Всё это чушь! — заявила мне жена. Год дракона, скорпиона, год паука — астрологический бред…. Я спокойно проживаю эти годы. Мой — год Собаки, поэтому: я — дружелюбна, привязчива, но могу показать зубы…. А твой, муженек, год будет — год Лошади!

      Она подмигнула мне и ткнула пальцем в мой живот.

      — Почему Лошади? Я родился в год Дракона и чувствую себя превосходно! Могу дремать, могу выпускать огненный пар, если что‑то не так. Да и лошадь любит траву и сено, а я мясо люблю, даже твою овсянку не ем.

      — Будешь и сено кушать в виде салатов, и овсяночку — добавки просить….

      И она снова ткнула своим железным ногтём мне в живот.

      — Это что такое? «Японский бокс»? — Возмутился я. — У тебя ногти только банки консервные открывать, а ты мне брюшину вскрыть хочешь? Самое нежное место — это мой живот!

      — Ещё поговори со мной, телепузик…. Ты видел, какой календарь с красавицей лошадкой я повесила в твоей комнате? В ней стройность, грация, красота!

      — Лошадь красивая, да не определить, кобылка это или жеребец? — парировал я её выпад.

      — Поговори мне, мерин! — И она вынула из кармана своего китайского халата секундомер.

      — А причём тут я? Я по годам этого твоего мерина перерос!

      Она загадочно улыбнулась, повесила секундомер на свой пальчик и покачала им: — Будем бороться и побеждать твою мамону по моей разработанной методике! Ты сам не заметишь, как киллограмы улетят! Согласен?

      Она принесла из своей комнаты напольные электронные весы.

      — Вставай!

      Я встал на весы, боясь их раздавить….

      — Сорок кило сбрасывать надо!

      «Вот пристала! — подумал я. — Я её знаю, она не отвяжется».

      — Сразу начнём, — заявила она, — пока я готовлю салат из петрушки и гороха, ты лети в магазин за солью. Купишь пять килограммов. Но…. Проездной отдай мне и трость свою оставь дома.

      Нехотя я согласился. Отдал ей свой проездной, трость; а она демонстративно прямо перед моим носом включила секундомер.

      — Время твоё пошло, и шевели булками! — скомандовала она.

      Я шёл в магазин за солью, дышал свежим воздухом, иногда отдыхал, садясь на ближайшие лавочки, но в глубине души благодарил супругу, заставившую меня прогуляться. Я пришёл через час с пятью килограммами соли, пыхтя и утирая носовым платком пот со лба.

      — А хлеб где? — она строго смотрела то на меня, то на секундомер, — Я тебе что сказала?

      — Шевели булками… — повторил я.

      — Нет, дорогой, я тебе сказала: «Хлеб возьми булками!» Ты ещё и глухой у меня, иди, хлеб нужен, — и снова включила секундомер.

      Когда я пришёл с хлебом, она выключила секундомер и сказала:

      — Плохо, даже очень плохо. Ужинать будем салатом, при свечах: надо включать в тебе романтику. Всё сильно запущено!

      Спал я ужасно: руки болели, ноги ныли. Однако в пять утра она ворвалась в мою комнату и….

      — Где твои права и ключи от машины?

      Я сказал где.

      — На работу пойдёшь пешком, пора тебе вставать и выходить в путь.

      На работу я стал ходить пешком. Перед моим стартом она включала секундомер и по телефону спрашивала, где я иду.

      Ох и трудна была первая моя пешеходная неделя, но в пятницу я услышал её голос в телефоне:

      — Вот уже намного лучше, на бронзовый значок ГТО ты уже тянешь. Если темп прибавишь на пешеходных переходах и не будешь задерживаться на автобусных остановках, может быть и серебро заработаешь.

      В моей душе потекло тепло. Она меня похвалила — приятно за много дней беспощады…..

      Но по ночам, при свете луны, я сильно хотел есть. И вот во втором часу ночи в темноте я прополз по‑пластунски мимо её комнаты на кухню к холодильнику…. Я никогда ничего не воровал, но мозг мой не справлялся с «честью и совестью моего внутреннего мира». Я украл из холодильника: нарезку бекона, ножку жареной курочки и две бутылочки «Детское питание» внучки. Я съел это всё без хлеба, под одеялом, и только потом сообразил: я съел детское питание внучки, а завтра её приведут в гости! Мне до слёз стыдно и сейчас. Я встал, оделся и пошёл на работу пока не проснулась супруга: так мне было стыдно…. Я прошёл в эту ночь три раза от работы до дому: на этом маршруте я знал каждую трещину в асфальте.

      Вечером я пришёл с работы; жена молчала, пристально смотрела на меня, потом на мой живот, на её пальчике крутился амбарный ключ. Я посмотрел на наш новый немецкий безконденсатный холодильник: на больших проушинах на двери висел амбарный замок.

      — «Муж на час», — сказала она.

      И я всё понял….

      Этот первый месяц был для меня ужасно труден. Я бегал по магазинам, вставал в пять утра и шёл на работу. Она мне прибавила нагрузки: чистить половики на снегу и бегать в прачечную с квитанциями за бельём. Всё это под её секундомер и тренерское напутствие: «Темп, темп, темп, работай руками, ногами, головой!»

      Наконец в конце месяца она сказала:

      — Хорошо, вот уже ближе к золоту. Если убрать препятствия: светофоры, переходы, твои спадающие джинсы и рубаху не с твоего плеча, можешь потянуть на «Кандидата в мастера спорта». А теперь пошли — примеришь всё новое, твой размер я с молодости помню….

      И правда: спина не болит, одышка исчезла, лёгкость и сила в теле. Ещё месяц пролетел легко и быстро, и я перекочевал к ней, в её спальню, со своею подушкой…. Мы с моей тренершей уже второй месяц ходим в ДК на бальные танцы, как во времена нашей молодости, как сорок лет назад. Вот она заснула, милая, уставшая, а я смотрю на неё, и думаю: «Душа у человека не стареет!» Казалось мне всё, что «не повторяется такое никогда».

      Спасибо тебе, любимая, единственная, умная, смелая! Ты, только ты, женщина, даёшь на Земле жизнь!

      Нострадамус

      Это всё у нас ведётся с древней Руси.

      Помните, Великие князья у нас были «Красное Солнышко», «Калита», царь «Иван Грозный», царь Алексей Романов «Тишайший»? У нас на Руси кличка — это запасной вариант и от всякого сглаза, и меткое народное выражение. Иностранцам не понять нашу культуру и душу никогда. Одно, два слова — и портрет человека с его всеми плюсами и минусами готов….

      В нашей Космической Академии, где я работаю, древние обычаи живут и постоянно обновляются. Вроде что тут обижаться, но вот мне моё прозвище не нравится.

      Однажды влетает к нам на пятой скорости в отдел «Взрыва и дыма» Лада, мы её зовем Ладушка‑Муравушка, секретарша нашего шефа (разумеется, фамилию из‑за секретности шефа не скажу) и извещает, глядя мне в лицо:

      — Сухарь, к шефу срочно на ковёр, что‑то в расчётах у вас не так?

      А потом, спохватившись: — Ой, Тапарков Александр Иванович, извините! Вас Моисей Григорьевич к себе просит!

      Я понял…. Я — Сухарь! Да почему же сухарь? Я весел на корпоративах, общительный со всеми, ездил в больницу к Моисею Георгиевичу от коллектива, когда он болел? Одно — я строг в расчётах и иногда пытаюсь доказать свою правоту шефу. Несправедливо, обидно, незаслуженно…. Как изменить мою кличку? Пусть Доцент, или Топорище, можно Лавелас или Гаврош, — всё не так обидно. А это — Сухарь… Мне почему‑то сразу рисуется образ Плюшкина из «Мертвых душ» Н. В. Гоголя.

      Но вот на той неделе моё самолюбие невыносимо затребовало встречи с академиком‑шефом: почему я — Сухарь?

      Зайдя в холл его приёмной, я увидел вот такую картину:

      — Ладушка, — зовёт он свою помощницу, — вызови ко мне прямо сейчас начальника отдела гравитации…. этого… как его?

      Ладушка‑Муравушка спрашивает: — Кобелева? Супруна? Метлякова?

      — Да нет же, смотри на меня!

      Шеф берёт пустой стакан, подносит его к своим губам и начинает сильно трясти стакан.

      — А, этого знаю! — отвечает Ладушка‑Муравушка. — Это Пересиделкин Иван Ильич.

      — Вот, вот, его сюда надо, напортачил в расчётах этот Трясунов.

      Ладушка записывает и бежит к телефонам.

      — Чуть не забыл, и этого вызови ко мне… доцента по сгоранию топлива, как его? Гусев? Нет, Уткин? Курочкин? Нет. Ладушка, иди сюда, смотри на меня….

      Ладушка‑Муравушка входит и внимательно глядит на шефа.

      — Он делает вот так головой постоянно и закидывает свой вихрастый чуб.

      И наш Академик дёргает своей лысой головой в левую сторону, забрасывая воображаемый чуб. Делает, как тот, что должен явиться с разъяснениями.

      — А, поняла, Моисей Григорьевич! Это Хлеборезов Егор Лукич, он всю жизнь такой

      — Вот, вот, вызови мне этого Хоккеиста.

      Причём тут хоккеисты? А вот образ человека у нашего академика ассоциируется с забросом чуба и шайб.

      Как хорошо, что я это увидел и услышал: на это нельзя обижаться, тем более я таких людей встречал. Они знают всё: формулы, коэффициенты, в уме считают логарифмической линейкой, а имя‑отчество и фамилия нового знакомого у них не задерживается в голове. Вообще! Себя я уже не раз ловил на этом.

      Был у нас в армии такой человек — прапорщик Настырен. Он стрелял лучше всех в дивизии из любого вида оружия, но фамилии и звания генералов не мог запомнить, и в ответственных моментах ему подсказывали солдаты. И один раз он генерала армии назвал Добиги Казармы, хотя генерал армии был молдаванин, и звали его Добижи Казаров. Посмеялись подсказчики, а генерал армии не обиделся и тоже рассмеялся.

      Я, конечно, успокоился и решил добром платить академику: заботится о нашей Академии и помогать с проведением корпоративов, а сам подумал: «Постараюсь не быть Сухарём, буду бодрым, весёлым, общительным, может шеф сменит мне кличку».

      Как‑то раз после обеда я припоздал на рабочее место. Проходя мимо нашей охраны у пропускного пункта, я увидел в урне лёгкий дымок. Подошедший ко мне охранник, дядя Коля‑Засоня (как мы его зовём) стал водить своей музыкальной палочкой по моему торсу, а я просто сказал ему: «Мы горим!»

      Что тут началось…. Он закричал: «Пожар! Горим!» и включил сирену, такую громкую, что наши люди, которые работали на шестнадцатом этаже, бросили всё и стали спускаться вниз. Охранники открывали запасные и «чёрные» выходы, выводя людей стройными колоннами из здания на безопасное расстояние. Я стоял и делал замечания нерадивым сотрудникам, которые старались перескочить через перила. Наконец с третьего этажа спустились под ручку Ладушка‑Муравушка и наш академик‑шеф Моисей Георгиевич. Он подошёл ко мне и спросил:

      — Давно горим?

      Я ответил: — Минут пятнадцать! — и показал на урну с дымом.

      Он сказал: — Какой ужас, но ты отметь, что мы успели всю документацию и компьютеры спрятать в несгораемый сейф….

      Почему он мне так сказал? Наверное, подумал, что я ответственный за пожарное состояние здания?

      А потом был разбор полётов: Смазывались замки запасных выходов, перекручивались пожарные шланги, переписывались таблички на огнетушителях. Этот день мы не работали по теме «Исправление недуг вооружения в космосе».

      А на завтра явились настоящие пожарники с проверкой…. Они всё цокали языками, удивлялись, а при эвакуации наших отделов — Организованно и слажено! — сняли фильм.

      А потом посыпались награды: академика и Ладушку‑Муравушку отметили в министерстве и дали им бесплатные путёвки в дом отдыха на берег Чёрного моря. Мне дали премию, что составило мою зарплату на полгода. Охранников тоже наградили премией и медалями «За отвагу на пожаре». Мы все были счастливы.

      Прошло всего‑то ничего, два месяца. Подходя утром к нашему парадному крыльцу, я увидел под лавкой большой чёрный пакет. В такие пакеты наша уборщица баба Клава по кличке «Балерина» собирает мусор и сдаёт его дворнику, который по инструкции должен сжечь его на заднем хозяйственном дворе — уничтожить секреты. Это потом я узнал, что дворник наш Герасим (кличка «Полоротый» — у него рот постоянно открыт) ушёл в запой, не написав заявление и никого не предупредив, чего не было с его стороны никогда: запои он умел регулировать.

      Я совсем тихо сказал: — Бомба!

      А в охране опять был Засоня (дядя Коля). Наверное, ему понравились премия и медали, и он закричал: — Бомба! — и включил сирену на всю мощь…. Люди уже спокойно спускались вниз, они привыкли к тренировкам. Подошел шеф‑академик под ручку с Ладушкой‑Муравушкой и спросил:

      — Что опять у вас?

      Я тихо сказал: — Бомба!

      Он строго сказал мне: — Вызывайте милицию и сапёров.

      Этого мы, конечно, с Засоней не ожидали. Этот день мы весь не работали, писали объяснения, ждали результатов сапёров.

      К вечеру меня одного увезли в следственный изолятор. Дядя Коля‑Засоня валил всё на меня, я валил на бабу Клаву‑Балерину, Балерина — на дворника Герасима‑Полоротого…

      Я оказался крайним….

      В следственном изоляторе мне понравилось…. Я выучил там приветствие: «Вечер в хату!» и словарь фени. Старшие товарищи, вернее, старые сидельцы дали мне кличку «Профессор» наверно потому, что я в очках и лысый, да ещё и из Космической Академии. Это так радовало моё сердце, хотелось постоянно слышать: профессор, профессор, профессор. А главное — я выучил словарь фени и теперь знаю, что «гидроколбаса» — это солёная селёдка.

      А шеф мой, академик, и Ладушка‑Муравушка бились за меня в ФСБ. Вот что значит авторитетный деятель со своим переводчиком Ладушкой‑Муравушкой! Он доказал товарищам: что два коробка спичек, перевязанных скотчем, да ещё свечка, приделанная к ним на изоленте, — это взрывное устройство и по химическому, и по физическому составу — диффузия вещества для взрыва. Вот что значит академик! (Я‑то знаю, что это наши девчонки на Святки гадали…. Своих женихов через зеркала высматривали, так уже ведётся на Руси у нас). Я тут молчу.

      Меня освободили на третий день. А на четвёртый день у нас в офисе был взрыв. В техническом помещении, где баба Клава‑Балерина прятала швабры и вёдра. Взорвалась фляга с брагой…. Фляга вылетела на середину холла и, обливая всех реактивной струёй, выдала секрет: Эта была фляга наших сотрудников из отдела «Невесомости», была оставлена на корпоратив, да что‑то переборщили доценты и научные работники.

      А вчера к нам в отдел влетела на пятой скорости Ладушка‑Муравушка:

      — Нострадамус! Ой! Тапарков Александр Иванович, вас шеф просит получить в кассе премию!

      Как я счастлив! Я теперь не этот жалкий Сухарь, а великий предсказатель Нострадамус — шеф поменял мне кличку и своё мнение обо мне!

      У нас в заповеднике. 

      Я девушка видная, красивая, но ещё прекрасней в купальнике. Мужчины мне лайки в чате ставят, когда я выставляю свою фотосессию, они называют меня «горной козочкой».

      Но как у многих в жизни бывает, так и у меня…. Есть такая поговорка: «Не родись красивой, а родись счастливой!» Вот я не чувствую себя счастливой, когда поругаюсь или поспорю с мужем.

      Как‑то раз мы отдыхали в нашем красивом заповеднике «Столбы». Вы представляете: скалы высокие, дремучие заросли кустарника, узкие тропинки с причудливыми скалами, словно каменными изваяниями, кругом — лес, огромные сосны и кедры.

      Мы с мужем опять поругались. Поругались из‑за ерунды…. Муж фотографировал только себя на фоне могучих скал, делал только своё селфи. Меня же демонстративно отказывался фотографировать на фоне скал под названием «Перья» в новых моих купальниках. А дома обещал: «Бери своё нижнее бельё, я пофотаю…»

      Я уложила в свой рюкзак новою коллекцию купальников «Шокирующая Азия», а когда приехали, он — мне: «Не буду!»

      Я обиделась и сильно…. В качестве протеста свернула на другую таёжную тропинку с мыслью: «пусть поищет, помучается, поплачет». Стоит ещё сказать, что за моими плечами был рюкзак с купальниками, парой кошелей с косметикой и два бутерброда, которые мы с мужем купили в буфете.

      Я шла по тропинке, упиваясь сладостью мести, и — кто бы поверил! — не прошла и ста метров, как увидела человеческие следы на заросшем сизым мхом камне. Следы мне что‑то напоминали… Где‑то я видела такие следы?

      В голове моей сразу прояснилось: это следы «снежного человека»! Да это следы йети! Я сразу вспомнила статью путешественника Мулдашева про Гималаи. Отведя свой взгляд от следов, я увидела нестандартного человека, полностью покрытого шерстью…. Мы оба уставились друг на друга.

      Да, он был не красавец… Его волосы торчали в разные стороны. Он стоял на могучих ногах твёрдо, чуть согнувшись, руки его были ниже колен, но какой мощный торс у него! С другой стороны, у этого парня были свои плюсы, начиная с мускулатуры. Такой красавец мог бы носить меня на руках сутками, не скуля и не ноя про больную спину….

      Я лихорадочно вспоминала, что я читала о «снежных людях». Чем больше я смотрела на него, тем он всё больше мне нравился…. Я даже пожалела, что я не в новом купальнике «Лошадиная уздечка» или в стрингах.

      «Он храбрый, — отмечала я мысленно, — не то, что мой: тараканов боится, клопов боится. К тому же, — подумала я, — он не курит, не пьёт, это точно: в лесу магазинов нет. Да, этот парень — почти идеальный муж! Суровый, овеянный горной романтикой и, как поётся в песне: „одинокий волк”. Этот не станет гнусить, если чуть‑чуть запоздаешь с завтраком или пиво ему покажется несвежим. И, конечно, не рассуждал бы целыми годами о телепрограммах и кризисе нашего футбола».

      Я не сомневаюсь, что у него, йети, здоровье и пищеварение мощное: он выдержит мои новинки в кулинарии, и совсем уж не представляю, что этот парнишка сидел бы на диете. Конечно, у него нет квалификации, но он мог бы хорошо зарабатывать на фотографиях и в показательных выступлениях в цирке, а так же на корпоративах. Мы всегда были бы при деньгах, и не надо у мамы занимать. Заначек он не умеет делать, это точно, зарплату будет отдавать полностью. И нет у него привычки заглядывать в пивбары: в Гималаях их нет. А выходные дни мы могли бы проводить вместе на природе. Дорогие отели нам не нужны. Ночь бурно проводим в пещере, с таким волосатым и горячим мачо — одни незабываемые впечатления!

      Я посмотрела вновь на моего снежного человека. Его глаза — это Ален Делон. Взгляд нежный, утомленный… Ясно: живёт один, без своей половинки. Конечно, клыки, которые торчат у него изо рта, выглядят свирепо… Зато соседи больше в дверь нашу стучать не будут в два часа ночи, а соседи по даче не будут сваливать мусор в наш огород. Мужество в клыках моего любимого йети ставило его выше всех мужчин нашего времени.

      Я боялась только за одно: как он воспримет вечером питательную маску на моём лице, не выпрыгнул бы в окно! Я на 10 десятом этаже живу…. «Я буду привязывать его к батарее и давать ему съедать пластинки огурцов после моей маски» — размышляла я.

      Он всё ещё стоял передо мной. Я отметила, что он стеснительный и есть у него совесть — прикрыл своими руками все поводы для моей фантазии…

      Вспомнила! Я не накрашенная! Я быстро раскрыла свой рюкзак, достала косметичку и начала наскоро наносить макияж. Утром и днём мы бываем разные по раскрасу, и надо отметить один плюс моего мужа: только он годами не боится моих макияжей.

      Я снова подняла свои глаза с длинными приклеенными ресницами, и…кавалера моего ветром сдуло…. Мой новый перспективный мальчик скрылся от меня, и только ветки качались там, где он пробежал…

      Ничего, он привыкнет! Теперь мы чаще будем с ним встречаться на этом месте.

      К мужу я вернулась по той же тропинке. Муж мой делал селфи с двумя молоденькими девочками. Он фотографировал их: на камне, возле камня, держал на руках и за руки. Я не обиделась. Наоборот, мне стало весело…. Он не искал меня, не кричал ау, и не спросил, где я была. Я за него спокойна: он и без меня проживёт…. Я больше скучаю об йети. Где ты, мой любимый мальчик?

      Я каждые выходные приезжаю в заповедник, надеясь снова встретиться с ним.