События

      «Мы будем вместе. Навсегда. Последним моментом нашей жизни станет любовь…». Выстрел. Брызги крови. Что ж, любовь без смерти и крови — дешёвая мелодрама. Теперь осталось убить себя. Месяцы и предпоследнюю секунду это казалось самым лёгким среди ужасных терзаний ревности. Но как тяжел ход курка револьвера… барабан прокручивается бесконечно медленно, словно само железо цепляется за его жизнь. Пальцы сводит судорога. Рука не может выпустить револьвер и при этом вдавить курок. Во рту кислый вкус желудочного сока и порохового дыма. Голову заполняет пульсирующий туман. Курок так и не нажмётся. Потом он скажет про осечку. Хотя у нагана осечек не случается. Достаточно просто ещё раз нажать на курок. Но с этого момента начинается царство лжи. Потому как правда некрасива до мерзости. Он нафантазировал прекрасную эпическую смерть влюблённых. Достойную кисти не одного поколения художников. А прибежавшая на выстрелы охрана увидела двух неприлично раздетых мужчин. Один агонировал, фонтанируя кусками мозга и кровью из простреленного затылка. Другой корчился в рвотных спазмах. Люди не верили своим глазам. Оторопели, отказываясь понимать увиденное. Только левый сапог ликовал от подошвы до голенища. «Стоять нам теперь на постаменте и в музеях! Стоять! Дожил и пережил!».

       *

      Патологоанатом оглядел рану и сказал.

      — Весёленькая картина. Выстрел в упор.

      — Нет, коллега. Для протокола запишем «выстрел с близкого расстояния».

      — Но тут все признаки выстрела в упор! Штанцмарка предельно отчётлива. Тут без всяких сомнений.

      — Однозначно. Но напишем всё же «с близкого расстояния». Иначе сами можем схлопотать подобное на свой затылок. Только «с близкого расстояния» и никаких «в упор»! Как вы в последнем случае изволите трактовать механизм образования раны? Траектория‑то весьма своеобразная.

      — Человек наклонился завязать шнурки и в это время стоящий сзади выстрелил в затылок.

      — Вполне правдоподобно. Только потерпевший носил сапоги. Это всей стране известно. А перед этим зачем‑то вздумал спустить штаны. Странный ритуал завязывания шнурков на сапогах. Не находите? Вы знаете, тут дело выйдет политическое. А наше личное дело остаться в стороне. Поэтому повторяю, только «выстрел с близкого расстояния» и никак иначе. Никак иначе! Тогда всё просто. Жертва стояла, а стрелявший лежал на полу.

      — Прямо как на полигоне получается.

      — Ну это уже не наше дело, как убийце удобней стрелять. Наше дело — медико‑судебная экспертиза. Пишем «выстрел с близкого расстояния». И поверьте, на сегодняшнем вскрытии мы увидим много удивительных вещей, которые обязаны не заметить.

      — Но это неправильно и ненаучно. Вы же сами меня учили, профессор.

      — Правильно учил. И имею желания учить далее. Поэтому закрываем глаза и вспоминаем о семье, о том, что жизнь прекрасна и неповторима. Лишь патанатомы знают сию истину предельно чётко. И ещё: Mortuus viveri! А никак не наоборот.

       *

      Следователь был несомненно умнее токаря с Путиловского. Когда на счету три десятка раскрытых контриков, сомневающихся в этом факте найти сложно. Мало того, раскрытые прошли по высшей категории. Никаких сроков. Всем намазали зелёнкой лоб на следующий день после приговора. Даже противно колоть работягу. После комкора, комиссара и дюжины командиров званиями ниже браться за рабочего даже как‑то обидно. Так пойдёт, докатишься до раскрытия сиволапых троцкистов на селе. Однако работа есть работа. Пятнадцать минут тупой ерунды и кандидат на посещение коридора с выходом в лучший мир готов. Оформление бумаг займёт больше времени. Однако стоп! Работяга, похоже, не совсем прост. Шашни с балериной завёл. Такой прыти можно только позавидовать. До балерин достают разве только лётчики да прочие небожители советской власти. Как, например, покойный товари… Стоп! Да тут же на заговор можно выйти! Ох, не прост этот работяга! Не прост! Троцкистская оппозиция на Путиловском срослась с левыми уклонистами из театра. И организовали заговор против первого секретаря обкома! Стоит лишь набрать фактов да наскрести фактиков, и дело пойдёт как по маслу. Как говорила мама, сделаем из дерьма конфетку. Кстати, надо бы ей черкнуть пару строк в Бердичев. Но где взять на то время? Кругом столько заговоров, что до мамы не доходят руки! И пора начинать делать дело. А то аж ладони зачесались. Сразу обе. Правая к друзьям, а левая к деньгам, если верить приметам. Мудрая мама учила, что у еврея и левая и правая чешутся исключительно к гешефту. Но хватит глупых воспоминаний. Где черти носят конвойных с подследственным?!

      Панкрат щурился от яркой лампы в лицо и ничего не мог разглядеть толком. А отворачиваться запретили. Потребовали назвать себя, дату рождения и адрес. Вроде бы простые вопросы. Но для Панкрата затруднительно. Кто он такой и где его адрес в этой жизни? Однако ответил, как положено. Далее последовали вопросы: когда, кто и при каких обстоятельствах вовлёк Панкрата в троцкистскую организацию на Путиловском заводе. И как вышел на троцкистов в «балетном театре». Правильного названия театра следователь не знал. Потому как перевёлся на службу в Большой дом меньше двух лет назад. А в Бердичеве театров сроду не водилось. Речка Гнилопять да Охель Леви Ицхака — вот и все места, куда может ступить нога ортодокса в Бердичеве. Да и в Житомире, где пришлось бывать по службе, кроме театра Ивана Кочерги и театра лялек, других нет. А Питер сплошь кишит заговорами, и следователю НКВД не до театров. Панкрат обмер при упоминании балетной группы ГАТОБа, но дерзко ответил, что единственного троцкиста он знал во время предыдущего ареста. Им как раз оказался следователь по делу Панкрата. Ныне арестованный. Панкрат даже пошутил, что ему не везёт на следователей. Все подряд оказываются замаскированными троцкистами. Шутка Панкрата взъярила следователя, и он залепил Панкрату оплеуху. Обошёл со спины и ударил. Видимо натура у него такая — бить со спины. Панкрат в ответ только ухмыльнулся.

      — Разве это оплеуха?! Вот полковник фон Штерн, в империалистическую, врезал мне в ухо — так врезал! А тут…

      — Ага! Получается советский следователь бьёт тебя хуже белогвардейца?! Так и запишем! — заорал чекист. — Сам сознался!

      Следователь окончательно утвердился, что Панкрат дурак. Панкрат понял то же самое про следователя, но ухо тут надо держать востро. Пусть и оглаживают его неласково. Однако пролетарская кость к битью привычная.

      — Зря вы со мной мучаетесь. Только руки напрасно отбиваете. Они же у вашей нации больше к письму да счёту приспособлены. А вы кулаком махать. А я же как на духу. Готов…

      — Мироненко! — завопил следователь. Дверь распахнулась на всю ширину, чтобы пропустить необъятного Мироненко с четырьмя затылками. Службистый хохол знал своё дело. Без слов, с ходу, он влепил Панкрату. Панкрата подняло в воздух осенним листом и шваркнуло о стенку уже без сознания. Пока Панкрат отходил, то есть приходил в себя, следователь болтал по телефону. Не по службе, а о своих делах. И тут, лёжа в луже ледяной воды, вылитой на него из ведра тем же Мироненко, Панкрат ясно осознал, что для него нет ничего важней этой пустой личной болтовни следователя по телефону. Каждое слово он запоминал как улику. Про тестя‑стоматолога, про список салатов на дне рождения жены, про приглашённых гостей, их слова и хохмы. Вместе с ледяной водой он впитывал слова всем организмом. Если даже ему отобьют память и мозг, каждая клетка запомнит, как делать и как мстить. Каждая клетка, полная любви и ненависти, будет бороться за неё. За неё, Любимую.

      В этот день Панкрат падал с табурета ещё несколько раз. Потом его допинывали на полу по‑футбольному, «с носка и каблука», и поливали водой чаще питерского дождя. А затем пришёл следующий день, вернее ночь. Которая ничем не отличалась от предыдущей. Панкрат начал кашлять кровью и ей же мочиться. Следователь торопился выслужиться, а Панкрат наоборот — старался затянуть дело. Ему требовалось сделать всё наверняка. Потому как другого шанса не представится. Приходилось собирать каждую крупицу информации. Слушать сплетни соседей по камере, слушать следователя, валяясь без сознания на полу кабинета. В эти вынужденные перерывы он болтал по телефону или перекуривал с приятелем. На второй неделе, когда выбитые зубы, отхаркнутая кровь и слова, слова сложились, словно куски смальты в четкую мозаику, Панкрат сам попросился на допрос. Его только что приволокли с предыдущего и потому охранник саркастично поинтересовался:

      — Что, не хватило на сегодня? Твой следователь отбыл со службы уже.

      — Не хватило. — Просипел Панкрат разбитыми губами. Из‑за прореженных Мироненкой зубов речь у него стала шепелявой, словно он передразнивал вертухая. — Желаю сделать официальное признание государственной важности. Веди к начальнику. Самому главному! Московскому!

      Панкрата привели в кабинет. Начальнику следственной группы из Москвы было малоинтересно заявление Панкрата. Просто он решил полюбопытствовать на субъекта, что ухитрился махаться с балериной. Чуть ли не примой. Он ждал привычных оправданий, заверений и клятв в верности партии и делу Ленина. Дежурный спектакль всех подследственных. Однако Панкрат сумел удивить начальника. Он с ходу, в деталях, стал рассказывать об участии в троцкистско‑зиновьевском заговоре, в котором оказались вовлечены работники НКВД по городу Ленинграду и области. Панкрат излагал всё толково, с обилием деталей и бытовых мелочей, говоривших о хорошем знакомстве с обвиняемыми. Он цитировал шутки про вождя, называл обстоятельства событий и даты. Что брала на тарелку тётя Циля, когда тесть следователя, стоматолог по профессии, пошутил, что при таком положении дел с продуктами в стране он скоро останется без работы, так как народу зубы ныне ни к чему. Жевать нечего, а лапу сосать мешают. Смеялись так, что опрокинулась рюмка с вишнёвой наливкой на скатерть. Испортили вещь необыкновенной местечковой красоты. Скатерть эта — дареная тёткой жене во время её последнего приезда в июне месяце. Вышивала, между прочим, для любимой племянницы скатерть тётка собственными руками больше полугода. При её‑то глазах! И так тьма мельчайших деталей и полное знание обстановки. Вплоть до положения этажерки со слониками. А чего стоило затягивание дела Панкрата! Всех касающихся даже косвенно уже приговорили, а Панкрата отмазывают! Потому как он со следователем в заговоре! Карандаш стенографистки летал по блокноту хищной птицей. Когда Панкрат закончил, блокнот у девушки дрожал в руках. Начальник следственной группы знал своё дело и умел интриговать лучше прочих. А ещё лучше прочих он знал то, чего не знал ни Панкрат, ни его следователь. Вождь приказал кончать с педерастией в партии. Поставить в этом вопросе жирную точку. А чем ставятся такие точки, в НКВД усвоили твёрдо. Другого материала как свинец для этого не существует. Также начальник группы знал, что уже готовы выводы предстоящего следствия по делу убийства первого секретаря. Виновными определили Зиновьевских последышей. Осталось грамотно оформить. Следователь не просёк, а этот работяга шпарит как по писаному. А, главное, бескорыстно. Хотя, верно, интерес имеет. Жить‑то все хотят. Надо ему выдать обманку. Всё одно не семи пядей ума. Поверит. Панкрат же клевал на наживку глупым карасём. Разевавшим пасть шире крючка. Правду говорить сложно. Ну а врать надо на порядок выше. Начальник следственного отдела соблазнял жизнью, а Панкрат свою жизнь ни во что уже не ставил. Ему всего важнее была Её жизнь. Даже знай он, что идея связать убийство секретаря обкома с рабочим Путиловского и тем паче театром для авторитета партии неприемлема. Как ещё более неприемлемы обстоятельства смерти секретаря. Всё одно бы он гнул свою линию. С перебором. Чтобы спасти Её даже от намёка опасности. Он торговался, как герой нечитанного им рассказа Джека Лондона «потерявший лицо»: чем отчаянней торг — тем он убедительней. Панкрат пытался притянуть к себе все пули, направить траекторию зла в свой адрес. Только бы Она, тысячу раз Благословенная и Хранимая, не увидела на своём лице тени крыл чёрного ангела смерти. Умереть, чтобы остаться, неоспоримей, чем жить мёртвым. Дьявол не торгуется с теми, у кого нет души. Панкрат имел что поставить на кон.

      На следующие сутки Панкрат оказался в одной камере со своим бывшим следователем. Ночью всего на пятнадцать минут перегорела светившая без перерыва до того лампочка. Когда Панкрат душил следователя, сокамерники интеллигентно не замечали происходящего. Питер есть Питер, там и за решёткой люди высокой культуры. Когда лампочка зажглась, следователь имел синий вид и индифферентный характер. Так и лежал до утренней переклички. Впервые в своей биографии не принося вреда окружающим. Утром же тело следователя, то есть заключённого, унесли. В коридоре печальной процессии повстречался Мироненко. Он оттянул простынь, закрывавшую покойного. Вгляделся на секунды в знакомые черты. А после харкнул в лицо усопшего. Смачно. Работа есть работа. Но некоторые вещи даже сотрудники внутренних органов делают для души.

      Удушенный следователь, сам не подозревая того, стал частью договора и гарантией его исполнения. Договор этот заключили не то, что без бумаг, но даже без слов. В наше время слово всегда можно вставить лыком в строку. Вернее, в дело. А тут такая тема, что понимание договорившихся сторон должно идти на животном уровне. Череда взаимных поступков и деяний. А ещё надо прожить чужую жизнь и забыть свою. Панкрата больше нет. Того Панкрата, рабочего с Путиловского, не стало давно, а теперь исчез и Панкрат, что шагал, светясь от счастья и весеннего солнца, с балеткой в руках за своей богиней по хрустящему льду луж. Славься имя твоё, Любимая!

      Когда шахматист решается на жертву фигуры, опасаться приходится всем. Кого конкретно из присутствующих на доске выберут жертвой? Гроссмейстер непредсказуем. Его логика вне человеческого сознания, теории шахмат, математики и опыта прошлого. Великий бог пешек. Ужасный и любимый. Пешкам ведом лишь механизм жертвы. Обречённого назначат виноватым. Начинаются мучительные попытки угадывания. Не знания, а страха ради. Чур меня! Но кого бы ни выбрали в жертву, все исправно сыграют свои роли. Ничего личного. Вы — враги, мы — судьи, палачи, свидетели. И сомневающихся не будет. В театре абсурда и страха каждый верен своей роли. Истово. Печальна, но заслуженна судьба народа, забывшего Бога. Ими правят безжалостные идолы, их ждут жертвенники капищ. Идолам важен культ, а не люди. Видел бы Ницше, чем заканчивается путь в сверхчеловеки. Особенно когда в сверхчеловеки назначают по должности. Самые грозные сверхчеловеки получаются из недочеловеков. Поэтому на работу в ЧК, НКВД и в последующие перерождения конторы, шёл тщательный отбор. Особый отбор. Людей, обособивших себя от человечества. Вершиной карьеры Дзержинского в средневековье стала бы должность местечкового палача. А гений Ленина чётко выхватил в натуре и биографии своего соратника удачное для революции сочетание ума, воспитания и садизма. Когда говорят, что мир не совершенен, забывают про совершенное зло. Оно имело и имеет конкретные адреса, памятники и традиции. Которые далеко не забыты.

      И снова о пешках. Не каждая пешка способна стать проходной. Даже у одноликих фигур встречается разный характер. Начальник следственного отдела испытывал серьёзные сомнения. Смешно кому сказать, но убийца совершенно не вписывался в образ врага. Жалок. Кусок бесформенной слизи. Предъявить такого на процессе даже неудобно. Страна, народ, а, главное, руководство не поймут, когда вместо грозного и коварного заговорщика, увидит рыдающее и трясущееся в страхе ничтожество. Стыдоба. Карающий меч революции — не лопата золотаря, чтобы месить такую субстанцию. А вот Панкрат напротив. Вполне подходит для этой роли. Только не как рабочий с Путиловского и участник Октябрьского переворота. Нет. Начальник следственного придумал иной вариант. Подмену пешки. В отличие от своих подчинённых, он учился в гимназии. Знал греческий с латынью и участвовал в любительском театре. Чаще прочих ставили греческие трагедии. Кусками «Орестею» Эсхила и «Прометея прикованного». На свой школярский манер. Когда под видом тирана Зевса выводили ненавистных персон, от занудливого учителя словесности до (минуя, конечно, директора гимназии) градоначальника. А потом и вовсе пошли выше. К особам, что во власть определены высшими силами. Безвольный Зевс, окружённый сонмом богов, что глупее людей. Даже молнии у него ржавые, а гром как из треснувшего колокола. Если б не революционная круговерть, он бы скорее всего стал актёром. Или нет, режиссёром. И, верно, неплохим. Революция рождена в пелёнках греческих трагедий. Из спора с богами и пренебрежения судьбой. «Голос народа опасен, когда в нём слышен гнев» — предупреждал старик Эсхил. Двух с половиной тысячи лет не хватило уразуметь сию нехитрую истину. Сейчас иное. Зевс велик и грозен. А он уже давно не Прометей. Нынешние Прометеи сильно измельчали. Орлы перевелись сами. Вместо орлов печенку Прометеям клюют вороны. У Эсхила в трагедиях главенствовали боги, у Шекспира люди, а сейчас время бумаг. И никогда ещё в чернилах не было столько крови. «Однако вернёмся к греческой трагедии». — Здесь следователь глянул на пустой табурет. — «Чем не котурн для новой песни козлов? Осталось только правильно раздать маски. В античные времена талант актера определялся, как тот играл маску. Ну и Хор. Это главное действующее лицо греческих трагедий. В нынешних масштабах необходимо сплотить Народ до Хора. Чтобы в один голос. И с одного голоса. Корифея. Замацали слово до неузнаваемости. Пытались Власть подменить Мудростью. Умное дурачьё времён Просвещенья! Мудрость власти определяется её незыблемостью и продолжительностью. Благие намерения — дорога неудачников. Длинной она не бывает. У греков Хор — глас народа. Эсхил предупреждал о гневе в нём. Он не мог знать, что организация гнева одна из главных задач власти. Правильно организованная ненависть и нищета объединяют массы. Только среди всеобщей нищеты и взаимной ненависти, возможно полное равноправие. Идеал свободы отрицает равноправие. Свобода необходима личностям, а равноправие массам. Равноправие — это сумерки свободы. Когда людей ещё видно, но они все одного цвета — серые. Силуэты. «Однако стоп! — эти слова следователь произнёс вслух. В пустом кабинете. Словно дал приказ остановиться мыслям. Совершенно ненужным по сути и опасным в деталях. И подытожил. — Новое — хорошо забытое старое. Иной раз его надлежит забывать особо тщательно».

      Панкрата перевели в другую камеру. Ссутуленный маленький человек плакал от страха и отчаяния. Он боялся смерти, позора, боли и всего на свете. Всего. Хотя всего на свете у него осталось с гулькин нос. Начальник следственного отдела рассчитал правильно. Появление Панкрата очистило ауру камеры от безысходности бессмысленной склизкой смерти. Панкрат исполнил свой договор. Он вёл испуганного маленького человечка до самого конца. Практически за руку. Вплоть до последнего коридора. Панкрат стал Альтер эго дрожащей твари. Он вжился в его биографию, чувства и мысли. Разделил мечты, желания и надежды. Он врос в его имя и суть. Он даже совершил то, что сделал тот. Убийца всего лишь нажал курок в состоянии дежурной истерики. Панкрат же нёс в себе праведный гнев, ненависть и моральную ответственность за этот выстрел. Слабый человек пожалел и раскаялся тысячу раз. Панкрат же укрепился в торжестве возмездия. Своей целеустремлённостью и волей он внушал уверенность и надежду. На свет появились дневники убийцы, письмо к жене и в ЦК. Написанные почерком не дрожащей руки обречённого в камере смертника, а холодного убийцы. Врага. Авторитет партии и первого секретаря был спасён. Секретарь пал жертвой подлого троцкиста, а не собственного любовника. Все вздохнули с облегчением. Дорога к большому террору оказалась морально чиста.

      — Как вы полагаете это организовать? Безумие! — то ли спросил, то ли приговорил идею Главный. Главным ему оставалось быть меньше двух лет. Хотя стал он им только с весны нынешнего года. Чутьё следователя подсказывало, что Главный — человек случайный и временный. Негодяй без фантазии, чутья и понимания ситуации. Сластолюбец, а не властолюбец. Вёрткий человек, умевший производить первое впечатление и проваливаться на втором. Ему приходится слишком многое объяснять. Хотя за плечами гимназия и сам из семьи, где практиковали тайное знание. Вроде бы как. А в итоге приходится разжёвывать мысли до мякиша. Вписываешься в разговор одноклеточных. Иногда закрадывается ощущение, что это преднамеренное непонимание. Чтобы собеседник раскрыл себя до конца.

      — Почему безумие? Помните, что сказал Крупской товарищ Сталин, когда она начала лезть в наши дела? Он сказал, что партия может всё. В том числе назначить женой Ленина настоящую большевичку Стасову, а не кошёлку с выпученными глазами, позорящую память вождя своей глупостью. А тут всего‑то подменить человека, которого знали с десяток мелких сошек.

      — Первое. Не трогаем Крупскую и не упоминаем того, кого не упоминаем. Второе. Ради чего?

      — Процесс должен пройти без сучка и задоринки. Чтобы подсудимый не ляпнул ненужное. А ненужного, слишком ненужного, там через край. Всего надёжней, чтобы этого ничтожества там не было вовсе. Он из тех, что не годится ни на что. Истерик без тормозов. А по городу и без того ползут слухи.

      — А если этот ваш персонаж пойдёт на попятную? Не у каждого выдержат нервы такое.

      — Не пойдёт. Он из тех, что не меняют журавлей на синиц. И крепкой породы. Я таких видел, судил, расстреливал и могу за него поручиться.

      — Надеюсь, помнишь, что говорил товарищ Сталин? У чекиста всего два пути — или на повышение или к стенке. Очень не хочется в тебе разочароваться.

      — Согласен, — ответил начальник следственного отдела. Переход на «ты». Похоже, это стало уже традицией. Знак доверия. Хотя доверие такого человека — это аванс предательства. Флюгер, который норовит крутиться раньше ветра. Хотя ветром должен быть сам. Как говорила мама, мы, евреи, во всём добиваемся совершенства. Даже в глупости.

       *

      В кабинете с обшитыми дубовыми панелями стенами медленно ходил человек. Мягкой бесшумной походкой по красным дорожкам. Для охотника такая походка — удача. Но от этих бесшумных шагов порой трясло целые континенты. Он остановился у стола с квадратом зелёного сукна и тремя телефонными аппаратами. Выбил трубку в пепельницу. Затем словно указкой показал мундштуком на висевший портрет Ленина.

      — Вот когда стреляли в Ильича, нашего любимого товарища Ленина, товарищ Свердлов не стал разводить канители с судами и дознанием. Расстрелял Каплан практически в двадцать четыре часа и сжег в бочке с бензином. Именно так. Вы знаете, когда мы вместе с товарищем Свердловым отдыхали в Туруханске, мы обсуждали многие вещи. И товарищ Свердлов впоследствии был очень важным человеком. Председателем ВЦИК, вы должны помнить. Ленин называл его своей записной книжкой. Человек уникального ума и памяти! Кстати. Вы бы могли бы мне помочь хотя бы одной цитатой из Свердлова? Не помните? Никто не помнит! Я вас выручу. Товарищ Свердлов цитатами не наследил, но как‑то обронил, что любую историю надо начинать с пустого места. Или где‑то так. Я вот говорю с вами, товарищ Ягода, уже двадцать минут. Рассказываю. Неужели столько времени пропало даром? Не надо никакой самодеятельности. Ваша задача -организовать пустое место в истории. А мы там всё напишем, как надо.

      — Но советский народ скорбит о потере своего верного сына! Мы хотели, как лучше!

      — Вы знаете, товарищ Ягода, я скорблю со всем советским народом. Очень скорблю. Не надо усугублять нашу скорбь безвременной утратой ещё и комиссара НКВД.— Здесь хозяин кабинета повторно выбил в пепельницу пустую трубку. Тщательно. Это заняло несколько минут, ценой в года. Затем вспомнил о посетителе. — Идите, товарищ Ягода. Исполняйте.

      Когда кабинет опустел, человек в кителе сел за стол. Неторопливо сломал папиросу. Набил трубку. Курить не стал. Швырнул с досадой на стол. Ежов похоже прав, заявляя, что требуется больше дела, а не спектаклей. Суды -пережиток буржуазного прошлого. Затягивая время справедливой кары, даём лишний шанс врагам. А Ягода, видимо, передружил с Буревестником хреновым. Слишком передружил. Оттого такая тяга к спектаклям и позёрству. Скучают по овациям оба. Ничего, дождутся своего бенефиса. Каждый. Ко всему застряли на одной бабе. А в деле разобраться недосуг. Ту же докладную от парторга научного института. Черным по белому написано о перерождении твоего подследственного из питерского пролетария в непонятно что. На эти научные выкладки можно начхать с партийной колокольни, но факт остаётся фактом. А факт — вещь упрямая. Но порой не нужная. Если этот бедолага — ожившая тень Николашки, то рецепт, как это дело лечится, выписан ещё в восемнадцатом в Екатеринбурге. А представь, что это реинкарнация Ильича?! Получается, Ленин начал лично стрелять руководство большевистской партии? От письма к съезду, то есть теории, перешёл к практике? Тут выводы могут оказаться далеко идущие. Особенно для ленинской гвардии и старых большевиков. Эти ретрограды могут потребовать возврата к ленинским нормам в партии уже не на словах, а с оружием. Партийцы с дореволюционным стажем крови не боятся. Ни чужой, ни своей. Нет. Документы, догадливого парторга и сам институт вместе с профессорами уничтожить. А не то жди вторую гражданскую войну. Когда на пороге Вторая мировая топчется. И науку эту, генетику, пресечь в зародыше. Чтоб никаких! Да, тут Ягода не потянет. Пусть пока руководит, а делом займётся Ежов. Заодно осмотрится в заместителях комиссара НКВД. Работа впереди большая. Пора менять умствующих дураков на исполнительных. Как сказал классик, в России обилие дураков искупается их разнообразием. Нам требуются дураки попроще. Тем же прибалтам, финнам и германцам повезло в этом вопросе. Там народ глуп без затей. А каждый русский с вывертом, характером и своим мнением. Сейчас все без передышки цитируют Ленина. Наверняка Ильич обалдел бы от такого начётничества и своей роли советского мессии. Однако требуется поощрять данную тенденцию. Для единообразия мыслей. А, главное, что многократно повторяемая глупость становится истиной. В Туруханской ссылке Свердлов изображал из себя страшно умного. Особенно перед простаком с корявым лицом и таким же языком. Умного изображать легко, но глупое и провальное дело. А вот роль простака требует мастерства. Яшка с гордым видом, демонстративно, читал книги, писал длинные письма и много рассуждал, не стесняясь его. Держал за пустое место. Очень зря. Это помогло ему не пережить девятнадцатый год. Заговорщик хренов. Залупился на Ленина. Всё могло бы у него и получиться. Если бы не он, Коба. Дурацкое прозвище, но тогда именно Коба, простак и невежда с ломаным языком, пресёк заговор. Сумел моментально организоваться, договориться с Троцким и прочими. В Туруханске Яша подтрунивал, что у Кобы книжка служит лишь подставкой для сковородки. Да, было так. Засаленную, в копоти, книжку взять в интеллигентные ручки после этого зазорно. А мы не брезговали. Брали и читали, слюнявя слипшиеся страницы. Эразм Ротердамский с его похвалой глупости того стоил. Это там прочитано, что в основе подвига героев лежит безумие. Значит, для героического общества требуется насаждение высокой степени безумия, недостижимых идеалов и идей, а не морали, принципов и нравственности. Тогда любые достижения будут по силам стране. Если бы Яша не брезговал засаленных и обслюнявленных страниц, он узнал бы, что равенство достижимо лишь в глупости. А именно о равенстве мечтает человечество. Не о свободе и братстве, а равенстве. Чтобы ни у кого не было больше, лучше и красивей, чем у меня. Массы можно сплотить только глупостью, нищетой и общим врагом. Всякий, кто посягнёт на единомыслие, окажется врагом народа, строящего в едином порыве светлое будущее. Надо понимать. В нынешней темноте залог будущего света! Ещё, конечно, страх. Потому как дисциплина в России никогда не приживётся. Эта европейская штучка не приспособлена для наших почв и климата. Мы же не немцы, в конце концов! Поэтому только страх и неотвратимость незаслуженного наказания. Именно незаслуженного! Чтобы боялись не за проступок, а постоянно. Профилактика страхом даже мысли о проступке! Напуганными дураками легко управлять. Это как шестерёнки. Крутятся в указанном направлении. Одна беда. Механизм в целом остаётся неподвижен. Всё заржавело на несколько веков вперёд. Надо смазывать и смазывать. Ничего другого для ускорения хода прогресса, кроме крови, в России не придумано. Чтобы заработал маховик истории, его надо раскрутить не одной жизнью. Кто это сказал? Научись не жалеть себя и других. Явно не гуманист Роттердамский. Важен результат. Кстати, Киров. Преданный дурак самой последней степени простоты. Будем скорбеть всей страной. Сделаем героем. И вперёд! Вперёд. Через дураков, героев и бывших друзей надо уметь перешагивать. Иначе споткнёшься задолго до цели и победы окажешься недостоин.

      Расстреляли всех. И дураков и умных. Виноватых и невиноватых. Никто не уцелел. Затем расстреляли тех, кто расстреливал нерешительно. Пришло скорое время расстреливать тех, кто расстреливал решительно и безоглядно. Потом ещё расстреливали. Без перерыва на войну. Палачи и жертвы перемешались в кровавой карусели. Евреи, русские, украинцы, грузины и татары оказались в неоплатной вине друг перед другом.

      Панкрат ушёл в небытие. Ушёл. Чтобы Она продолжала ходить со своим смешным маленьким чемоданчикам через Катькин садик на самую красивую улицу Питера. Чтобы над её головой чирикали весной воробьи, а под ногами трескался тонкий лёд луж. Чтобы солнце путалось в ветках лип и её выбившемся из строгой причёски локона. Чтобы бесконечный питерский дождь оставался всегда бесконечным. Чтобы жизнь не кончалась. Иногда ради этого приходится умирать.

      Куда запропастился клоп, подушка и бывшая семья Панкрата, история умалчивает. Истории великих перемен не до мелочей.

      Известный лозунг Мичурина: «Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у неё — наша задача». То есть идея большевистской экспроприации уже в адрес природы.

      Волнения на «Гангуте» в 1915 году начались, когда после тяжёлых работ по погрузке, морякам вместо положенных по уставу блюда с мясом (т.е. макарон по‑флотски) выдали пустую ячневую кашу. Похоже, история всех российских революций на флоте начиналась либо из‑за отсутствия мяса, либо не из‑за «того» мяса (как на «Потёмкине»).

      Питерский топоним, помогающий запомнить порядок параллельных улиц в районе бывших казарм Семёновского полка. Разве Можно Верить Пустым Словам Балерин?

      (Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая улицы). Помимо географии фраза отражает и знание семёновцами характера балерин))).

      Речь здесь о санкюлотах.

      Само его прозвище тому подтверждение.

      Одна из ранних кличек Троцкого.

      Юрий Юркун. Близкий друг М. Кузьмина и муж Ольги Арбениной (Актриса, художник, писатель. Муза Гумилёва, Мандельштама, Кузьмина и других. Автор мемуаров «Девочка, катящая серсо…»).

      Мёртвые служат живым. Лат.

      На самом деле упомянутый театр открыт на десять лет позже описываемых событий. Но пройти мимо такого театра автор просто не смог.

      Дословный перевод слова Трагедия.

      Руководитель хора в древнегреческих трагедиях.

      Так называемое «Завещание Ленина» с критикой членов ЦК и Сталина лично.

 1 Мёртвые служат живым. Лат.

 2 На самом деле упомянутый театр открыт на десять лет позже описываемых событий. Но пройти мимо такого театра автор просто не смог.

 3 Дословный перевод слова Трагедия.

 4 Руководитель хора в древнегреческих трагедиях.

 5 Так называемое «Завещание Ленина» с критикой членов ЦК и Сталина лично.