Сбежала от страстей, сопровождающих первую в жизни студенческую сессию, послушать любимого музыканта.

      Полный Малый зал слушателей набился, несмотря на угрозы Гидрометцентра, пришлось, согласно купленным билетам, честно залезть на балкон и угнездиться в пятом ряду.

      Могла бы и на второй ряд билет купить: одна дама‑завсегдатай (почему‑то нет тут женского рода), помню, утверждала, что наилучшая видимость и акустика именно на втором. Но от жадности сижу, вот, на пятом — впрочем, грустить не приходится: тут тоже хорошо.

      Концерт замечательный.

      Я высоко сижу — ещё три ряда и дальше космос. Поэтому после концерта некоторые зрители выбегают стремглав вон. И они это не просто так делают: бич малого зала Консерватории — здоровенные очереди в гардероб. Даже при неполном зале и билетах в партер. А при полном — здоровенные очереди в две гардеробные (вторую, видимо, открывают только при «полной загрузке»). Вот и бегают особо шустрые меломаны, чтоб не стоять долго за пальто.

      Но я — нет, я не такова — принципиально остаюсь и аплодирую изо всех сил: наша слушательская благодарность небожителю‑музыканту.

      Наконец, он, ещё разок поклонившись, уходит со сцены, последние слушатели расходятся. За последними расползаются распоследние.

      За распоследними следую я.

      Всю жизнь меня ругали за то, что я везде последняя‑распоследняя‑самая последняя.

      Последняя стою на физкультуре: Могла бы и подрасти.

      Последняя прибегаю в эстафете: Подвела команду.

      Последняя сдаю контрольную по математике: «Перед смертью не надышишься» (дословная цитата: Так говорил — нет, не Заратустра — наша математичка так говорила).

      Пока я завязываю второй ботинок, люди успевают слетать в космос.

      Пока я ставлю мольберт, художник, глядишь, уже ставит подпись под свежим холстом.

      Старшего сына я в силу семейной традиции тоже постоянно спрашивала, почему он последним выходит из школы и бассейна. Сын загадочно молчал.

      Младшего уже даже не спрашивала, видимо, попривыкла. Просто, встречая после концертов, заранее учитывала эту тенденцию и не очень‑то торопилась подходить к служебному входу.

      Хорошая музыка удлиняет линию жизни. И заодно укорачивает память: порхаю после концерта, как бабочка, по длинной лестнице с самой верхотуры, позабыв про некоторые паспортные данные. Впрочем, чтобы не сверзиться с этой самой довольно крутой лестницы, надеваю очки.

      Быстро и изящно перебираю ножками — молодеть так с музыкой!

      Вот и зеркало от пола до потолка в рамке из новогодних огней — тут мы очки снимем, чтобы не расстраиваться от некоторых подробностей собственного отражения, и совершим изящный новогодний пируэт.

      Лихо разворачиваюсь от зеркала к очередному лестничному пролету. Какой‑то тайной связке в ноге явно не нравится моя юная прыть, поэтому оставшийся путь преодолеваю медленно: прихрамывая и распекая себя на все корки.

      Внизу и частично на лестнице — так и есть — толпа с номерками.

      Толпу я тоже плохо переношу, поэтому посещаю тайную комнату, потом сижу на подоконнике, любуюсь через окно чугунным Петром Ильичом, раскинувшимся в кресле. Потом брожу возле ёлочки.

      После уж, когда становится не так многолюдно, спрашиваю у «крайней» дамы, какая из очередей стоит в «мой» гардероб.

      — Вот видите, какая вы умная, — неожиданно нетривиально отвечает крайняя дама.

      — Почему это (с ноткой тревоги в голосе)?! Хочется добавить: Так меня ещё никто не оскорблял, — но я сдерживаюсь изо всех сил.

      А потому, — отвечает дама, — что вы сперва спросили, а потом встали в очередь. А вот я сперва встала, а потом, отстояв её всю целиком, поняла, что мне нужно было в соседнюю.

      От души ей сочувствую, смеемся вместе.

      Так мы и стоим друг за другом, перебрасываясь впечатлениями об очереди, концерте и несправедливости жизни в целом — на основании отдельно взятого случая.

      Вот, наконец, и моё одинокое пальто — гардеробщица облегчённо выдыхает — ещё только пара‑тройка вешалок заняты, потом можно собираться домой.

      Я же, пока она выдыхает, перед очередным зеркалом стараюсь оформить себя покрасивее домотканым длинным шарфом. Шарф отказывается ложиться нужными складками — на это тоже нужно время.

      Холл уже почти пуст, верхний свет притушили: только ёлочки мерцают — любо‑дорого поглядеть. По традиции я везде и всегда последняя.

      Внутренний голос бубнит, как ему и полагается — изнутри: Последняя! Последняя! Вечно ты самая последняя!

      Ещё одна лестница и…

      В Малом зале нет отдельного артистического входа. И выхода тоже нет. Поэтому прямо на меня по лестнице идёт виолончель. За ней следует мой любимый музыкант.

      Он только что отыграл концерт. Это ему мы аплодировали стоя. А теперь он, усталый, идёт домой.

      Тут же превращаюсь в школьницу с противным румянцем от смущения во всю щёку. И язык к гортани прилип — очень вовремя. Неловкая я замерла, перегородив собой ход, но верный внутренний голос не дремлет

      — Быстро открыла рот и сказала спасибо — когда ещё выпадет такой случай! — командует он.

      Послушно открываю рот и говорю: Спасибо за чудесный концерт!

      И ещё: Вы замечательный музыкант! Стараюсь не пропускать ваши выступления.

      И ещё что‑то прекрасное в своей неизбитости говорю, сама не веря, что решилась.

      Немолодой человек с виолончелью улыбается мне и отвечает: Пожалуйста!

      Сейчас он не небожитель — он просто человек, который устал и хочет домой.

      Поэтому я прижимаюсь к стене, пропуская музыканта и его свиту. Мимо меня проплывает виолончель в старом футляре. Она честно играла и заслужила отдых. Как и тот, кто ей верно служит.

      Пока они спускаются, я думаю: Вот это я удачно задержалась! Всегда бы так!

      Внутренний голос молчит. Крыть ему нечем, вот и молчит: вероятно, если очень долго быть последним, иногда жизнь выдает тебе поощрительный приз.

      Ни за что, просто так.