Правильно Печорин поступил!» — «Отказаться от выстрела? Его бы выставили трусом! И не приняли бы ни в одном приличном доме!» — «Если б он выстрелил в воздух, дуэль бы возобновилась! Они хотели его убить!» — «Его вынудили выстрелить. Это самозащита!» — «Печорин благороднее своих противников!» — «Грушницкий должен был заплатить за свою подлость!» — «Судьи! — поторопила я. — Принимайте решение!» Большинством голосов Печорин был оправдан.

      Дети, выходя из класса, радостно говорили, что любят и литературу, и меня: «Вы прекрасный учитель!». Ещё бы: все они получили пятёрки.

      Перед уроком русского языка в восьмом «Г» ко мне подошёл Кирюша Аверьянов. «Я домашнюю работу сделать не смог», — виновато сказал он. Кирюша был, как обычно, аккуратно одет: в белой рубашке и отутюженных брюках. Пиджак был ему коротковат, из из‑под рукавов далеко выступали манжеты рубашки. Кирюша смотрел на меня своими всегда серьёзными глазами. «Молодец, что предупредил, — ответила я, — Ничего страшного». — «Я сделаю, — твёрдо пообещал Кирюша. — В ближайшее время сделаю». — «Я и не сомневаюсь!» Учился Кирюша хорошо. Он был худенький, очень невысокий для своих пятнадцати лет. «Это потому, что курит!» — говорили о нём. Но я‑то знала, что Кирюша не курит. Хотя от него и вправду пахло какой‑то застоявшейся прокуренностью. Потому что дома у него курили все: и отец, и мать, и бабушка. И если бы только курили! Напивались и скандалили. Кирюша сам стирал себе одежду, пришивал пуговицы. А уроки во время скандалов учил на лестничной площадке, куда кто‑то из соседей выставил старую, но ещё крепкую мебель: кресло и журнальный столик.

      Семья Кирюши стояла на внутришкольном учёте, и я не раз беседовала с его мамой, когда завуч вызывала её в школу. От неё пахло табаком и винным перегаром, она плакала и говорила, что очень любит своего сына. Кирюше было неловко за неё. «Зачем вызывают родителей? Я что, плохо учусь?» — возмущался он и горячо убеждал меня, что стирает ему мама, что дома его хорошо кормят, что в семье у них всё спокойно и благополучно.

      «Вдруг и сегодня Кирюше предстоит учить уроки на лестничной площадке?» — подумала я и уже хотела предложить ему выполнить домашнюю работу в классе, после уроков. Такое не раз бывало: он писал, сидя за первой партой, а я проверяла тетради. Если же у меня был урок, то он сидел на последней. Но я вспомнила, что в пять часов вечера должна в лицее номер четырнадцать предъявить, как от меня требовали, «лингвистические задачи, лингвистические эксперименты и другие занимательные упражнения, способствующие обучению языку». И сказала: «Кирюша, я бы с удовольствием предложила тебе сегодня сделать домашнюю работу после уроков в моём кабинете. Но мне в пять вечера необходимо быть в лицее номер четырнадцать. Добираться туда минут сорок, а у меня во вторую смену уроки заканчивается в половине пятого. Не понимаю, как успеть?.. А мне ещё и результаты ВПР в таблицу выставить надо», — неожиданно для себя пожаловалась я. Кирюша сочувственно покивал, но вдруг улыбнулся (по лицу было видно, что его осенило) и предложил: «Я от физкультуры освобождён. Могу вам помочь! Сяду за компьютер и заполню вашу таблицу!» Он меня растрогал, но я представила, что нужно идти к физруку, человеку несговорчивому, просить, чтобы тот отпустил Кирюшу, а просить не хотелось. «Спасибо тебе за участие, Кирюша! — поблагодарила я, — Постараюсь всё‑таки справиться сама». И на предпоследнем уроке, в девятом классе, дала самостоятельную работу, а сама занялась результатами ВПР.

      Успела свести в таблицу результаты одного класса из трёх. И сначала даже обрадовалась. Но когда после звонка на перемену ученики стали наперебой спрашивать: «А вы нам оценки скажете завтра, да?», я поняла: самостоятельную придётся, хоть умри, проверять сегодня. Выкраивать время. И что я выиграла, дав самостоятельную? Это всё равно что перезанять деньги, чтобы вернуть долг.

      На последнем уроке, в седьмом классе, я вызвала к доске Мамонова: сделать синтаксический разбор предложения. Своим главным делом Мамонов считал футбол, а себя — вторым Пеле. Предложение он разбирал долго, с трудом: сначала не нашёл составное именное сказуемое, потом запутался в деепричастном обороте. Наконец, с моей помощью, предложение было разобрано. И я, подробно объяснив Мамонову, почему ставлю ему тройку, отправила его на место. Но надо было знать Мамонова. Всякий раз, получив тройку по какому‑либо предмету, он настойчиво требовал от учителя четвёрки. «Я хочу хорошо учиться! — говорил он при этом. — Я борюсь за высокие оценки!» Вот и теперь, став около своей парты, он начал вымогать у меня четвёрку, наседая: «Я — мужчина, мне не должны ставить тройку! Меня отец не поймёт! Только женщины могут учиться на тройки! Дома жестокий разговор будет!» Урок уже заканчивался, а надо было ещё подвести итоги, дать задание на дом, выставить в электронный журнал оценки. А Мамонов навязывал мне бессмысленную дискуссию по гендерному вопросу. И я рассердилась: «В школе учат не мужчин и женщин! В школе учат детей! И чтобы получить хорошую оценку, надо серьёзно заниматься! А кто ты, мальчик или девочка, значения не имеет!» Урок пришлось закончить уже после звонка. Пока я выключала компьютер, надевала пальто и запирала кабинет, прошла почти вся перемена. И чтобы успеть в лицей номер четырнадцать, оставалось одно средство — вызвать такси.

      Машина приехала на удивление быстро. Таксист попался говорливый: «Богатые у нас учителя! Вечером на такси ездят! Когда тариф повышается. А всё жалуетесь, что вам мало платят!» Возражать ему я не стала, мне хватило и Мамонова. На заднем сиденье было тепло и уютно, вдоль дороги уже горели уличные фонари, сквозь дождь их размытый свет выглядел таинственно. Мне хотелось помолчать. Таксисту же, наоборот, хотелось поговорить. Он возмущался. Сейчас в школе учат плохо, вот раньше, в его время, двоечников оставляли после уроков на дополнительные занятия, объясняли им по нескольку раз один и тот же материал, пока не поймут. А сейчас что? Приходит сын домой из школы с пустой головой, уроки не учит, сидит в компьютере целыми днями, в игрушки играет! А мне им заниматься некогда, я работаю с утра до вечера, чтоб семью кормить. Это школа должна — и он долго перечислял, что должна школа… Он был уверен, что школа обязана взять на себя абсолютно все заботы о его сыне. И я не выдержала: «Вы читали вывеску на здании школы? Разве там написано: сиротский приют?» Он умолк и прибавил скорость. И прекрасно: на встречу учителей в лицей номер четырнадцать я почти не опоздала и села с краю, около двери. Сначала выступал городской методист. А потом учителя‑словесники, но в то, какие они предлагали «лингвистические задачи, лингвистические эксперименты и другие занимательные упражнения, способствующие обучению языку», я не вникала. Просто положила на стол городскому методисту свои, отпечатанные ещё во время каникул, материалы и принялась проверять тетради с самостоятельными работами, радуясь, что хоть других тетрадей сегодня нет!

      Домой я возвращалась в переполненном автобусе среди таких же, как и я, уставших людей с мокрыми зонтами в руках. «И правда, — думала я, глядя на них, — когда им проверять у детей уроки? Им ещё ужин готовить, семью кормить, и отдохнуть хочется, завтра‑то опять работать допоздна». У меня стало слегка покалывать в груди, и я почему‑то вспомнила Кирюшу.

      Дома вкусно пахло едой: муж приготовил ужин. «Я уже думал, что и ужинать придётся одному», — сказал он. Я так устала, что есть не хотелось, хотелось прилечь. Но, чтобы не обидеть мужа, села за стол. «Я тебя совсем не вижу, — привычно сетовал муж, подкладывая мне в тарелку ещё один кусок жареного мяса. — Может, тебе всё‑таки сменить работу?» Разговор о том, что мне надо уходить из школы, он заводил постоянно. «В середине учебного года? — как можно мягче спросила я. — Разве так делают?» — «Ты настоящий учитель! — муж иронически улыбнулся. — Измеряешь свою жизнь учебными годами».

      В постели я думала: «Сейчас муж заснёт, и я сяду за компьютер выставлять результаты ВПР и переносить в электронный журнал записи, накопившиеся за два дня в моей рабочей тетради. Главное, не заснуть самой. И, вставая, случайно не разбудить его. А то, как всегда, ругаться будет от жалости ко мне. И лягу опять во втором часу ночи. А в шесть вставать! И так каждый день. Вот она, жизнь «настоящего учителя»!