Мне казалось, что Дана Курская — поэт, издатель и культуртрегер — уже удивила литературный процесс всем, чем могла. Но нет предела совершенству и удивлению!

      Перед нами книга‑хамелеон, жанр которой трудно определить одним словом. В аннотации значится «нон‑фикшн», но по духу это, скорее, магический автофикшн — исповедь человека, для которого грань между реальностью и мифом, бытом и ритуалом, детским счастьем и колдовским даром если и существует, то он эту самую грань давно перестал замечать.

      Курская как будто берёт читателя за руку и ведёт по своим личным местам силы: от челябинского футбольного поля за школой № 107 до московской «нехорошей квартиры», от петербургской рюмочной «Запределье» до древнего святилища Аллаки на Урале. По пути она рассказывает о своей семье (отец‑колдун, мать‑библиотекарь, дедушка‑спортсмен и бабушка, которая кормила её пирожками и ушла на дачу навсегда), о детстве с «Царевной Лебедью» Врубеля на стене, о четырёх замужествах и о том, как пережить смерть самых близких.

      Книга написана с интонацией полуночного разговора с лучшей подругой (Кошкина, привет, это снова ты??): доверительно, сбивчиво, местами слишком откровенно, местами с чёрным юмором, а местами — со слезами, которые автор не пытается скрыть.

      У Даны Курской есть свой живой узнаваемый голос — и в поэзии, и в прозе. Прислушайтесь, она говорит по‑своему: с челябинским говором, с иронией над собственной «колдовской» серьёзностью, с готовностью высмеять себя в самый пафосный момент.

      Вот она рассказывает, как в четырёхлетнем возрасте увидела «окошко» за картиной Врубеля, откуда ей махала мёртвая женщина. Вот она — уже взрослая поэтесса — сидит в рюмочной, а экстрасенс в лицо говорит ей, что у неё «венец безбрачия», а поэтического таланта нет. И Курская не обижается — она записывает это в книгу как один из главных мистических опытов. В этом умении не отделять возвышенное от смешного — главное обаяние книги.

      Тема потери и памяти проходит красной кровяной нитью через все тексты. Самые сильные страницы «Путеводителя» — те, что посвящены умершим. Отец Курской ушёл от инфаркта в 2007 году, мама — от рака в 2023‑м, бабушка и дедушка — от старости. Книга буквально проросла из кладбищенской земли, недаром главный амулет автора — медальон с землёй с футбольного поля за её 107-ой любимой школой, где она хочет быть развеяна.

      Курская подробно описывает, как разговаривает с мёртвыми по советскому таксофону, как зажигает свечу на Самайн, чтобы они не заблудились, как нашла на даче двух пожилых женщин, которые оказались вестниками от умерших родных. Верить в это или нет — выбор читателя, но эмоциональная правда этих страниц не подлежит сомнению. Особенно силён финал главы о садовом товариществе «Дзержинец»:

      «Мама умерла на моих руках 30 сентября 2023 года. <…> Вот уже два года я смотрю на свои руки, которые не смогли удержать маму на земле, и ненавижу себя. Мне кажется, что я делала недостаточно. У меня теперь никого больше нет, я сирота, я долбаный Гарри Поттер».

      В этой фразе — всё: и боль, и самоирония, и отчаянная попытка держаться за культуру («Гарри Поттер» как общий язык с читателем), и неподдельная уязвимость.

      Курская структурирует книгу как учебное пособие для «начинающих ведьм»: в ней есть ПРАКТИКУМЫ (вопросы для самоанализа, лайфхаки), ГРИМУАР КАМНЕЙ, ГРИМУАР РАСТЕНИЙ, главы о праздниках Колеса года, о кладах, о сущностях (русалки, полудницы, огненный змей и так далее). Это создаёт игровое напряжение между серьёзным эзотерическим знанием и постмодернистской иронией. Читатель никогда не уверен до конца — перед ним руководство к действию или поэтическая метафора? А может, и то, и другое сразу?

      Курская постоянно напоминает: не берите с кладбища ничего, не используйте привороты, не пейте на месте силы — алкоголь привлекает «лярв» (энергетических паразитов). Серьёзность этих предупреждений соседствует с историями о том, как она сама пила коньяк в Велесовом овраге и пыталась вылезти из Москвы‑реки, пока три мужика вытягивали её за руки. Ирония не отменяет веры, а вера — иронии.

      Дана описывает десятки «аномальных зон» — от московских часов Якова Брюса до уральского святилища Аллаки. Но на самом деле все эти места — вехи её собственной жизни. Коломенское — весна 2010 года, когда она впервые услышала плоские колокола. «Нехорошая квартира» Булгакова — 2005 год, её первая московская зима, очки Коровьева‑Фагота и испуганные кошки Сани Грошевой. Горенки (усадьба Долгоруких, где гулял Пётр II) — годы её первых браков, когда она «валялась на ступенях, уставившись в небо».

      Курская не просто даёт туристические советы (хотя и их много). Она показывает, как место может стать вместилищем памяти — и как его энергия продолжает работать даже спустя годы.

      Но, несмотря на восторженное удивление «Путеводителем», всё же замечу, что читатель к середине начинает путаться: кто такой Лёва, который снимает коммуналку в Петербурге, а кто — Удав, который ждал её пятнадцать лет в Челябинске, а кто — Данила Михайлович (кажется, один из мужей, но какой по счёту?).

      Мне кажется, что имеет место и некоторая проблема адресата. Книга называется «Путеводитель по краю», но для кого она? Для «начинающих ведьм», как обещает заголовок? Тогда не хватает системности. Для поэтов и любителей современной прозы? Тогда многовато практических советов («насыпьте чёрную соль под кровать»). Для тех, кто переживает потерю? Тогда самые сильные главы (о родителях, о бабушке) тонут в бытовых деталях и эзотерических отступлениях. В общем, мне кажется, Курская писала эту книгу прежде всего для себя — как способ справиться с горем и зафиксировать ускользающую память. А издательство и читатели — уже следствие. Это не плохо и не хорошо, но объясняет некоторую хаотичность повествования.

      С точки зрения языка Дана Курская пишет так же, как говорит: живо, сбивчиво, с просторечиями, с челябинским «чо». Это не «литературная» проза в классическом смысле — здесь нет выверенных периодов, отточенных метафор, безупречного синтаксиса. Но есть энергия, есть харизма, есть способность удерживать внимание даже тогда, когда логика повествования даёт сбой.

      Особенно удаются Курской короткие, почти стихотворные абзацы:

      «Зачем я сейчас пишу всё это и во имя чего выворачиваю грудную клетку перед молчаливыми читателями? Просто потому, что, как и любой непутевый сталкер, знаю: однажды то, что я ищу, само меня найдет».

      Такие фрагменты напоминают постовую прозу в духе ЖЖ двадцатилетней давности — доверительную, нестеснительную, умеющую быть смешной и трогательной одновременно.

      Мне кажется, что в конечном итоге, «Путеводитель по краю» — книга, которая не вписывается в привычные жанровые рамки. Это психологическая автобиография, замаскированная под эзотерический справочник. Это траурный дневник, притворяющийся сборником мистических историй. Это разговор с мёртвыми, облечённый в форму инструкции по выживанию для живых.

      Курская не пытается казаться умнее, чем она есть, не притворяется, что у неё всё под контролем, не скрывает, что пишет эту книгу от отчаяния и любви. Она хочет одного — чтобы помнили. Чтобы помнили её родителей, бабушку, дедушку, всех, кого она потеряла. И — если уж на то пошло — чтобы помнили её саму.

      Моё самое сильное, самое пугающе‑манящее впечатление после прочтения Даниной книги — желание позвонить маме. Позвоните и вы, те, кто сейчас читает мою рецензию. Или, если уже поздно, выйдите на балкон, зажгите свечу и прошепчите в темноту: «Ты здесь? Я помню…»

      Вот в этом, наверное, и есть главная магия книги.