4.

      Как Степан проводил выходные в городе, мне было, конечно же, неизвестно, но слесарь Василий Васильевич, у которого жена работала в управлении нефтедобычи, донесла сплетню о том, что «у Скорняка в конторе есть баба». Расспрашивать Василия Васильевича мне было неловко, но известие было любопытным, закрались смутные подозрения, которые вскоре подтвердились. Тайный роман моего друга всплыл наружу, но представить Ирину Константиновну в качестве его любовницы было нелегко. Во‑первых, она старше лет на семь или восемь, во‑вторых, относится к «интеллигенции», которая такими, как Скорняк, брезгует. Ирина Константиновна — коренная москвичка, из каких‑то, возможно, карьерных соображений, временно оказалась в этой глухомани, мужа, когда ей потребуется, она найдёт в столице, а не здесь, «во глубине сибирских руд», Степан — годится как игрушка, чтобы разогнать скуку. Другое дело, что для Скорняка такая поддержка очень выгодна, нет сомнений, что начальником цеха он стал благодаря главному бухгалтеру.

      Ко мне в вагончик переселился геолог Костя, я обозначил его сначала, как обыкновенного флегматика, но ошибся. Когда мы сблизились настолько, что могли разговаривать без боязни, Костя спросил:

      — Неужели, столько лет зная Скорняка, ты не понял, что он мерзавец?

      Я попытался оправдаться, но это прозвучало так, будто я оправдываю Степана:

      — Просто он живёт так, как ему выгодно.

      — Видишь ли, Георгий, каждый человек может случайно совершить не очень удачный поступок, потом он в нём раскаивается, но когда поступок совершается сознательно, раскаяния быть не может.

      Мне был неприятен этот разговор, я стараюсь не обсуждать людей «за глаза», но Костя назвал Степана моим другом, это накладывало обязательства. У нас преобладают консервативные понятия о дружбе, прикладывая их, словно шаблон, к истории моего знакомства со Степаном, я видел, что многое по контурам не совпадает; это какая‑то неправильная дружба, в ней слишком много изъянов. Когда у Степана есть необходимость во мне, она выглядит искренней и крепкой, но как только необходимость исчезает, она меняется.

      Я не мог предположить, что продвижение Скорняка по служебной лестнице будет столь неудержимым: через два года его назначили начальником центральной инженерно‑технологической службы, и он стал работать в городе.

      Начальником цеха стал Костя, который по‑прежнему не хотел никем руководить. Ожидалось, что назначат меня. Василий Васильевич, посетовал:

      — Кинул тебя твой друг, что ж, бывает.

      Мне, честно говоря, не хотелось получать помощь от Степана, хотя я ожидал её. Случайным моё несостоявшееся назначение быть не могло, однако спрашивать у Степана, когда он изредка появлялся в цехе, было слишком унизительно. Быть может, он хотел показать мне, что хорошие способности ещё ничего не значат, и тот, кто их имеет, не всегда оказывается первым. Трудно сказать, как он мыслил, но я, после семи лет работы в управлении нефтедобычи, так и занимал скромную должность технолога.

      Приближалось моё тридцатилетие, это своего рода этап, когда нужно жениться, заводить детей, пытаться как‑то организовывать свою жизнь. Письма от родителей становились всё тревожнее, они настойчиво указывали мне на это. Но жениться ради того, чтобы успокоить родителей, было как‑то странно, я бы даже сказал, глупо.

      Когда я бывал в городе на выходных, Степан обязательно приходил ко мне в общежитие, как бы подчёркивая этим, что ничего не изменилось, мы по‑прежнему друзья, и его стремительное продвижение по службе этому не мешает. Он приносил коньяк, закуску домашнего приготовления, мы подолгу сидели и разговаривали, поедая голубцы или шницеля, вкусно приготовленные Ириной Константиновной. Степан давно уже жил в её квартире, но отношения они официально не оформляли, хотя к тому всё шло. О своей будущей жене Скорняк говорил с юмором:

      — Ирка жрёт, как слон. Наваливает полную тарелку и всё съедает. Жиреет на глазах.

      Мне было трудно представить, как степенная женщина в модных очках, которую я иногда вижу в конторе, с жадностью жрёт, мне казалось, что Степан преувеличивает, чтобы выглядеть на фоне Ирины Константиновны предпочтительней. Однажды он пригласил меня в гости, я отказался, но он был настойчив, уверяя:

      — Ирка — нормальная баба, только корчит из себя важную особу.

      В конце концов, я согласился.

      Чего можно было ожидать? Дисциплинированного сидения за столом, разговора ни о чём, насмешливого взгляда Ирины Константиновны, терпящей моё присутствие?

      Ничего подобного не было, никакого гонора Ирина Константиновна не проявляла, держалась приветливо и свободно, одета была в белый балахон с иероглифами, скрывавший её нарастающую тучность. Степан вспоминал смешные случаи из нашей студенческой жизни, но больше хотел заинтересовать ими Ирину Константиновну, чем меня.

      Я думал, что подруга моего приятеля будет чопорно ограничивать себя в алкоголе, но и тут ошибся — Ирина Константиновна пила коньяк из фужера, подливала себе сама, не дожидаясь, пока кто‑то из нас догадается это сделать.

      Мне казалось, что разговор пойдёт о городских сплетнях, но Ирина Константиновна перевела речь на тему литературы, по‑видимому, Степан что‑то рассказал ей обо мне. Наша беседа становилась всё более оживлённой, Степан из неё выпал, поскольку фамилии писателей, которые мы называли друг другу, были ему неизвестны, ему это очень не нравилось, он молчал, мрачно наклонившись над тарелкой, и было особенно заметно, что лысина на его голове не только спереди, но и на макушке.

      — Представляешь, Стёпа, — сказала Ирина Константиновна, пытаясь привлечь его к беседе, — твой друг читал «Гения» Карла Гроссе. В помойке, в которой мы живём, никто даже не слышал этой фамилии.

      Не услышав восторга по этому поводу, она сообщила мне:

      — Степан — интересный человек, вы, Георгий, плохо знаете его. Я его люблю. Степан Романович, немедленно поцелуйте меня!

      Скорняк вздрогнул, словно от щелчка кнутом, склонился к лицу Ирины Константиновны, она продлила поцелуй, придержав рукой его затылок.

      — А ещё он читал Альфреда де Мюссе, — продолжила она, когда поцелуй завершился, — но персонажей «Разбойников» Шиллера не знает.

      Моя литературная эрудиция на Степана действовала раздражающе.

      — Ещё выпьет и вспомнит, — неуклюже пошутил он.

      — А ты сколько ни пьёшь, так и не можешь вспомнить, — безжалостно припечатала Ирина Константиновна моего друга.

      В конечном итоге все трое оказались основательно пьяными — коньяк в этом доме имелся в неиссякаемом количестве. Степан уснул, раскинувшись в кресле, Ирина Константиновна пошла проводить меня до двери и там впилась мне в губы, прижавшись большой грудью:

      — Обязательно приходите к нам ещё, Георгий, — сказала она, блестя глазами сквозь модные очки, — кроме вас, в этом городе невозможно найти нормального собеседника.

      Я был у них ещё несколько раз. Степан восторгов по поводу этих визитов не проявлял: соперник, конкурент, дублёр, способный разрушить прекрасно устроенную жизнь, его раздражал, приглашения исходили от Ирины Константиновны, перечить которой Скорняк опасался.

      Ревность Степана была напрасной, дело даже не в моей порядочности, но и в том, что Ирина Константиновна была неприемлема для меня и как человек.

      Она была порочна и не стеснялась этого, привыкнув жить так, как ей хотелось, окружающие должны были соответствовать её желаниям, она привыкла получать от жизни максимум удовольствия и не видела в этом ничего предосудительного. Эта хищница была не против, чтобы и меня приобщить в свой гарем для разнообразия экспонатов, но я дал понять, что меня эта роль не устраивает, неповиновения Ирина Константиновна не прощала, стало ясно, что должность начальника цеха не светит мне и в долгосрочной перспективе.

      5.

      Я подружился с геологом Костей. Он любил читать книги о путешествиях, брал их в городской библиотеке, книжный магазин в городе давно закрыли, в этом помещении теперь магазин интимных товаров «для взрослых» под названием «Джага‑Джага». Костя мечтал накопить денег и совершить турне по миру, вечерами обсуждал со мной маршруты, я мало чем мог ему помочь, потому что за границей никогда не был, но увлечённость Кости мне нравилась. Он брал у меня книги Маркеса и Борхеса, читал их, но признавался, что не понимает, о чём они. Я был благодарен Косте за честность, Степан на его месте, построил бы умную гримасу.

      Время между тем шло, и мои знакомцы достигли новых должностей, — Ирина Константиновна стала заместителем начальника управления по экономике, Скорняк — заместителем по капитальному строительству. В его ведении оказалась отсыпка новых кустов скважин грунтогравием, Костя, криво усмехнувшись, заметил по этому поводу:

      — Щуку бросили в реку.

      Я понимал, что он имел ввиду. Количество отсыпки контролировать трудно, грунтогравий грузят экскаватором в машины и пишут в накладной его количество в тоннах, всё это очень приблизительно, человек, который подбивает итог, имеет возможность быть нечестным. В том, что Степан Скорняк излишней честностью не страдает, я имел возможность убедиться не раз.

      В связи с повышением в должности он поступил на заочное отделение строительного института, что было, на мой взгляд, смелым решением при его скромных способностях.

      С Ириной Константиновной они, наконец, оформили брак. Я не присутствовал на свадьбе, она была в Москве, молодожёны уже купили там дачу и подбирали квартиру. Я вспомнил, как когда‑то давно, курсе, кажется, на четвёртом института, Степан утверждал, что обязательно будет жить в Москве, в этом он видел один из этапов успеха в жизни.

      Было бы логично, если б Скорняк после всего этого прекратил дружбу со мной, так отпадает взлётная ступень у набравшей высоту ракеты, но он продолжал звонить, мы встречались. Правда, в гостях у молодожёнов мне доводилось бывать реже. А потом случилось то памятное празднование дня рождения Ирины Константиновны, приведшее меня к неожиданному увольнению из управления нефтедобычи.

      Иногда говорят, что человек сам себя до конца не знает, ему неизвестен заранее тот трюк, который он может выкинуть. Никогда не думал, что это наблюдение можно будет отнести ко мне. Я спокоен и предсказуем, не вспыльчив, не склонен к рискованным поступкам, всячески избегал их, правда, потом, наедине с собой, давал волю воображению и представлял, как бы мог поступить. Махать кулаками после драки — бессмысленное занятие, я его стыжусь, но ничего не могу поделать, решительность приходит слишком поздно.

      Так и в вечерних разговорах с Костей: я блистал острыми словами и точными сравнениями, Костя с удовольствием слушал мои яростные монологи. Я говорил о том, что лицемерие и ложь в конце восьмидесятых годов подошли к рубежу, который казался невыносимым, что перемены казались неизбежными, но теперь, по прошествии лет, стало ясно, что рубеж был вполне допустимый, его было возможно перетерпеть, и перемены получились бы не столь жестокими и разрушительными. Но русскому человеку свойственно нетерпение, он поверил, что задачу преобразований страны можно решить за пятьсот дней, и даже быстрее, корабль повернули так круто, что население страны до сих пор тошнит, зато те, кому удалось приспособиться, смогли наворовать огромные богатства.

      — А ты бы смог сказать всё это тем, кому вся эта перестройка пошла на пользу? — улыбнувшись, спросил Костя.

      — Если представится момент, может быть, скажу.

      — Ничего ты не скажешь, — вздохнул Костя, — все мы такие, только на кухне за бутылкой смелые.

      Я обиделся, хотя чувствовал, что Костя прав.

      Я подробно остановился на этом разговоре, потому что он в какой‑то мере объясняет то, что случилось позднее в квартире Ирины Константиновны и Степана, хотя назвать этот разговор основной причиной того, что я натворил, было бы не совсем правильно, недовольство по поводу того, что случилось в стране, клокотало во мне давно, так скапливается раскалённая лава в жерле вулкана, чтобы однажды вдруг вырваться наружу.

      Людей, располагающих властью, не слишком трудно отличить по внешности и манерам общения, они не пытаются скрыть своё превосходство над общей массой, и совсем не случайно некоторые из них вдруг принялись искать предков‑дворян в своём генеалогическом древе. Эти люди хотят быть не только богатыми, но и избранными. Им важно доказать, что высокие должности они имеют потому, что умнее, талантливее остальных людей, они жёстко отстаивают свою исключительность.

      Вот какие мысли были у меня в голове, когда я попал на день рождения Ирины Константиновны в высшее общество нашего управления.

      Моё присутствие было случайно, на этом настояла именинница в силу своего каприза. Я согласился прийти из любопытства, не мог предположить, чем обернётся для меня этот неосторожный поступок.

      Наше управление к тому времени значительно расширило географию своей деятельности, были освоены несколько новых нефтяных месторождений, численный состав предприятия вырос, в городе возводился новый микрорайон. Ирина Константиновна и Степан получили в нём квартиру в доме, построенном специально для высокопоставленных руководителей, но своё будущее они видели в столице — Ирине Константиновне хотелось вернуться в город своего детства.

      Она заметно изменилась внешне за эти годы, лёгкая полнота превратилась в ожирение, в лице её, с большим ртом и повисшими щеками, стало проглядывать что‑то жабье. Степан стал катастрофически быстро лысеть, отполированное, блестящее пространство проложило широкую дорогу со лба, через макушку, к затылку, там, возле шеи, ещё сохранялся начинающий седеть ёжик.

      Степан научился вести себя сердито, наверное, считал, что настоящий начальник должен быть постоянно недовольным. Когда я спрашивал его о чём‑то, он начинал ответ со слов: «Предположим так…», и это звучало солидно и многозначительно, хотя ничего умного он затем не сообщал.

      Он успешно окончил строительный институт, и теперь занимал высокую должность с полным правом, в его кабинете висела на стене в красивой рамочке копия диплома, она была в длинном ряду других рамочек, где были представлены поощрения, благодарности и другие достижения моего друга.

      Скорняк любил показать товар лицом.

      День рождения у Ирины Константиновны было в конце августа, но праздновать решили в сентябре, чтобы совместить с днём нефтяника. Костя, который так и оставался начальником цеха, предоставил мне для поездки в город свою служебную машину, водитель Вася поглядел на меня, как на врага, ехать ему, как всегда, не хотелось. Костя, отлично понимая, что мне предстоит вытерпеть, сказал:

      — Ты с ними много не разговаривай, там такой зоопарк соберётся, что лучше рот не открывать.

      Я не испытывал робости перед большими руководителями, но понимал, что Костя прав, меня пригласили для потехи.

      «Избранных» оказалось не так уж много — четыре человека плюс жёны; Ирина Константиновна посадила меня слева от себя, Степана — справа. Степан заметно нервничал, ему не нравилось это празднество. Внешне он был на равных с гостями, но эти люди не могли не чувствовать в нём провинциального «Стёпу из посёлка Запанское». Скорняком не пренебрегали, общались по‑свойски, но делали одолжение этим общением, давая понять, что он «пришлый», и своим счастьем должен быть благодарным блестящей супруге.

      Лицо его с годами ещё больше огрубело, лысина была совсем некстати, так ещё и крупный, картошкой, нос и выпуклые, бараньи глаза и крупные, чересчур вывернутые багряные губы. Внешность грузчика из овощного магазина.

      Закуски, вина и коньяк заказывались в местном ресторане, даже предположить было невозможно, что Ирина Константиновна могла страдать на кухне над их изготовлением. Правда, ничего чересчур изысканного, дежурный набор блюд: мясо в различных сочетаниях, рыба — в салатах и индивидуально, конечно же, икра, которая почему‑то считается символом достатка, но которую я не люблю с детства — мама пичкала ей меня, анемичного подростка, никак не набиравшего вес. Этот солёно‑горьковатый продукт колом вставал в горле, вызывая невольные слёзы. Мама покупала икру через дальних родственников и раскладывала янтарные икринки на бутерброде с маслом тонким слоем, их можно было пересчитать поштучно.

      Не знаю точно зачем, но Ирина Константиновна решила меня напоить, наверное, хотела позабавить мной публику для того, чтобы застолье не выглядело слишком напряжённым.

      Я пил умеренно, старался следить за собой, требования Степана «пить, как все», игнорировал.

      «Троянский конь» возник в роли напитка, называемого «Бакарди‑ром». Я заметил поздно, что крепость он имел семьдесят пять градусов. Ирина Константиновна знала десятки рецептов коктейлей, один из них неожиданно оказался мне по душе, он воздействовал предательски мягко, незаметно обволакивая голову мягким туманом.

      Сочетание компонентов не отличалось сложностью: уже упомянутый «Бакарди‑ром», «Кока‑кола», несколько кусочков льда, долька лимона. Пьётся эта смесь легко, как лимонад, хорошо утоляет жажду, неизбежную в душном помещении, где собралось чересчур много народа. Ирина Константиновна готовила мне этот напиток собственноручно, в высоком бокале, я не сразу заметил, что рома она в каждой новой порции наливает всё больше. Эта невнимательность дорого обошлась мне.

      О чём говорилось за столом? Не о том, как добыть больше нефти Родине, производственная тема была вообще табу, она не представляла интереса, хотя именно благодаря нефти эти люди имели благополучие и достаток. Все они чувствовали себя временными в этой сибирской глухомани, и хотя никто из них не был, как Ирина Константиновна, родом из Москвы, о неизбежном переселении в столицу мечтали все. Они уже имели там квартиры и дачи, в Москве жили и учились их дети, некоторые, впрочем, учились за границей.

      Собравшиеся за этим столом не имели представления, как добираться куда‑то в Москве на метро, это было даже неприличным, упоминать о метро, в каждой семье имелась машина, и не одна, и у детей, живущих в столице, имелись машины, причём не отечественных марок. Эти люди представляли собой некое сообщество, наподобие масонской ложи, в которой были свои правила и законы. Мне до них не было дела.

      Благодаря воздействию смеси, которую Ирина Константиновна непрерывно мне готовила, я впадал то в весёлое, то в мрачное настроение. Весёлым я становился, когда вспоминал замечание Кости о том, что на этом праздновании соберётся целый зоопарк. Я начинал сопоставлять присутствующих с животными и едва сдерживал смех. Начальник управления, Гарик Айвазович, был похож на зубра, — зачёсанные вверх жёсткие, волнистые волосы, вывернутые ноздри и агрессивный взгляд круглых, выпученных, глаз. Его жена, Алина Варсеговна, напоминала хорошо ухоженную корову, которую только что помыли со щёткой, сытно покормили и повязали на шею голубую ленточку с бантиком.

      Главный инженер, Валерий Поликарпович, напоминал крупного размера дятла, когда тот задумался, долбить ему дальше ствол гнилого дерева или передохнуть. Нос Валерия Поликарповича, весь испещрённый сетью склеротических переплетений красноватого и тёмно‑синего цвета, был определённо велик для его небольшого лица и выдавался вперёд агрессивно и вызывающе. Его жена, Клара Емельяновна, имела внешность одинокой, состарившейся собаки‑болонки, которые вызывают жалость, но могут, неожиданно обозлившись, укусить.

      Я перебрал всех присутствующих, надеясь найти что‑то привлекательное в человеческом или в животном облике, но это не удалось, наверное, я был слишком пристрастен.

      Я пил исключительно коктейль с «Бакарди‑ромом», так понравившийся мне, остальные налегали на коньяк и вино «Алазанская долина»; прошло не слишком много времени, и трезвых за столом не осталось, разговор пошёл громкий, всем хотелось обратить на себя внимание. Никто уже не демонстрировали свою воспитанность, высокомерие уступило место уличному базару, когда слова не выбирают, а произносят первые попавшиеся. Возбуждённо блестящие глаза, хрипловатый смех, неуместные тосты.

      Официант, нанятый в ресторане, с трудом продираясь к столу, убирал грязную посуду и пустые бутылки, собирал объедки, заменял залитые вином и жиром салфетки. Появилось «горячее» — остро пахнувшее мясо в густой подливе. Моего «Бакарди‑рома» осталось в бутылке меньше половины, я чувствовал, что перебираю лишнего, но Ирина Константиновна не забывала перемешивать в бокале ингредиенты и подставлять мне.

      Стали петь песни, начали с «Хасбулата удалого..» и далее репертуар обычный для пьяных компаний: «Почему же ты замужем, ну, скажи, почему…», «Мы на лодочке катались золотистой, золотой, не гребли, а целовались, не качай, брат, головой», «Называют меня некрасивою, так зачем же ты ходишь за мной, и в осеннюю пору дождливую, провожаешь с работы домой».

      Если бы пели только те, кто умел петь, получилось бы, наверное, неплохо, но горланили все подряд, от пьяного рёва хотелось заткнуть уши. Когда к моим родителям приходили гости, они пели почти те же самые песни, но слушать было приятней.

      Я почувствовал, что сильно пьян, нужно было смыться из этой компании, пока я ненароком не задремал за столом. В этот момент Гарик Айвазович решил обратить на меня внимание, он спросил у Ирины Константиновны, по‑свойски называя её по имени:

      — Ира, что это за новый человек в нашей компании? Представь его.

      — Это мой младший брат. Дублёр, — решил помочь жене Степан.

      — Что ты врёшь, какой я тебе брат? — ответил я, но голос сорвался и мой комментарий услышала только Ирина Константиновна.

      — Это очень интересный человек, — подхватила она, — он хорошо разбирается в литературе, знает много стихов и сам их пишет, только скрывает. Его зовут Георгий. Жорик.

      — Жорик, вы не могли бы почитать нам стихи Есенина, мне они так нравятся, — попросила Клара Емельяновна, но Алина Варсеговна перебила:

      — Гарик Айвазович тоже пишет стихи, их даже в журнале печатали.

      Директор расцвёл улыбкой, показав ряд великолепных искусственных зубов.

      — Все мои стихи посвящены любимой жене.

      — Прочтите, пожалуйста, — засуетилось застолье.

      Гарик Айвазович сразу же стал серьёзным, встал, выправил спину, хотя и без того имел вполне достойную осанку, мне вспомнилась не вполне подходящая моменту фраза: «Перед тем, как взлететь, птица становится гордой».

      Он распрямил плечи и принялся читать свои стихи.

      Я люблю стихи и очень требовательно к ним отношусь, тем более к стихам о любви. Нигде нет столько дешёвой графомании, сколько в стихах на эту тему, люди не сомневаются в том, что искренние чувства, которые они таят в душе, очень просто выразить словами. Когда получается плохо, не замечают этого, потому что собственные чувства кажутся им совершенными.

      Гарик Айвазович читал стихотворения о любви. К слову «любовь» существует много различных рифм, начиная с примитивных, — «кровь», «вновь», «бровь», кончая витиеватыми. Гарик Айвазович использовал их почти все; искренний, безграмотный поток рифмованных слов оглушил меня, бездарные люди обладают мощной энергетикой, она успешно заменяет поэзию.

      Директор закончил чтение, от душевного напряжения на его высоком, смуглом лбу выступил пот. Алина Варсеговна, промокая глаза и нос комком носового платка, прошептала: «Спасибо, родной мой!»

      Мне надлежало дать оценку этим произведениям, присутствующие ждали, что я поддержу их восхищение.

      Рвота подкатила неожиданно, волной, это случилось в самый неудобный момент, когда я обязан был подтвердить высокое качество поэзии директора. Но я чувствовал, что едва открою рот, как отвратительная масса из бутербродов с икрой, мяса и салатов, выплеснется на стол. Что будет причиной этого, — плохие стихи Гарика Айвазовича или чересчур крепкий «Бакарди‑ром», неважно. Я ощущал, что лицо моё меняет цвет, из румяного становится бледно‑зелёным, Ирина Константиновна с тревогой глядела на меня, понимая, что может произойти непоправимое.

      — Надо в туалет его, — прошептала она, толкнув Степана локтем.

      Но публика не замечала моего состояния.

      — Правда, замечательные стихи? — с надеждой в голосе спросила Анна Варсеговна.

      Я ощутил вдруг возможность говорить правду и почувствовал по этой причине небывалое счастье в душе; последствия этого глотка свободы были неважны, о них я не думал.

      — Это плохие стихи, — сказал я, — это никуда не годные стихи. Так нельзя писать о любви.

      За столом возник переполох, все стали что‑то возмущённо выкрикивать, Анна Варсеговна недоумённо промолвила:

      — Как же так? Ведь их в журнале печатали.

      Степан осторожно взял меня за талию, словно боясь расплескать, и повёл длинным коридором, когда до туалета оставалось не больше метра, поток рвоты с громким, рокочущим звуком вырвался из моих недр на красивый ковёр, застеленный в прихожей. Степан затолкнул меня в туалет и плотно прикрыл дверь, но это уже не имело значения, потому что отвратительный запах мгновенно распространился по квартире, даже сквозь пьяные, отравленные «Бакарди‑ромом» мозги, я понял это.

      Как Степан дотащил меня до общежития, раздел и уложил на кровать, в памяти не отпечаталось, сохранилось лишь ощущение ужаса от происшедшего, и сожаления о том, что не успел сказать этим людям всего, что хотел.

      На следующий день в цех я не поехал, пошёл в отдел кадров управления и подал заявление об увольнении, поступить иначе мне казалось невозможным. Позвонил Косте и попросил передать мои вещи.

      Степана видеть не хотелось, но я случайно столкнулся с ним в коридоре. Ничего оскорбительного он говорить мне не стал, лишь сообщил:

      — Директор сегодня на работу не вышел, ему ночью «Скорую» вызывали, гипертонический криз. Мы с Ириной тебя как порядочного человека пригласили, а ты что наделал?

      — Заткнись, — оборвал я Скорняка, — я увольняюсь, заявление подал.

      — Молодец. Знаешь, что о тебе говорят в конторе?

      — Мне это не интересно. Ты зачем меня вчера младшим братом назвал?

      — А старший, что ли?

      — Никакой. Не брат я тебе.

      — Наплевал ты на нашу дружбу, — укоризненно покачал головой Скорняк, — столько я тебе добра сделал, а ты всё забыл.

      О каком «добре» говорил Степан, я не вполне представлял, по‑видимому, наши взаимоотношения выглядели для него совсем по‑иному, чем для меня.

      — Неблагодарный ты, — заключил Скорняк, — непорядочный, вот что я хочу тебе сказать.

      Повернулся и пошёл по коридору энергичной, деловой походкой.

      Я постоял ещё немного, на душе было спокойно и радостно, ощущение свободы, которое я почувствовал вчера, когда говорил начальнику управления правду о его стихах, росло и ширилось, словно я долгое время находился в тюрьме, и срок заключения иссяк.

      6.

      После описанных выше событий прошло больше двадцати лет. Когда тебе недавно перевалило за тридцать, грядущие двадцать видятся целой эпохой, длиннейшим трактом, конца которого разглядеть невозможно. Но когда ты эти годы прожил, расстояние удивительным образом сжимается, а происшедшие за это время события мелькают в памяти калейдоскопом.

      Жизнь, так или иначе, предоставляет человеку всё, что положено. Так я, проскитавшись по стране и поработав за её пределами, очнулся в Москве, попав в довольно щекотливую ситуацию.

      Когда‑то давно мне попался в журнале очерк Иосифа Бродского «Полторы комнаты», меня зацепила в нём фраза: «Я утилизирую чувство вины». Автор имел ввиду чувство вины перед родителями, я оказался виноват перед своей семьёй.

      Когда я женился и увозил из Сибири в Москву молодую девушку, согласившуюся выйти за меня, сорокалетнего, замуж, я дал понять, что обеспечу ей и будущим детям комфортные условия жизни. Я очень старался, чтобы это произошло, но теперь выяснилось, что обещание должным образом выполнить не могу.

      Да, я добился квартиры в Москве, но очень небольшой, втроём, вместе с сыном, в ней тесновато, к тому же район отдалённый. Я приобрёл машину, но она не новая и часто ломается. Есть дача на Минском, но закончить строительство дома не удаётся, приходится ютиться летом в вагончике, похожем на тот, в котором я когда‑то жил на нефтепромысле. Но всё это можно было бы пережить, но сын, окончив школу, вознамерился поступать в престижное учебное заведение, за учёбу предстояло платить, а с работой у меня возникли проблемы.

      Компания, в которой я трудился в последнее время в Москве, занималась поиском и добычей нефти в Восточной Сибири. Зарплату, уходя от налогов, выдавали в конверте, лишь малую часть официально. В компании появились финансовые проблемы, конверты стали выдавать реже, а потом и совсем прекратили, пообещав позднее всё возместить. Я стал получать неприлично малую для Москвы зарплату, которой на питание семьи более‑менее хватало, но посторонние расходы были невозможны.

      В конце концов компания окончательно развалилась, и я в свои немолодые годы остался без работы. Начались скитания по различным «Бюро по трудоустройству», к одному из них я прибился основательно. Главным там был американец Джейк, которого я со временем стал называть Женей, этот парень родился в Калифорнии, но с раннего детства жил в Москве, его родители работали в посольстве. Джейк очень переживал, что я не могу найти достойную работу, я подолгу сидел в его небольшом кабинете и рассказывал о том, как трудно добывать нефть.

      Однажды Джейк позвонил мне рано утром и сообщил:

      — Георгий, срочно приезжай, есть новости для тебя.

      Пришёл запрос из только что созданного управления по добыче нефти, требовался начальник производственно‑технологического отдела.

      — Я уже послал твои документы, вот адрес, куда нужно обратиться, это в Новых Черёмушках.

      Джейк был очень рад, что ему удалось помочь мне. Фамилия начальника управления — Дубовицкий — была мне незнакома.

      — Ты сказал мой возраст? — на всякий случай спросил я Джейка.

      — Ну, конечно.

      — Что ответили?

      — Сказали, пусть приезжает на собеседование.

      Я сказал жене и сыну, что с работой может наладиться, они ликовали, строили планы, мне было радостно это видеть.

      На следующий день, с утра, я отправился в Новые Черёмушки. Поехал на метро, на машине не решился, предчувствуя, что с парковкой будут проблемы.

      Позвонил с проходной, появилась молоденькая девочка‑провожатая, сообщила: «Вас ждут», долго вела меня коридорами огромного здания, пока мы не попали в приёмную. На двери табличка: «С. Р. Дубовицкий». Секретарша с боевой раскраской южноамериканского индейца на лице сказала:

      — Степан Романович ждёт вас.

      Я не отреагировал на давно забытые мною имя и отчество и, войдя в кабинет, обомлел: за столом сидел мой бывший друг Степан Скорняк. Он был лыс, как бильярдный шар, мне даже показалось сначала, что это не он, но я обратил внимание на уши, правое было оттопырено заметно сильнее, и в глазах осталось прежнее шкодливое хулиганское выражение.

      Человек, похожий на Степана Скорняка, порывисто вскочил из‑за стола, из мягкого, с высокой спинкой, кресла, подошёл ко мне и крепко обнял, не стесняясь трёх женщин, находящихся в его кабинете. Вероятно, они пришли по делу и теперь явились свидетелями трогательной встречи их руководителя со старым другом.

      — Мы в институте вместе учились, — объяснил он женщинам. — Ну, здравствуй, Георгий, вот уж не думал, что когда‑нибудь тебя увижу!

      Если б я знал, что встречу Скорняка, никогда бы не поехал ни в Новые Черёмушки, ни в любое другое место, где мог увидеть этого человека. Я спросил:

      — Почему у тебя другая фамилия?

      — А что? Не нравится? Хорошая фамилия. Это Ирины, жены, фамилия, мы решили, что Скорняк звучит неприлично. Скорняк — это тот, который из кожи что‑то шьёт, то ли дело Дубовицкий — интеллигентно, красиво. Правда? С Ириной мы давно развелись, одна фамилия от неё и осталась.

      Это показалось ему забавным, он улыбнулся.

      — А я всё думал, ты или нет? Неужели однофамилец?

      Говоря всё это, он неуверенно похлопывал меня по спине, словно проверяя, действительно это я или нет.

      — Он мне как младший брат, — объяснил женщинам Степан. — Даже не верится, что встретились.

      Для меня было загадкой, зачем Степан допустил эту встречу, не отказался от неё, не верю в его ностальгию, не верю, на такие глупости он не способен, причина лежит гораздо глубже, я пытался догадаться о ней, но не мог.

      — Снова судьба нас столкнула, — не унимался Скорняк, — что ж, поработаем вместе, правда? Сделаем разворот на второй круг? Ты готов?

      Я пытался уловить нотки лицемерия в этом словесном потоке и не мог, создавалось впечатление, что Скорняк действительно рад этой встрече и считает возможной нашу совместную работу. Я этого не мог себе представить и не хотел представлять. Я не собирался рассматривать никакие варианты нашей совместной деятельности, нужно было немедленно разочаровать Скорняка, но я никак не мог прервать его восторженный монолог. Неужели он действительно считает, что я откликнусь на его призыв?

      К горлу подступила тошнота, примерно такая же, как в тот незабываемый вечер на дне рождения Ирины Константиновны. Тогда она была вызвана «Бакарди‑ромом», теперь — общением со Степаном Скорняком.

      Единственное, что удерживало меня, это лицо сына, оно то и дело возникало перед глазами. Предложение Скорняка, если забыть обо всём, что связывает меня с этим человеком, сделать вид, что его не было никогда, — выглядело очень привлекательно.

      — Прошу познакомиться с будущим коллегой, — представил меня Скорняк, делая эффектный жест, — Георгий Сергеевич Сергеев, опытнейший специалист и мой друг, для меня он Жорик.

      Собираясь в Новые Черёмушки, я критически оглядел себя перед зеркалом в прихожей, тщательно причесал безнадёжно редкие, побитые сединой волосы. Когда‑то меня действительно звали Жориком, но теперь это имя старому, побитому жизнью человеку никак не шло.

      Женщины, одна за другой, представились, называя свои фамилии и должности, я их не запомнил, думал о том, что уважать человека, которого их начальник называет Жориком, они не смогут.

      Мой приём на работу Скорняк считал делом решённым и дал понять это женщинам, но им было всё равно, кто займёт должность начальника производственно‑технологического отдела в управлении нефтедобычи. Одна из них, по‑видимому, начальник отдела кадров, сказала:

      — Давайте трудовую книжку, сейчас всё оформим.

      Она считала, что моё согласие неизбежно, но ошиблась. Я спросил Скорняка:

      — Где можно перекурить? В туалете?

      — Да, налево по коридору, потом не забудь открыть окно, проветрить.

      Степан забыл о том, что я никогда не курил и табачный дым ненавидел. В туалет мне нужно было совсем по другому поводу.

      Тошнота усиливалась, я сдерживался с трудом. Туалет нашёл быстро, там, к счастью, никого не было. Я сосредоточился, чтобы вырвало точно в унитаз, а не на сияющий чистотой кафельный пол. Мне показалось, что я нахожусь в квартире Степана Скорняка и Ирины Константиновны. После рвоты стало легче, я с совершенно определённо вспомнил, что начались позывы в тот момент, когда Скорняк назвал меня «младшим братом».

      Я долго полоскал рот холодной водой, но отвратительно горьковато‑жестяной вкус не уходил изо рта. Долго спускался по лестнице с седьмого этажа, хотя был лифт, я не стал им пользоваться, опасаясь, что от меня пахнет.

      Дома жена спросила:

      — Ну что, устроился на работу?

      Она ничего не знала ни о Скорняке, ни о моей давней дружбе с ним, я ей ничего об этом не рассказывал. У нас с самого начала совместной жизни, получилось разделение: я зарабатываю деньги, она занимается хозяйством и ребёнком, моими коллегами по работе она не интересовалась. В поддержке или советах от жены я никогда не нуждался, её интересовал не процесс, а результат.

      Я ответил:

      — Нет, пока думаю.

      — А тебя точно берут на работу?

      — Да.

      — Почему нужно думать?

      — Нужно.

      Обедать я не стал, во рту после рвоты оставался неприятный горьковатый привкус. Вышел на балкон, долго стоял там. Было свежо, пахло осенью, которая всё ещё не наступила в Москве. Замёрз, вернулся в комнату, надел джемпер и вернулся на балкон. Заглянул сын, ни о чём не спросив, закрыл дверь. Сын очень похож на меня лицом, прямо копия, бывает же так. Его наверняка интересует, что у меня с работой, но ответить пока что нечего.

      Почему Скорняк так заинтересован в том, чтобы я у него работал? Может быть, это запоздалый расчёт за мою давнюю помощь на вступительных экзаменах в институт? Едва ли, не в его привычках отдавать долги. Скорее я важен ему, как наглядное свидетельство того, что способности ничего не значит, важно то, другое, в чём он превзошёл меня по всем статьям, победил и стал начальником. В чём состоит это «другое», я в точности объяснить не мог. Может быть, дело в том, что у него психология победителя, желание везде быть первым?

      — Что ты так долго там стоишь? — спросила жена, приоткрыв балконную дверь. — Замёрзнешь.

      Завтра утром Степан обязательно позвонит — в документах указан мой телефон, — он позвонит и спросит, согласен ли я работать с ним, но я не знаю, что ему отвечу.