1.

      Степан Скорняк сидел со мной рядом на вступительных экзаменах в институт по математике письменной. У нас оказались одинаковые задачи в билетах, он списал решения у меня. Одна задача не совпала, и я ему помог, хотя контроль со стороны преподавателей был строгим, если б кто‑то из них заметил, что я помогаю соседу, — выгнали бы обоих. Но всё обошлось.

      Он старше меня на два года, до поступления в институт отслужил в армии, мне кажется, что армия на него сильно повлияла, получилось, он был старше как раз на тот жизненный опыт, получить который помогла служба. За это время он отстал по развитию, но приобрёл то, что мне «на гражданке» приобрести было невозможно, сказать иначе — научился жить, но мне этот опыт не казался чересчур ценным.

      Когда мы подружились, Степан много рассказывал мне о службе, не раз упоминал, что спасало его то, что он распространил легенду о своём дяде, генерал‑лейтенанте в отставке, который, если потребуется, вступится. Никакого дяди у него не было, его отец вместе с двумя братьями работал мастером на заводе железобетонных изделий, мать — техничкой в магазине. Техничками в то время называли уборщиц. Благодаря легенде, Степан избавился от унижений, неизбежных в армейской жизни.

      Вечером, после экзамена по математике, Степан разыскал меня, искренне благодарив, тряс в рукопожатии руку, хлопал по плечу. На остальные экзамены мы ходили вместе, мне понравился этот парень с грубоватым, мужицким лицом, мне хотелось иметь надёжного друга. Друг — это опора, в качестве интеллектуального собеседника Степан Скорняк не годился, но в качестве опоры — вполне.

      Физику он знал не лучше математики, должен был срезаться, но получил четвёрку. Произошло вот что: принимала экзамен худенькая пожилая женщина с добрым лицом, почти старушка; не зная, что отвечать по билету, Степан стал рассказывать ей о том, что с детства живёт без матери, она умерла, младшему братику шесть лет; отец — инвалид без одной ноги, зарабатывает мало, они с трудом сводят концы с концами, единственная надежда — поступить в институт и выучиться, чтобы достойно кормить семью.

      Мне за его ложь было стыдно, я сказал:

      — Нельзя так врать.

      — Почему нельзя? — обиделся Степан. — Тебе хочется поступить в институт, а мне — нет?

      — Разве можно пользоваться такими методами?

      — Методы могут быть, какие угодно, главное — результат.

      Меня поразила эта циничная честность, если б он стал выкручиваться и врать ещё больше, я прекратил бы нашу, едва начавшуюся, дружбу. Но он был откровенен: видя, что обстоятельства сильнее, боролся, не желая сдаваться, он жил по уличным законам, сдаваться по которым считалось позором. Он был похож на фокусника, который, обманывая, знает, что разоблачить его будет легко, но глядит на публику такими честными глазами, что обман становится частью номера, и публика не разоблачает его из сочувствия.

      В институт Степан, также как и я, поступил, мы попали в одну группу и стали жить в одной комнате в общежитии. Учился он посредственно, однако состоял в профсоюзных комиссиях, студенческих комитетах, где что‑то обсуждали и выносили решения, хотя было очевидно, что всё это — возня на пустом месте.

      Степан был пристрастен к алкоголю, бедные студенты употребляли исключительно дешёвое плодово‑ягодное вино, вдохновлённый этим отвратительным напитком, Степан старался первенствовать в компаниях, когда это не удавалось, — нервничал и грубил, пытаясь восстановить влияние.

      Я пил без азарта, но я умел держать себя в руках, почти не пьянел, в отличие от Степана, у которого быстро начинали блестеть глаза, и речь становилась развязной и чересчур откровенной. Мне запомнились его слова:

      — Обязательно стану начальником, в жизни это главное.

      На это высказывание никто, кроме меня, внимания не обратил, но я внимательно вслушивался в то, что он говорил, он был твёрже, решительнее меня, старался первенствовать, и это меня раздражало, казалось несправедливым, его намерения стать в будущем начальником я всерьёз не принимал, мало ли кто чего хочет, нужно многое знать и уметь, чтобы стать начальником, более того, нужна поддержка. В науках Скорняк был туп, производственного опыта не имел, откуда ему взяться, не говоря уже о поддержке. Я не относился к его намерению всерьёз, но видел, что Степан был целеустремлён, и иногда мне приходила в голову странная мысль: если ему для решения какой‑то задачи потребуется совершить подлый поступок, он сделает это, не задумываясь, и потом будет искренне уверять, что простить его можно, просто так получилось.

      На правах старшинства или в силу особенностей характера ему нравилось меня поучать, ему вообще был свойственен назидательный тон, непонятно, где он набрался всякой премудрости, — книг он не читал, в свободное время играл в преферанс, а когда не находилось партнёров, — раскладывал пасьянсы. Он и меня пытался пристрастить к картам, считая это занятие очень увлекательным, но я уклонялся под различными предлогами.

      Удивляло его настойчивое желание склонить меня к своей манере жизни, отчего‑то это было для него важным, но тратить время на пасьянсы и преферанс я не хотел, потому что усердно осваивал науки, которые преподавали в институте, и читал серьёзную художественную литературу. Скорняк не находил в этом ничего полезного. Ему нравилось что‑нибудь делать руками, — ремонтировать часы и радиоприёмники, класть кафельную плитку и клеить обои, эти практические дела давались ему, он не раз предлагал мне обучиться подобным премудростям, но мне это было неинтересно.

      Иногда мы ездили ко мне домой, в районный город, расположенный в ста километрах от областного центра. Степан познакомился с моими родителями, научил маму готовить вкусный салат из овощей и кинзы, жарить кабачки с чесноком, мама сказала, что этот человек в жизни не пропадёт и посоветовала дружить с ним. Но в этой дружбе мне далеко не всё нравилось, Степан стремился одержать верх даже там, где не мог этого сделать, он нахватался верхушек знаний и пытался выдать их за глубокое проникновение в предмет, а когда я уличал его в этом, обижался.

      Со стороны можно было подумать, что мы с ним большие друзья, мы неразлучно сидели рядом на лекциях, но тесного единения я не чувствовал.

      В общежитии, на втором этаже, жили девушки, туда нас тянуло, как магнитом. Степан беззастенчиво врал о своих любовных победах, но поскольку врал он постоянно и во всём, я ему не верил, и когда припирал его неопровержимыми фактами, он ухитрялся вывернуться или ловко отшутиться; у него была выработана для таких случаев широкая, добродушная улыбка, при виде которой невозможно было не улыбнуться в ответ. Он словно говорил ей:

      — Да, я соврал, и что из этого? Я просто весёлый человек, какой с меня спрос?

      Я был не против, пока этот дешёвый базар Степана не коснулся Людмилы. Эта девушка училась в нашей группе, и у меня наметились с нею серьёзные взаимоотношения, даже казалось, что это мой окончательный выбор.

      Я часто бывал у неё в комнате, иногда за мной увязывался Степан, я пытался этот хвост обрубить, но это не всегда удавалось. Людмила поначалу собиралась поступать на филологический факультет университета, но отец её отговорил: филолог — не профессия, то ли дело нефтяник, она жалела, что поддалась на уговоры. Я тоже не понимал, что толкнуло меня на этот факультет, не деньги же, — говорили, что у нефтяников большие заработки.

      Так получилось, что наше отношение к сокурсникам совпало, мы относились к ним немного свысока, это нас объединяло, создавая своего рода оппозицию. У нас были совсем иные увлечения. Степан, замечая это, пытался нам поддакивать нелепыми, невпопад, замечаниями, это выглядело жалковато, до открытых насмешек мы не снисходили, и так было всё ясно.

      Я считал, что с Людмилой мне повезло, на нашем факультете преобладали девушки, несравнимые с ней ни по интеллекту, ни по внешности. Многие из них поспешно выходили замуж, и это было понятно, — нужно было спешить, пока сохраняется привлекательность и свежесть, пройдёт несколько лет, и надежд на создание семьи будет гораздо меньше.

      Мы с Людмилой настолько подошли друг другу, что предстоящая женитьба виделась делом решённым, даже обсуждать её казалось излишним, но жизнь устроена так, что до конца быть в чём‑то уверенным невозможно, даже если будущее представляется ясным на сто процентов, неожиданности подстерегают, бывает, и на ровном месте.

      На четвёртом курсе, перед весенней сессией, я пришёл к Людмиле в комнату, я давно чувствовал себя там уже по‑свойски, даже в её в шкафу лежали некоторые мои вещи. Всё, что неминуемо случается с молодыми людьми, объятыми любовью, у нас уже произошло, сомнений в искренности чувств друг к другу не оставалось. Но вот я пришёл и обнаружил в комнате Людмилы Скорняка. Он сидел, по‑хозяйски развалившись на стуле — он везде чувствовал себя по‑хозяйски, и вёл себя соответственно. Уже в те годы у него имелся обозначенный живот и широкое, за счёт пухлых щёк, лицо. Он сумел заинтересовать Людмилу каким‑то из своих рассказов — у него был набор историй, которые были отлично мне известны, и каждой из них он пользовался в зависимости от обстоятельств. Людмила смеялась, и это было первым из того, что мне не понравилось; посторонний человек, пусть даже хорошо знакомый, находится в комнате моей невесты в моё отсутствие — это возмутило меня ещё больше. Но Людмила в этой ситуации не видела ничего необыкновенного, ей было интересно со Степаном. Однако я был убеждён в том, что ни с кем другим, кроме меня, ей интересно быть не может, и не существует человека, над рассказами которого она может так весело хохотать.

      Необходимость успеха у женщин была заложена в самой сущности Скорняка, он стремился добиться его, даже когда не планировал никакой перспективы отношений: этот успех служил доказательством его неотразимости, уверенности в том, что он сможет понравиться, если захочет. Я не обращал внимания на это свойство характера Скорняка до тех пор, пока оно не коснулось лично меня, даже малейшая тень ревности до той поры не касалась нас с Людмилой.

      Видя трагическое выражение на моём лице, Степан догадался убраться, после его ухода на лице Людмилы ещё некоторое время сохранялась улыбка. Ей не пришло в голову объяснить, почему чужой мужчина оказался в её комнате в моё отсутствие, она всё ещё не могла избавиться от впечатления, которое он на неё произвёл. Я был зол, Людмила это видела, ей захотелось поиронизировать надо мной, этого не следовало делать, но женщинам иногда нравится походить по краю, вероятно, они испытывают при этом особого рода наслаждение.

      Мы уже хорошо изучили друг друга, всё, что меня мучило, она легко расшифровала в моём взгляде, а я прочитал в её ответном взгляде вот что:

      — Разве мы с тобой уже муж и жена, и я тебе чем‑то обязана? Я свободная женщина, и в моей комнате может находиться кто угодно, непонятно, почему это тебя удивляет? Когда мы поженимся, я буду верной, любящей женой, в этом можешь не сомневаться, но это будет потом.

      Всё это вихрем пронеслось в моей голове, не исключено, что я преувеличил значение этих слов и дополнил их по своему усмотрению.

      Трещинка в наших чувствах, появившаяся тогда, была не слишком заметной, я не придал ей большого значения, но она стала обрастать новыми подробностями, ответвлениями, словно река протоками, — неосторожный взгляд, двусмысленное выражение, желание, несвойственное Людмиле раньше, — всё это сложилось воедино, и трещинка стала шириться до недопустимых пределов. Если бы мы поспешили жениться тогда, на четвёртом курсе, мы прожили бы вполне счастливо, все эти взгляды и неосторожные слова остались бы незамеченными, но мы слишком подробно и ясно распланировали дальнейшую жизнь, наша рациональность и дальновидность сыграла злую шутку и оказалась роковой.

      Людмиле понравилась манера поддразнивать меня, когда это случалось наедине, воспринималось мною вполне нормально, но ей нравилось делать это при посторонних, в том числе при Степане. Скорняк воспринимал эти шуточки с энтузиазмом и старался подыграть им. Я не раз собирался потребовать, чтобы Людмила прекратила этот цирк, но посчитал, что моя невеста должна сама понять недопустимость такого поведения.

      И вот однажды я поймал себя на мысли, что мне не очень хочется идти в комнату к Людмиле. Сначала это показалось удивительным, но потом я понял, что ничего удивительного тут нет — трещинка превратилась ущелье, докричаться через которое друг до друга невозможно, мы оба это поняли и вполне спокойно расстались.

      Скорняк после этого в комнату к Людмиле заходить перестал, хотя, видя такой поворот в наших отношениях, мог этим воспользоваться.

      2.

      Потом я защитил диплом и было распределение мест работы; я намеревался уехать из родного города куда‑нибудь в северную глухомань и никогда больше не видеть ни Людмилы, ни Степана, короче говоря, начать новую жизнь. Но декан нашего факультета Павел Андреевич произвёл распределение неожиданным образом: он взял список выпускников в алфавитном порядке и прочертил линии, отсчитав необходимых работников, потребных в каждом указанном месте. Таким образом, мы со Степаном оказались в одном и том же НГДУ в Западной Сибири. Моя фамилия — Сергеев — стояла перед фамилией Скорняк.

      Так и вышло, что я не смог избавиться от соглядатая, который в определённой мере дополнял, хорошо это или плохо, судить трудно, но, не сомневаюсь, что мы не случайно оказались так прочно связанными в жизни. Степан стеснял меня своей бесцеремонностью, желанием вмешаться в мою личную жизнь, уязвлял меня замечаниями, но они, как это ни странно, оказывались полезными для меня. Иметь рядом такого человека хлопотно, но, с другой стороны, выгодно, он дисциплинирует и не даёт расслабиться.

      Мы попали на работу в НГДУ, расположенное в небольшом городке; до ближайшего районного центра, где есть аэропорт, было больше двухсот километров.

      Городок наш тосклив и неинтересен — штук тридцать типовых пятиэтажных домов, здание конторы НГДУ в центре. Расположен он в болотистой, безрадостной местности, никаких развлечений, кроме водки, придумать невозможно. Я почти не пил, просто не видел смысла в этом занятии, зато Степан отдавался ему увлечённо. Как и в институте, он продолжал играть в преферанс, иногда пропадал на всю ночь и являлся в понедельник утром к вахтовому автобусу, который отправлялся на месторождение от конторы НГДУ. Опухший и не выспавшийся, плохо соображающий после бессонной ночи и ещё не отошедший от картёжных баталий, он объяснял мне, ничего не понимавшему в премудростях преферанса:

      — Это же несчастный случай: на мизере четыре в четыре по масти, я никак не ожидал, три взятки всучили.

      В автобусе он сразу же засыпал, прислонившись виском к окну, нервно вздрагивая на многочисленных ямах. Очнувшись, несколько секунд глядел на меня мутными глазами и вновь произносил какую‑нибудь загадочную фразу, типа:

      — Кто ж, заказывая девятерную, на прикуп надеется? Совсем дураком нужно быть.

      После этого вновь впадал в забытьё.

      Мы работали пять дней в неделю, с выходными в субботу и воскресенье, но на выходные не всегда ездили, дорога слишком выматывала.

      Валяться в вагончике на нефтепромысле надоедало, никто не запрещал нам покидать с территорию, но податься было некуда. Можно собирать в небольшом лесу неподалёку грибы и ягоды, но зачем — непонятно. В столовой кормили отлично, нет смысла жарить грибы с картошкой или варить варенье из голубики или морошки. Куда его девать?

      Степан переносил это существование легче меня, он был проще и крепче характером, кроме того, не оставлял мечты стать начальником, готов был ради этого многое перетерпеть.

      Мы оба получили должности технологов. Довольно быстро выяснилось, что толку от нас нет, потому что в институте нас ничему не научили, нужно было постигать профессию на практике. Наши функциональные обязанности никто отменял, если ты технолог по добыче нефти и газа, значит должен «организовывать работы по добыче углеводородного сырья», «обеспечивать бесперебойную деятельность на вверенном тебе участке», «грамотно вести необходимую документацию», то есть соответствовать специальности «разработка и эксплуатация нефтяных и газовых месторождений», указанной в дипломе об окончании института.

      Ситуация, когда дипломированный инженер знает меньше, чем мастер по добыче или даже оператор, крайне меня угнетала, меня воспринимали как специалиста, которым я не являлся. Скорняк и тут ухитрялся вывернуться: когда ему задавали вопросы, строил глубокомысленную мину на лице, словно что‑то вспоминая, ничего вразумительного в результате не говорил, но полным профаном всё же не выглядел. Нам нужно было изучить профессию либо бросить её и заняться чем‑то другим. Я добивался знаний через унижения бесконечных расспросов — Скорняк обучался вприглядку.

      В конечном итоге выучились оба, я — благодаря въедливому любопытству и технической литературе, которую предусмотрительно привёз с собой, Степан — наблюдая, как работают коллеги. Но он нашёл ещё один выход.

      Загадочно улыбаясь, Степан стал исчезать вечерами. Мы жили в одном вагончике, поэтому не заметить его отсутствия было невозможно. Сначала я решил, что он близко познакомился с кем‑то из женщин, работавших на нефтепромысле, но всем им было глубоко за сорок, и даже «на безрыбье» выбрать было сложно.

      Выяснилось, что женщины ни при чём, Степан ходил в гости к начальнику цеха Сергею Вениаминовичу. Это был человек не вполне понятный мне, — возрастом старше нас лет на десять, в городе — жена и двое детей, но он ездит туда редко. Похоже, что в семье у него не всё в порядке. Не секрет, что на нефтепромысле он живёт с Анастасией Васильевной, оператором котельной, — женщиной симпатичной, но с безрадостным лицом. Известно, что у Анастасии Васильевны погиб муж, она вырастила двоих сыновей, которые уехали и вестей не подают. Анастасия Васильевна неразговорчива, общается междометиями, глаза сохраняют при этом безразличное, скорбное выражение. Какой интерес Сергею Вениаминовичу иметь такую любовницу, понять сложно.

      Наше появление на нефтепромысле он воспринял без энтузиазма, наверное, надеясь, что мы быстро исчезнем, как случилось с предыдущими молодыми специалистами, но мы не исчезали, и ему пришлось смириться с этим фактом. Степану удалось втереться к начальнику цеха в доверие, он умел прикинуться внимательным слушателем, любому человеку приятно внимание к тому, что он говорит, тем более такому, как Сергей Вениаминович. Прописные истины, которые он выдавал многозначительным тоном, Степан выслушивал с огромным вниманием.

      Пытаясь добиться какого‑то особенного отношения к себе со стороны начальника цеха, Скорняк понимал, что Сергею Вениаминовичу всё равно, кто собеседник, лишь бы слушал его нетрезвые рассуждения, Степан терпел во имя своих стратегических планов, возможно, планировал занять место Сергея Вениаминовича, когда тот уйдёт на повышение.

      В армии Сергей Вениаминович был старшиной, повадки укоренились прочно, он не приказывал, а рявкал:

      — Вы должны подчиняться мне на раз‑два, вольностей не допущу!

      Несколько секунд глядел яростными, налитыми глазами и чеканно повторял:

      — Это понятно?

      Вольностей допускать мы и не собирались, но всё равно подтверждали:

      — Понятно.

      В вагончике у Сергея Вениаминовича имелся старый, с потёртыми мехами, баян, никаких мелодий он на нём не играл, просто ставил баян на колени и в задумчивости растягивал мехи, небрежно перебирая кнопки пальцами, мне кажется, что играть он не умел.

      Мне представлялось, что Сергей Вениаминович — это Скорняк в будущем, если исполнится его мечта.

      Когда я вник в профессию, она показалась мне неожиданно интересной. На месторождениях, которые обслуживал цех, имелось штук триста станков‑качалок, они были самых различных модификаций. С запчастями для их ремонта была проблема, но особенно не хватало устьевых сальников, в которых при работе станка‑качалки движется полированный шток, приводя в действие погружной насос.

      Возле слесарной мастерской была целая гора устьевых сальников, но они старого образца и не подходили на фонтанные арматуры по креплению. Я предложил механику Александру Александровичу приспособить их, изготовив переходники.

      Механик — хмурый человек лет пятидесяти, взглянув на меня раздражённо, посоветовал:

      — Вот и займись этим делом.

      Я сделал чертёж, будучи в городе, зашёл в мастерские НГДУ и оформил заказ на переходники. Недели через две их изготовили и привезли в цех. Мастера остались довольны, Сергей Вениаминович хмыкнул:

      — Глянь, какие таланты подросли.

      До нормальной благодарности дело не дошло, но это было не важно, я почувствовал, что могу быть полезным и выдал ещё несколько предложений.

      Незаметно прошло два года, к жизни на нефтепромысле я привык, но в ней было что‑то противоестественное, я ощутил это, когда впервые побывал в отпуске.

      Я навестил родителей, помог им на даче, потом совершил круиз Москва — Крым — Сочи. Появилось незнакомое до той поры чувство освобождения, появилась привычка тратить деньги, не считая. Денег скопилось много, от их количества немного кружилась голова, отец предложил положить хотя бы часть на сберкнижку, но я посчитал это ограничением свободы и совету не внял. Встречался с несколькими однокурсницами, но они показались мне неинтересными и несимпатичными, оставалась надежда на курортные романы.

      Степан сразу же рванул в Ялту, звонил несколько раз, хвастался, как классно проходит отдых, с какими красивыми женщинами он познакомился, какой успех он у них имел, но я знал, как красочно умеет врать Степан. Он звал меня к себе, но этот человек слишком сильно надоел мне на работе, чтобы я рисковал отдыхом.

      Родители деликатно интересовались, не собираюсь ли я жениться, но жениться было не на ком, да и не хотелось, я сомневался, что найдётся девушка, которой захочется жить в захолустном городке нефтяников, неделями дожидаясь, когда я вернусь с работы. Кроме того, должно быть чувство, по крайней мере, симпатия, ничего подобного ни к одной из знакомых девушек я не испытывал. На отдыхе в Сочи случился роман с тридцатилетней дамой из Ростова‑на‑Дону, расставаясь, она приглашала в гости, я обещал, но знал, что не приеду.

      Отпуск мелькнул, оставив чувство досады — слишком много надежд на него имелось. По возвращении всё осталось по‑прежнему: уныло нависшее над нефтепромыслом небо, тупое ожидание выходных, надоевшая лямка однообразной работы. Когда я навещал родителей, отец предлагал место начальника смены на заводе железобетонных изделий, по деньгам выходило неплохо, немногим меньше, чем в Западной Сибири, но, во‑первых, пришлось бы опять переучиваться, а, во‑вторых, я был уверен, что променяю шило на мыло: те же однообразные будни, только за забором, где придётся томиться с восьми утра до шести вечера, и, в‑третьих, я почувствовал вкус в работе нефтяника.

      На Степана отпуск произвёл огромное впечатление, он ощутил собственную значительность. Не сомневаюсь, что дамам в Ялте он представлялся начальником цеха, а, может быть, даже главным инженером. Его грубоватые манеры им наверняка нравились, он казался им Мартином Иденом, одичавшим от холодного климата и трудной работы. О своих успехах на любовном фронте Степан не слишком врал, об этом говорили многочисленные письма, которые стали приходить после отпуска, впрочем, их поток довольно быстро иссяк.

      3.

      Несмотря на всю агрессивность Скорняка, я считал, что на большую подлость он не способен, но нагадить по мелочи, чтобы выглядеть предпочтительно, он не пропускал случая. Ему достаточно было даже не самой победы, а её видимости.

      Однажды в присутствии Сергея Вениаминовича мы заспорили о том, где проходит граница между Европой и Азией. Степан ввязался в спор энергично, наверное, где‑то прочитал об этом.

      Я помнил ещё со школьных лет, что граница проходит по Уральским горам, реке Урал, северному берегу Каспийского моря, Кумо‑Манычской впадине и проливам Босфор и Дарданеллы.

      — По какой ещё Кумо‑Манычской впадине? — рассмеялся Степан. — Ты хоть знаешь, где она находится?

      В точности я не знал, говорить догадками не хотел и пожал плечами. Название впадины показалось Сергею Вениаминовичу забавным, он засмеялся. Я был прав, потом проверил по энциклопедии, но Степан сумел повернуть спор в свою пользу, вроде бы победил, но его победа оказалась несправедливой.

      В нашем цехе настало время перемен, события стали развиваться с поразительной быстротой.

      Уволили Сергея Вениаминовича. Не просто сняли с переводом на другую должность, а уволили за «потерю контроля за вверенным подразделением», проще говоря, за пьянство.

      Наш цех — самый отдалённый от города, начальство в нём появлялось редко, желание ехать четыре часа по раздолбанной дороге возникало у него лишь в случае крайней необходимости. Сергей Вениаминович был в авторитете, у него всегда всё было в порядке, суточная добыча нефти выполнялась, несчастные случаи были редки, считалось, что он держит ситуацию в цехе под контролем, на него можно положиться. И вдруг такое неожиданное, скандальное увольнение. Каким образом руководство могло узнать о систематическом пьянстве Сергея Вениаминовича? Объяснений не находилось. Обязанности начальника цеха стал исполнять геолог Костя, — тихий, невыдающийся парень, он сразу же дал понять, что эта должность ему в тягость, его так и восприняли, дисциплина в цехе не то, чтобы сильно упала, но прежнего рвения в работе не чувствовалось. Ожидали, что начальником цеха пришлют кого‑то со стороны, но пришёл приказ о назначении Скорняка Степана Романовича. Это вызвало в коллективе шок. И у меня в том числе.

      Скорняк к этому времени проработал технологом три года, никакими подвигами не прославился, прежний начальник цеха рекомендовать его не мог, так как был уволен с недостойной формулировкой. О том, что Сергей Вениаминович нетрезв постоянно, заметить было сложно, так как это состояние стало для него нормальным, однажды он проговорился Степану, а тот передал мне:

      — Восемь бутылок водки на неделю хватает, но в обрез.

      Степан с алкоголем был осторожен, — вечером выпивал с Сергеем Вениаминовичем, но днём — никогда, к начальнику цеха относился почтительно. Тот в качестве благодарности старался не замечать тупость Скорняка, которую тот скрывал за исполнительностью и грубостью рабочим, он и со мной пытался разговаривать свысока, хотя мы были в равных должностях.

      Причина назначения Скорняка выяснилась немного позднее.

      Не помню, когда именно, — во втором или третьем классе — нас организованно водили в кукольный театр, и была детская иллюзия, что куклы — все эти хрюшечки, зайцы и медведи, двигаются и разговаривают самостоятельно, в это легко верилось. В нашем доме, на пятом этаже, жила Светлана Николаевна, работавшая в кукольном театре. Однажды она пригласила меня на спектакль, смотреть пришлось из‑за кулис, поскольку в зале не было мест, и я увидел, что всех этих зверюшек двигают люди — серьёзные, в основном, немолодые. Несамостоятельность персонажей меня поразила и заставила разочароваться в волшебной силе искусства, в кукольный театр я больше не ходил.

      Циничное закулисье мира обнаружилось позднее, у кукол были кукловоды, и те, и другие казались мне отвратительными.

      Степан Скорняк не собирался делиться со мной закулисной стороной своей жизни, в понятие «друг» он не вкладывал ничего лишнего, мы были абсолютно разными по мировоззрению, мне удивительно, что наша дружба продолжалась так долго. Степан сознательно встал на путь порока, использовав счастливый шанс.

      День нефтяника праздновали в актовом зале управления НГДУ, после торжественного собрания был короткий фуршет с закусками за счёт предприятия и водкой из собственных запасов, потом стулья и столы вынесли в коридор и начались танцы.

      Начальник НГДУ Иван Митрофанович придавал серьёзное значение этому мероприятию, считая, что оно сплачивает коллектив, работники конторы и полевые инженерно‑технические работники могли общаться в неформальной обстановке. Явка и тех, и других, была обязательна.

      Главным бухгалтером управления работала симпатичная, на мой взгляд, женщина, Ирина Константиновна; лет ей около сорока, из себя видная, фигуристая, чуть полноватая, одетая модно и вызывающе. Было странно, что при таких внешних данных она не замужем.

      Мы пришли на празднование Дня нефтяника уже выпивши, Степан — сильно, я — слегка. Скорняк вёл себя активно и возбуждённо, вдруг пригласил на медленный танец Ирину Константиновну, нежно приобняв её, повёл в центр зала. Ирина Константиновна лет двадцать назад была худенькой, «воздушной» девушкой, обольстительные формы в целом сохранились, но претерпели заметное увеличение, лёгкости не осталось, зато появилась сексуальная привлекательность, до которой Скорняк был большой охотник. Думаю, что Ирина Константиновна также оценила высокую стать и грубоватую мужественность лица Степана. Вместе они смотрелись хорошо, разговаривали во время танца оживлённо, потом продолжили беседу без музыки.

      Потом они ещё танцевали, Ирине Константиновне это, похоже, нравилось, но неугомонный Степан опрометчиво исчез на несколько минут, чтобы принять водки в коридоре, прямо из горлышка, его партнёрша в это время ушла, не рискуя оставаться в пьянеющем коллективе.

      Никаких последствий, как я предполагал, знакомство моего друга с главным бухгалтером иметь не могло, главный бухгалтер и скромный технолог, — люди разных карьерных измерений, для Ирины Константиновны, которую собирались перевести на повышение, в головное Управление, в Москву, оно было даже неприличным.

      Я не обращал внимания на вечернее отсутствие Степана, когда мы бывали на выходных в городе, знакомства с женщинами он завязывал легко, я не мог предположить, что Ирина Константиновна заинтересовалась моим другом, и у них развивается роман.

      Эта связь не была рассекречена достаточно долго, хотя в нашем небольшом городке стены, как говорится, «стеклянные». Назначение Степана Скорняка начальником цеха я не связал с чьим‑то покровительством, поскольку покровителей среди высшего руководства у Степана не могло быть, но позднее выяснилась подоплёка кукольного спектакля, который разыграла любовница моего друга, стало ясно, от кого поступила информация о систематическом пьянстве Сергея Вениаминовича.

      Я долго сомневался в своих предположениях и однажды напрямик спросил Степана, кто мог быть сексотом?

      Он ответил нервно:

      — Откуда я знаю?

      — Ты никому не говорил, что Сергей Вениаминович пьёт?

      — Если даже и говорил, разве это неправда?

      Изворотливость Скорняка меня очередной раз поразила, он не только совершил подлость, но и нашёл для неё оправдание.

      Степан переселился в вагончик, где раньше жил Сергей Вениаминович, он был более комфортабелен, чем другие, меня задело то, что сделал он это в тот же день, как был получен приказ о его назначении. Наши отношения не слишком изменились, но в голосе Скорняка появилась новая, неприятная мне раздражённая интонация, словно я постоянно делаю не то и не так, как требуется, это неумение ему не нравится, но он терпит.

      Когда Степан приходил вечерами ко мне в вагончик, он говорил, как прежде, но в рабочее время неудовольствие прорывалось, потом — стало преобладать, с другими подчинёнными он говорил ещё хуже.

      На людях Скорняк принялся называть меня по имени‑отчеству, и это вскоре перестало резать мне слух.

      Я предполагал, что на новой должности Степан «поплывёт», ни твёрдыми знаниями в профессии, ни опытом он не обладал, но он был расчётлив, старался не принимать самостоятельных решений. В цехе работало пять опытных мастеров по добыче нефти, между ними был закреплён контроль за скважинами на месторождениях, они выходили с предложениями о перспективных капитальных ремонтах скважин, Скорняк эти предложения рассматривал и одобрял. Дела шли неплохо, почти как при Сергее Вениаминовиче, можно было подумать, что в этом заслуга нового начальника цеха, но истинная его заслуга была в том, что он не касался налаженного ритма работы, наблюдая его как бы со стороны, его мудрость проявлялась в бездействии. Такого я представить себе не мог.

      Степан отдалялся от меня всё больше, и это мне это нравилось, не хотелось, чтобы он заподозрил меня в зависти, её не было, присутствовало лишь недоумение от неожиданных зигзагов, которые совершает жизнь.

      Теперь Степан ездил в город гораздо чаще, я не навязывался ему в попутчики, хотя добираться было очень удобно — Скорняк располагал служебным Уазиком с водителем Васей. При Сергее Вениаминовиче Вася порядком обнаглел, целыми днями валяясь на кровати в вагончике перед телевизором, Сергей Вениаминович любил ездить за рулём сам, используя Васю лишь как слесаря‑ремонтника. Когда заступил на должность Скорняк, Вася попытался вести прежний образ жизни, но Степан быстро поставил его на место, пообещав выгнать. Теперь он неотлучно томился за рулём, иногда вздрёмывая, нового начальника за глаза ругал, но очень осторожно.

      Продолжение следует