1

      У отца была инвалидность. Третьей группы. А ещё – мечта: сделать своими руками шифоньер. Настоящий. Причём не для семьи, а на продажу.

      Наверное, этим, как я теперь понимаю, он хотел доказать нам и всему миру, что его рано списали. Сначала – из водителей грузовика. Потом... «Потом» значилось в его трудовой книжке с печатями. Кем он только не был!.. Банщиком, вахтёром, закройщиком обуви... А в то лето он, помнится, вообще не работал. Из-за болезни. Или работал, но временно – от больницы до больницы.

      2

      Для начала отец на выкроенные из мизерной пенсии деньги купил струганные доски. Мама, работая медсестрой на полторы ставки, конечно, удивилась, но промолчала. Только примерила при отце на мою нескладную фигуру демисезонное пальто, из которого я вырос ещё прошлой осенью.

      Отец, конечно, заметил, что мои руки торчат из рукавов этого пальто, однако тоже промолчал. Наверное, в его глазах тогда можно было прочесть: «Вот, Нина, на заработанные деньги и купим!»

      Постояв между двумя молчаниями, я шмыгнул носом и убежал в коридор – смотреть на доски. Доски мне понравились. Причем нравились они мне тогда больше любого пальто. Даже румынского, о котором мечтала мама. Для меня. А ещё – для моей сестры Оли. Мечтать маме о румынском пальто для себя мешала зарплата медсестры противотуберкулёзного диспансера.

      3

      Вслед за гладкими сосновыми досками, на которых кое-где стали выступать капельки смолы, в коридоре появилась железная банка лака. На новую кисть денег отцу не хватило, и он замочил в керосине старую, которой прошлым летом красил в комнате пол.

      Мама не стала ворчать и на этот раз. По крайней мере – при мне. Просто перестала разговаривать с отцом. Это длилось дня два-три. А я с отцом разговаривал и потому узнал: дело остаётся за малым – купить фанеру. Листа два. Для начала. А там видно будет.

      Фанеру отец отправился покупать не один – взял в помощники меня. Едва ли я радовался роли подмастерья у начинающего (лет в сорок!) столяра-мебельщика. Просто было интересно, как мы эту фанеру повезём на нашем стареньком велосипеде. К тому же – женском. Новый мужской мы не могли себе позволить. Не было столько денег. А этот – отец присмотрел у какого-то своего товарища. В сарае. Вот и купил. Подозреваю – за бутылку водки.

      4

      Фанеру мы везли в согнутом виде. Она позволяла это делать.

      А вот мама... Мама тащить фанеру в дом не позволила. Заперли эти дурацкие листы в сарае. Почему дурацкие?.. Да потому что везли их через весь город на дурацком велосипеде! Вдобавок – женском!.. Со старым-старым седлом. А навстречу шли люди и шарахались от нас с отцом и его фанерой. И Оля Вишнякова шла навстречу. И тоже, конечно, отшатнулась. А перед этим громко окликнула меня: «Женька?!.» Я покраснел и готов был провалиться сквозь землю, потому что любил Ольку. Больше жизни. Больше этих досок и этой фанеры, из которой отец собирался построить свою мечту.

      – Вот... Отцу помогаю! – крикнул я Ольке, а потом неожиданно брякнул: – Дом строим. Надо стены обшивать.

      То, что стены обшивают, – это я слышал где-то раньше. Краем уха. Но никогда не думал, что это может мне когда-нибудь пригодиться.

      Отец курил папиросу. Он толкал велосипед и одновременно курил. А когда отец курил, он обычно думал. Мое враньё про наш новый дом пропустил мимо ушей.

      Олька помахала мне рукой и пошла в свой дом, который её родители построили на улице Наты Бабушкиной. Наверное, ещё лет двадцать назад.

      5

      Мне моего дома никто не строил. Отец купил двухкомнатную квартиру в старом деревянном доме. Дом был двухэтажным. Мы жили на втором этаже. Удобств никаких. Даже водопровод заменяла обычная уличная колонка, стоявшая через дорогу. Про остальные блага цивилизации и говорить нечего. Вот я и не говорю. Оправдывало такое положение дел только то, что мы переехали в Кострому из села. Как говорится, нас здесь не ждали.

      6

      Без дела фанера пролежала недолго. Руки у отца стали чесаться уже на следующий день.

      Он вынес доски во двор (двор был общим для всех пяти квартир). Соорудив там что-то вроде верстака, он распилил всё так, словно и впрямь был столяром. Потом с азартом краснодеревщика отец стал выдалбливать какие-то пазы, варить на костерке вонючий столярный клей... (Когда он успел его купить?..) Стучал молотком. Размечал разостланную на траве фанеру. Мешал тёте Оле Тотонкиной пройти в её сарай за картошкой. Картошка лежала в подвале и просилась в кипевший бульон.

      7

      И это ещё не всё... Тётя Оля Тотонкина пожаловалась моей маме. Конечно, на моего отца. Конечно, так, как она умела это делать, – чуть ли не прокурорским тоном.

      Я думал, отец отступится от своей мечты, однако, несмотря на инвалидность, он оказался крепким орешком. Даже для тёти Оли. Вытерпел и её прокурорский тон, и чуть ли не слёзы моей мамы, которая, наверное, думала тогда: «Не зря, не зря тебя в больнице держат!.. Как есть, с головой неладно».

      Я-то его по прошествии лет понимаю. У него было всего четыре класса за спиной. Остальные «классы» отняла война. Это тогда он научился, будучи ещё деревенским мальчишкой, работать на лесоповале. Может, там и берёт начало его мечта – перейти из лесорубов хотя бы в столяры?..

      8

      Когда шифоньер (а это был уже настоящий шифоньер, причём трехстворчатый) обрёл очертания, отец немного успокоился и стал колдовать над лаком. Он хотел сделать какой-нибудь рисунок, подчеркнуть фактуру дерева. Нет, мысли о карельской берёзе у него, наверное, в голову не приходили. Но нечто подобное он всё-таки изобразил, покрыв шифоньер лаком в два-три слоя. Шифоньер получился жёлтым с коричневыми разводами.

      Я сразу понял, что такую «мечту» никто не купит. Даже в Костроме середины 60-х. Дверцы были хорошими. Сама работа была настолько качественной, что я даже стал гордиться отцом. Несмотря на его инвалидность. А вот в целом... В целом шифоньер казался таким старомодным, что даже пятый слой лака не смог бы спасти положения. Увы, отец этого не понимал.

      9

      Когда лак высох (а сох он дней пять, не меньше), отец попросил меня помочь довезти шифоньер до рынка на Сенной. Чем тогда торговали на этой площади, я уже не помню. Судя по нашему самодельному шкафу, – чем попало.

      Как мы с отцом взгромоздили эту махину на старенький велосипед, не помню. Как довезли шифоньер до рынка, – тоже. Стёрлось из памяти. (Возможно, я боялся снова встретить по дороге красавицу Ольку Вишнякову и потому толкал шифоньер, прячась за него от людей, которые шли мне навстречу.)

      На этот раз меня никто не окликнул. И я побежал домой – прочь от рынка, прочь от отца с его старым велосипедом и его самодельным шкафом, который даже в рыночном скопище людей выделялся своей необычностью.

      Отец верил в успех своего предприятия. Верил, что денег, вырученных от продажи шифоньера, хватит не на одно пальто. Потому он с легкостью отпустил меня в тот летний день – догуливать каникулы.

      10

      Когда я вернулся с шаговского пруда с банкой, в которой крутились два плавунца и один водолюб, во дворе дома меня ждал... шифоньер.

      Велосипед отца уже был спрятан в сарае. А шифоньер «пройти» туда не мог и потому стоял немым укором посреди травы.

      Отца дома не было. О том, как он довёз шифоньер от Сенной площади до нашего дома на улице Ивана Сусанина, история умалчивает. Странно: в тот день не было дома и семейного скандала.

      Мама смирилась с этой рукотворной мебелью, которую отец и двое мужиков из соседнего дома еле-еле заволокли по узкой деревянной лестнице к нам на второй этаж.

      Отец стал курить по полторы пачки в день. Вместо одной. Внешне ничего не изменилось. Но это – внешне. Думаю, эта неудача в какой-то степени подломила волю отца, который отказался от затеи что-либо доказывать миру. Он стал всё чаще и чаще лежать в больнице. Ему выписали более сильные таблетки. Причём не только от головной боли, но теперь ещё и от хандры.

      Пальто мне купили в складчину – на мамину зарплату и те деньги, что смогли выкроить из своих нищенских пенсий баба Аня и тётя Тоня. Пальто было отечественное. Из серого драпа. На два размера больше. Как говорится, на вырост. По-моему, я из него так и не сумел вырасти. Мой рост замер в шестнадцать лет на метре семидесяти восьми.

      11

      Когда мы переехали с улицы Ивана Сусанина в однокомнатную квартиру мамы, к тому времени уже разведённой с отцом, я ушёл в армию.

      Отец старел. Писал мне в армию письма. Потом он продал одну комнату старику со старухой. Думал, те заменят ему семью. Не получилось. Вместо добрых соседей он нажил себе настоящих врагов.

      Отец умер в 52 года. На руках у моей мамы, к которой за год до этого он пришёл именно умирать. Мама ухаживала за ним до самой смерти. Такое, говорят, случается. Правда, редко.

      Примерно за неделю до смерти отец подозвал меня к себе и тихо, но отчетливо произнёс:

      – Сходи ко мне домой. Возьми ключ от сарая. В комнате, на тумбочке лежит. Вот... Найди там, на стене, фуганок. Помнишь, доски для шифоньера им строгал?.. За-бе-ри!.. Пусть ему не достанется! А главное... главное...

      Отец (рак желудка четвертой стадии) повернулся на бок. (Ему уже начали колоть промедол.)

      – Что «главное»? – переспросил я.

      – Главное – забери эту хрень, которой можно рамки багетные выстругивать. Не знаю, как называется. Тоже на стене висит. Всю жизнь тебя кормить будет!.. Говорят, в войну кто-то из Германии привёз... Трофей!.. Не хочу, чтобы трофей этот опять к фашистам вернулся. Он ведь, старик этот, хуже фашиста!.. Как-то чуть с лестницы не столкнул...

      Отец закрыл глаза и, похоже, успокоился. А через несколько дней его не стало.

      12

      Забрал ли я тот фуганок и ту германскую «хрень»? Только перед иконой скажу. А здесь... Здесь – чернила кончаются. Вот.