Я иду по коридору из серых металлических колец. Иду уверенно, так, словно всегда ходила по таким дорогам и ничуть не смущаюсь странностью происходящего. Тоннель не является чем‑то постоянным, каждая секция (кольцо) представляет собой какой‑то отрезок моей жизни. Прошлое уже отработано, пережито, переплакано и пересмеяно, оно похоронено и сидит тихо в отведённой ему ячейке. И открывать эту ячейку у меня совершенно нет желания.

      Пространство постоянно меняется, кривится, как в бракованном зеркале. Воздух собирается в прозрачные мозаичные фракталы, затем густеет, сжимается, давя на тело, и вновь становится хрустальным и лёгким. Это свидетельство перемен, странное выражение предстоящих событий. Я пытаюсь их расшифровать, но попытки мои бесполезны. Мозг пульсирует. Ещё рано. Ещё слишком рано. Я иду и смотрю, стараясь запомнить изменения, чтобы в нужный момент вытащить их из памяти.

      Это знакомый сон. Он снился мне несколько раз. Я уже видела этот круглый тоннель и хорошо помню стук старых сабо, которые раньше носила моя мать. Я давлю деревянными подошвами хрустящие стёкла от разбитого фонаря, валяющегося рядом. Темно и тревожно. Спиной, затылком чувствую на себе чей‑то пристальный взгляд. Я собрана, осторожна, двигаюсь быстро. Ощущение волчицы, уходящей от охотника. Понимаю, что надо двигаться вперёд несмотря ни на что. Преодолевать вязкость воздуха, которым становится всё труднее дышать, не спотыкаться, не хвататься испуганно за стены и обломки железа, как сталагмиты, вырастающие на пути. Идти, не сбавляя темпа и преодолевая страх. Не думать о страхе. Главное — добраться до следующего кольца. Там всё изменится, всё будет по‑другому…

      Я перехожу границу и просыпаюсь.

      ***

      Утреннее небо низко висело над городом. Фонари лениво освещали дремлющую улицу, и снежинки сонно вращались под лампами в жёлтых и тусклых потоках электрического света. Солнце ещё не проснулось и не торопилось вылезать наружу.

      Сегодня на работу нужно позднее, можно немножко поваляться в постели. Регина закрыла глаза и стала по старой привычке вспоминать, что же ей приснилось этой ночью. Сны для неё являлись не просто физиологическим процессом. Они давно стали её сокровенным миром, в котором она была одна и где отсутствовала ненужная суета и рутина. В юности сны часто были вещими. Так руки снились к расставанию, а куски сырого мяса — к покойникам. Мать всегда охала после её рассказов и говорила: «Я уже боюсь твоих снов! Они сбываются!» Как‑то раз ей приснился дальний родственник из Нижнего Новгорода, изменивший своей жене с молоденькой аспиранткой. Разведка, проведённая матерью, показала, что сон сбылся буквально, и постыдную тайну сохранить в семье не удалось.

      — Блуданул наш Владислав Петрович‑то! — охала его старенькая тёща, — Ох, блуданул! Аспирантка эта как акула в него вцепилась. Я уж ей говорю: — Зачем он тебе нужен?! У него давление, простатит, семья! Мы ему валокордин стаканами носим! Еле отодрали липучку… Ты, Людочка, если Регинка чего‑нибудь такое же увидит, сообщи, пожалуйста, чтобы знать, чего ожидать‑то!

      Но сны приходили не по заказам, а когда им вздумается. Пубертатный период закончился, и вместе с ним перестали сниться руки, мясо и неверные мужья. Теперь её сны напоминали фантастические фильмы, в которых было много цвета, яркого, насыщенного, контрастного. Эти сны задерживались в памяти, и Регина долго вспоминала сочные краски, жалея, что не обучена живописи и не может передать их на бумаге или холсте.

      Во время болезни сны становились неопрятными и неряшливыми: в больших комнатах было некуда деваться от хлама, который невозможно разобрать, одежда становилась тесной и не натягивалась на тело, а толпы разных незнакомых и полузнакомых людей заполняли замусоренные помещения непонятного назначения. Это были сны, не приносящие отдыха, сумбурные и больные, от которых Регина освобождалась с трудом.

      — Потоп — к пожару, пожар — к потопу, — ворчала она про себя и спешила умыться холодной водой, чтобы стряхнуть с себя ночной морок.

      «Женитьба Бальзаминова» была её любимым фильмом и цитаты из него Регина давно «удочерила» и считала своей собственностью.

      — Вот режь ты меня щас на части — это я не пойму, к чему приписать! — повторяла она слова кухарки Матрёны. — Посмотрим, что день грядущий приготовит? Пожуём — увидим!

      Она не пыталась узнать их значение — это было не интересно. Регина путешествовала в своих сновидениях, наблюдала их изменчивость и непредсказуемость, любовалась красками, которыми они были наполнены, и переживала ту яркость чувств, которая редко встречалась в повседневной жизни. Она ожидала нового сна, чтобы погрузиться в мир, который принадлежит только ей одной.

      — Регина, золото моё, не забудь сегодня вызвать слесаря — краны в ванной поменять надо. И съезди в фермерский магазинчик, в тот, что у вокзала. Список продуктов я тебе ещё вчера приготовила. Если не будешь долго в постели тянуться — успеешь до работы.

      Мать уже давно проснулась и была готова к руководящей деятельности.

      Административный потенциал матушки Регина оценивала очень высоко. Та виртуозно планировала её день и задания озвучивала столь категорично, что возражения теряли всякий смысл. Любой бунт безжалостно подавлялся. В арсенале подавления была картинная горечь от несовершенства Регины, сокрушение от её неумения устроиться в жизни, «ценные» советы по созданию комфорта престарелой матери и навязчивый контроль за жизнью своей уже не слишком молодой дочери. Не использовался только фокус с сердечными приступами. Регина была терапевтом и раскусила бы её быстро, а это грозило потерей репутации.

      Связываться с маменькой — себе дороже. Проще выполнить её указания и не отвлекаться на выяснение отношений, чтобы не расплескать ещё не ушедшее воспоминание о сегодняшнем сне.

      В поликлинике, где служила Регина, точнее, где она проводила остальную часть своей жизни, каждый день походил на другой. Она уже много лет работала участковым врачом. Регина была хорошим диагностом. Пациенты старались попасть именно к ней и нередко скандалили с администраторами, убеждавшими: «У нас в поликлинике все врачи очень хорошие!»

      — Как кошка, чувствую болезнь по запаху, — шутила Регина. — Нос к носу поднесу, ноздрями подвигаю, усами пошевелю и — готово!

      От зависти коллег спасали умение превратить конфликт в шутку и природный такт. Оборону держать тоже умела. Но чаще всего ей достаточно было поднять на зарвавшегося оппонента глаза. Взгляд её спокойный, внимательный и недолгий, обезоруживал скандалиста. Он терялся и чувствовал, как перед его носом захлопывается невидимая дверь. Дальнейшее выяснение отношений становилось смешным. Как в детском саду, где воспитательница командует: «Кто умнее — тот замолчит первым!».

      Окружение делилось на просто знакомых, пациентов и подругу Аню, верного товарища и названую сестру. Дружба их зародилась ещё в первом классе. Две девочки пытались на одной ножке допрыгать от ворот до школьного крыльца. В тот день победила Регина. На следующий день победила Аня.

      Сегодня Аня смеялась и рассказывала, как она сходила со своей соседкой к врачу:

      — У тёти Зои нога после травмы болит, вот и попросила меня помочь. Старушке уже за семьдесят. Правда, выглядит лет на десять моложе. Хирургиня ей и говорит доверительно:

      — Я думала: отсижусь здесь до пенсии, как мышка в норке. Без нервотрёпки, тишком, ладком… А бабки всё идут и идут со своими коленками, всё идут и идут…

      Бедняжка сидит рядом и сказать боится, что ей тоже уже не двадцать пять. Посочувствовала, очередной рецепт на обезболивающее забрала, и похромали мы с нею до дома.

      Смех Ани слышался из телефонной трубки. Людмилу Игоревну эта беседа привела в раздражение.

      Когда Регина закончила свой разговор с подругой, она набрала в лёгкие побольше воздуха и разразилась уже привычным для дочери монологом.

      — Видишь ли, душа моя, я считаю, что твои разговоры по телефону с Анной неоправданно длинны. Ты целый час беседовала с ней о каких‑то совершенно непонятных мне вещах. Я стояла рядом и была вынуждена слушать ваши новости в надежде, что вы скажете друг другу что‑то важное. Ты должна понимать, дорогая дочь, что она крадёт время у твоей семьи. Вместо того, чтобы общаться с матерью, ты занимаешься пустословием с подружкой. Научись говорить чётко и только по делу. Даже с Анной. А ты даёшь волю своим душевным прихотям. Пора бы поумнеть!

      — Да, конечно, мамуля… Надобно так: вот те водка, вот те рюмка. Пей и уходи! Вообще‑то у меня не так много подруг, чтобы я ими пренебрегала. И зачем тебе понадобилось стоять целый час у меня за спиной?

      Мать отвернулась и чеканным шагом прошествовала к себе в комнату. Регина подумала, что её семья не так уж и велика. Людмила Игоревна не особо нуждалась в присутствии дочери. У неё находилось множество интересов: от вышивок гладью до пенсионерских посиделок с приятельницами. Она всегда была на воображаемой сцене, и Регине частенько хотелось поаплодировать самодеятельной Саре Бернар или засунуть два пальца в рот и хулигански освистать маменьку. Но это выглядело бы хамством, и нужно было сильно разозлиться, чтобы решиться на такое обидное действо. Этого Регина себе не позволяла.

      Отца она помнила смутно. Из семьи он ушёл очень давно, и следы его затерялись где‑то на солнечной и гостеприимной Сицилии. Общения Антон Матвеевич не жаждал, чувствовал себя стопроцентным итальянцем, снимал документальное кино и отзывался на «синьора Нино». Он никогда не писал и не звонил двум женщинам, бывшим когда‑то его семьёй и оставшимся в России много лет назад.

      ***

      Сегодня я опять иду по тоннелю из колец. Сегодня нет тяжести, нет давящего воздуха. Можно дышать свободно. И дорога уже не загромождена железом. Волчица ушла от охотника. Коридор по‑прежнему тёмный, но в нём много ярких движущихся огоньков. Крошечные кометы летают прямо перед носом. Одна даже скользнула по щеке и губам. Холодная, как ледышка. Мне становится весело, и я смеюсь над своими прежними страхами. Пытаюсь поймать сверкающую пылинку рукой, но огоньки стремительны и увёртливы. Я шагаю уже не в сабо, а в бесшумных мягких балетках. Иду легко, прямо, как это было в юности. За спиной сквозняк шевелит длинные волосы, которые на самом деле я остригла ещё пятнадцать лет назад. Огоньки цепляются за них, и я сама себе кажусь красавицей. Прямо передо мной в воздухе висит лиловое пятно, пульсирующий сгусток энергии. Оно живое, оно меняет форму, оно показывает дорогу. Одновременно с его появлением рождается предчувствие звука. Пятно меняет цвет, становится тёмно‑синим, затем светлеет до небесно‑голубого и распадается на множество сверкающих пылинок, оседающих на круглых серых стенах коридора.

      Слышится нарастающий гул, похожий на гудение тибетского гонга. К нему присоединяется ритмичный стук: та‑та‑там, та‑та‑там, та‑та‑та‑там… и тихий свист, постепенно превращающийся в прозрачный звон невидимых колокольчиков. Он долго висит в воздухе, наполняя собой пространство. Гул становится слабее, тише и, наконец, замолкает, за ним тают и колокольчики, прекращаются стуки… Это ещё не музыка. Это звуки, которым только предстоит обрести гармонию.

      Ещё не конец пути.

      ***

      Утро. Регина подошла к автобусной остановке. Хмурые, непроснувшиеся люди прятались в воротники и капюшоны от холода и пытались хоть как‑то противостоять колючему ветру. Ботинки и сапожки притоптывали на месте, приминая снег на небольших окружностях, постукивали друг о друга, пританцовывали и резко срывались с места, когда подходил нужный автобус.

      Ей повезло сесть у окна. Она прикрыла глаза и по привычке стала вспоминать свой сон. Регина улыбнулась, вспомнив летящие огоньки, застрявшие в её волосах. Когда‑то она носила длинную косу и коричневый бант. Учителя сравнивали её с гимназисткой. И в ней действительно что‑то напоминало те времена, когда классных дам приветствовали книксеном, а внешний опрятный вид свидетельствовал о серьёзности и хорошем воспитании.

      «Тургеневская девушка» — так называла её учительница математики, прощавшая любимой ученице мелкие погрешности в познании своего предмета.

      Коса была безжалостно отрезана, так как быть «тургеневской девушкой» Регине расхотелось. Она тогда сильно влюбилась и, упоённая новизной своего чувства, жаждала и искала перемен. Наслаждаясь непривычной лёгкостью после посещения парикмахерской, поглядывала на своё отражение в стеклянных витринах и даже что‑то мурлыкала себе под нос. В тот день она должна была встретиться с матерью на трамвайной остановке, чтобы вместе навестить и поздравить с именинами двоюродную тётушку.

      Эту встречу помнят все трое из‑за скандала, который учинила маменька. В гости ехали в разных вагонах. Людмила Игоревна плевалась кипятком:

      — Я же ей не давала разрешения! Как она посмела!

      — Да что ж тут такого, Люда? — удивилась тётушка, — Посмотри, как ей идёт, как она хорошо выглядит!

      — Ничего ты не понимаешь, тётя Лиза! Девчонки отрезают косы, когда заявляют о своей самостоятельности! Она меня этим поступком оскорбила. Ужасно… Была дочь тургеневской барышней, а стала шерстяной болонкой! Любовь ещё эта… Я не разрешала!!!

      Регина подышала на замороженное стекло и потёрла его варежкой, чтобы следить за маршрутом и не проехать нужную остановку. Вдруг кто‑то тяжело привалился к её плечу. За воспоминаниями она не заметила, как сменился пассажир на соседнем сидении. Мужчина лет сорока, высокий, в серой вязаной шапке уже сладко спал на плече Регины. Она попыталась его разбудить, но безуспешно.

      — Эй, дорогой товарищ! Не надо на мне спать! Я против!

      Тот в ответ всхрапнул и обнял Регинину руку, устраиваясь поудобнее.

      — Вот мило! Теперь до конечной так ехать будем?

      Пассажиры захихикали и захмыкали.

      — Повезло, — сказала какая‑то женщина в зелёном пуховике и оренбургском платке поверх шапки, — Я уже лет двадцать мечтаю, чтобы на моём плече мужик губами во сне чмокал. Годы идут, а счастья всё нет!

      В автобусе стало весело.

      — Девушка, не жадничайте! Уступите мужчину…

      — Ну, уж нет! — включилась в игру Регина, — Такая корова нужна самому! Пусть спит. У него это хорошо получается.

      Она посмотрела на своего соседа и про себя отметила усталое лицо, тёмные круги под глазами и глубокие складки вокруг крупного и крепко сжатого рта. Подумала, что человек, очевидно, бодрствовал всю ночь и что её плечо не разломится, если он немного на нём отдохнёт.

      Регина снова потёрла варежкой стекло и уставилась на тёмную улицу, наполненную жёлтыми и красными огоньками машин.

      Минут через двадцать пришлось незнакомца будить. Он открыл глаза, недоумённо посмотрел на Регину, затем растёр лицо ладонями.

      — А ручки‑то врачебные! Кисти узкие, пальцы длинные и гибкие, с аккуратно подрезанными, очень чистыми ногтями, — отметила Регина, — похоже, из нашего цеха. Или музыкант…

      — Мне пора выходить. Пропустите, пожалуйста! — обратилась она к незнакомцу.

      — А какая остановка? — он никак не мог прийти в себя — окончательно стряхнуть сон не удавалось.

      — Поликлиника. Просыпайтесь и дайте пройти.

      — Я с вами. То есть я тоже выхожу.

      По плохо чищенной дорожке шли вместе.

      — Извините. Придавил вас во сне. Сморило.

      — Бывает… Вы врач?

      — Да. Хирург, уролог. Оперировал. Семь часов у стола. Случай сложный. Еду домой и мечтаю рухнуть на диван, а рухнул раньше и на вас. Не сердитесь?

      — Нет, конечно, я тоже врач, терапевт. Работаю в поликлинике. И хотя устаю, но такого экстрима, как у вас, у меня не бывает. Ну, удачи! А я уже пришла.

      — Ещё раз спасибо.

      Регина кивнула и поднялась на крыльцо.

      Приём пациентов шёл своим чередом. Всё, как обычно, но… что‑то всё‑таки поменялось. Словно повеяло тёплым и ласковым ветерком, который заставлял Регину улыбаться. Чуть‑чуть, краешками губ.

      Вечером у дверей поликлиники стоял утренний незнакомец с букетом белых хризантем.

      — Это вам, доктор! Я хорошо выспался и ожидаю вас. Полон бодрости, готов к свершениям и подвигам. Вот набрался смелости и решил продолжить знакомство. Вы не против?

      Регина рассмеялась. Она не имела привычки себя обманывать. Ей хотелось снова увидеть своего попутчика. Хризантемы пахли травой и холодом. Тёплый ветерок по‑прежнему щекотал внутренности. Пора знакомиться.

      — Я — Павел, — представился собеседник, — а вы — Регина Антоновна. Я уже навёл справки.

      — Можно без Антоновны. Просто Регина. Давайте прогуляемся. Ветер утих, пройдём несколько остановок пешком.

      Снежинки падали медленно, кружились и мягко укладывались на землю. Два человека, ещё вчера ничего не знавшие друг о друге, шли по вечерней улице и разговаривали. И им было хорошо.

      Мать чаёвничала на кухне с Адочкой, старинной подружкой, и её кавалером Петром Степановичем. Речь шла о воспитании отпрысков в уважении к старшим. Людмила Игоревна брала шире.

      — Просто уважения — мало! — вещала она запальчиво, — Повиновение! Безоговорочное! Вот что важно! Особенно для девчонок… Чтобы место своё знали и лапу, как собаки, по приказу подавали.

      — Что ты, Людочка, разве так можно? — в ужасе шептала Адочка. Они же — личности!

      — Личности — мы с тобой, а детей в ежовых рукавицах держать надобно. Рогатину взять и за шею — к земле, чтобы не вывернулась красота неописанная, а то нахлебаешься с нею…

      Адочка качала головой и не смела возражать, так как любимая подруга напомнила ей средних размеров шаровую молнию. Резких движений поэтому она постаралась не делать.

      Петр Степанович, напротив, искрил и возмущался.

      — Ну, уж вы, дорогая, разошлись! Вы уж того, не лих.. не лиха… Не лихуйствуйте! Вот!

      От волнения он стал забывать слова.

      — У вас у самой дочь. И врач она хороший и что ж её рогатиной‑то! Вам даже завидуют многие, что у вас такая доченька. Я бы рад был, да один, как перст…

      — Ну, не один, не один, — занервничала Адочка. — У тебя есть я … Мы с тобой на экскурсии вместе ходим, в парке гуляем, давление меряем, я тебе даже салаты иногда готовлю! …

      Пётр Степанович растроганно поцеловал Адочке наманикюренные пальчики и успокоился.

      Далее беседа переключилась на скандинавскую ходьбу.

      Регина вошла на кухню и поздоровалась с почтеннейшей публикой. По тому, как напряглась матушка и растерялись Пётр Степанович с Адочкой, она поняла, что Людмила Игоревна снова выступала на любимую тему воспитания дочерей. Регине были известны все её фиоритуры, все вариации. Реакция присутствующих её позабавила.

      Общество растеряно, так как не может уяснить, слышала дочь многоуважаемой Людочки её пламенную речь или нет. Общество в замешательстве. Мать фальшиво протянула:

      — А‑а, это ты? Что так долго?

      И отвернулась, имитируя поиски в холодильнике чего‑то крайне необходимого.

      — Прогулялась немного.

      Регина наполнила водой вазу, поставила в неё цветы. Пока маменька на паузе, можно не отвечать на вопросы об их происхождении. Налила себе чаю, взяла со стола кусок пирога, принесенного Адочкой, и ушла в свою комнату.

      Встречи с Павлом продолжались. Частыми их назвать было нельзя, так как его режим не предполагал свободных вечеров для свиданий. Домой он приезжал к полуночи, а в семь уже входил в отделение. Камни в почках, разросшиеся простаты и прочие коварные болячки занимали всё его время. Мозг постоянно был занят работой.

      Регина понимала и не настаивала. Она не просто ждала, а предвкушала, как сладкоежка лакомство, наслаждалась каждой минутой общения, даже если это был просто недолгий разговор по телефону.

      — У меня вчера музыкальный вечер в отделении состоялся. Представляешь, иду с обходом, а из третьей палаты песня про тонкую рябину раздаётся. Душевно‑душевно поют… Захожу — сидит русская красавица: сама большая, телесная, глазищи в пол лица, коса через плечо — ну, просто Бурёнка из Маслёнкино! И ведёт, ведёт про рябину и дуб — заливается. А бабули с соседних коек подпевают. Я смущать не стал — зашёл ещё раз, когда допели.

      Сегодня он пришёл хмурым. Умер его пациент. Не в больнице, дома. Но от этого легче Павлу не было.

      — Понимаешь, Регина, это не единичный случай. Продумываешь операцию, как шахматную партию перед турниром, стоишь у стола по нескольку часов, делаешь невозможное, а они умирают после выписки. За ними наблюдать надо, выхаживать…, а их отправляют домой. И ничего сделать нельзя.

      Регина слушала, не перебивая и не задавая ненужных вопросов. Всё это было ей знакомо. У неё тоже имелся запас историй из жизни.

      Не далее, как месяц тому назад, ушёл из профессии её однокурсник, заведующий отделением. В семье пятеро детей. Нужно кормить, одевать, учить… Внимание родительское мальчишкам тоже нужно. Утром за лобовым стеклом автобуса стояла табличка: «За рулём стажёр». В кабине водителя — знакомое лицо бывшего коллеги. Сделала вид, что не узнала.

      Несколько поколений семьи Павла честно служили медицине. Руки у них были — золотыми, головы — светлыми, научные достижения весомыми. Погружённость в профессию достигала такой степени, что они сами удивлялись появлению в их семьях детей. Малыши вырастали и, как правило, становились врачами. Прадед Павла, тоже уролог, занимал высокий академический пост, привилегиями принципиально не пользовался, а под белым его халатом топорщились неизменные с войны галифе. В гости жена ходила одна, на вопрос, где муж, отвечала:

      — Боря нашёл интересный мочевой пузырь. Изучает.

      Семейные анекдоты множились и приживались среди родни. Никто не удивился, узнав, что через полгода после рождения дочери Борис, стоя у детской кроватки, задумчиво спросил свою Ниночку: — У нас девочка или мальчик?

      В свои сорок четыре года Павел решил не связывать себя браком. Просто хорошо знал: кто женат на профессии, от того в доме немного толку. С Региной ему было легко, и при этом он чувствовал в ней ту твёрдость, которая помогает мужчине не оступиться. Суждения её были точными, остроумными, порой не без сарказма. Диагноз проблеме ставила сразу, и Павел видел ситуацию иначе, «с другой горки», как шутила его бабушка. Он успокаивался. Даже воздух вокруг Регины казался Павлу свежим и чистым. Щедро делясь своим внутренним светом, переливая в него, как донор переливает свою кровь больному, она делала его крепче, сама того не подозревая. Павел был счастлив.

      Он мог позволить себе снова стать ребёнком: прокатиться по ледяной дорожке на подошвах новых ботинок, радоваться вылезающим золотистым цветам мать‑и-мачехи, испачкаться мороженым и не расстроиться при этом, замечать всякую мелкую ерунду, как в юности, когда не был обременён сложностями окружающего мира. То же самое происходило и с Региной.

      Мать давно поняла, что дочь кем‑то увлечена. Попытки расспросить ничего не дали. Она либо отшучивалась, либо замыкалась и прекращала разговоры вообще. Людмила Игоревна притаилась в засаде, наблюдая. Она даже тайно залезла в её «святая святых» — тетрадь со стихами и, увидев несколько новинок, окончательно утвердилась в своей догадке.

      Воспоминание о нежности,

      О тонком трепете души

      В своей сегодняшней безгрешности

      Изгнать из сердца не спеши.

      И пусть звенят, звенят бубенчики

      Сквозь успокоенность и сон

      И в свято‑белоснежном венчике

      Любви распустится бутон.

      Ну, влюбилась же! Ясно, как Божий день! В её голове сидело убеждение, что, если дочери уже сорок два года, то шансы на замужество у неё невелики. Значит, особо переживать незачем.

      Правда, следующее стихотворение насторожило. Оно было иным, более тревожным.

      Царство странное, царство сонное…

      Непонятное, беззаконное,

      Со своими судами и страхами,

      Львами, птицами и черепахами…

      С чистым звоном, обвальным грохотом,

      Плачем тихим, дурацким хохотом,

      Там и омуты, там и впадины,

      Там и ангелы, там и гадины,

      Там и розы цвет, там и смрад и гной…

      А чего там нет?

      Нет тебя со мной.

      Что за чушь? Опять вещие сны начались или просто умничает, а, может быть, действительно, чувство? И чувство серьёзное? Стихи Людмила Игоревна выписала на бумажку. Был грех, на посиделках она дочкино творчество выдавала за своё и слыла среди местных пенсионеров поэтессой.

      — Ты обижаешься на мать? — как‑то раз спросил Павел Регину.

      — Скорее раздражаюсь. Она не одна такая. Бабушка тоже считала своё мнение единственно верным. Поведение у них одинаковое, все значительны, властны и верят в собственные фантазии. Её заносит, конечно.

      Я думаю, это от недостатка любви, признания. Ведь ей всегда нужен зритель. Если Людмила Игоревна ненароком окажется в пустыне, она будет играть перед саксаулом и ящерицами. Ролью увлекается. Потом из образа выйдет — и снова обычный возрастной человек. Много таких, очень много. Матушка моя не исключение. Если буду обижаться — сама быстро рассыплюсь.

      ***

      Полгода я не была в странном круглом коридоре. Этой ночью я снова иду знакомым маршрутом. Кольцо за кольцом. Переходы стали не такими длинными, и я сразу прохожу по нескольку наполненных глубокой, бархатной синевой секций. Под босыми ногами мягкий ворс расстеленного ковра. Сегодня я не одна в тоннеле. Вверху, под самым сводом летят белые птицы. Они сопровождают меня к светлеющему вдали выходу. Летят молча, синхронно взмахивая широкими крыльями.

      По обеим сторонам я вижу крошечные ниши. В них, как в освещённых рождественских вертепах видны фигурки разных людей. Каждый занят своим делом.

      Вот мама танцует на маленькой эстраде (такие раньше стояли в городских садах). Совсем молоденькая, такая же, какой показывают её старые фотографии. На ней золотистое жёлто‑зелёное платье, напоминающее бажовскую ящерку. Она притоптывает каблучками, кружится под музыку, которая слышна только ей одной и никак не может остановиться.

      Слева — отец. Я даже не знаю, как он сейчас выглядит, но знаю, что это он. И он пишет письма, сидя за крошечным столом. Пишет и комкает бумагу, бросая её на пол. Пишет и бросает.

      Иду дальше.

      Игрушечный автобус ездит по кругу, как паровоз на детской железной дороге, рядом с миниатюрными остановками висят объявления: «Требуются дипломированные врачи». За рулём мой однокурсник. Автобус тормозит, открываются и закрываются дверцы, и снова по кругу, по бесконечному маршруту.

      Я рассматриваю этот странный театр и его актёров. Они меня не замечают.

      — Отсидеться до пенсии! Отсидеться до пенсии! — раздаётся из новой ниши голосок хирургини. Она бегает по своему кабинету кругами и постоянно проверяет, крепко ли заперта дверь. Ей так важно, чтобы никто не прорвался на приём!

      — Регина! — вдруг раздаётся голос Ани. Она единственная, кто меня увидел. Она сидит в своём закутке на груде чемоданов.

      — Наконец‑то я вижу тебя! Возьми на память! — она протягивает ко мне свою крошечную ручку и разжимает кулачок. Там лежит золотая блёстка, почти пылинка. Она взлетает и прилипает к моей ладони. Аня улыбается.

      — Иди к выходу, иди. Там тебя ждут.

      Я поднимаю глаза и у выхода из тоннеля вижу Павла. На плече у него сидит белая птица.

      ***

      Регина проснулась очень рано. Как всегда, стала вспоминать свой сон. Поймала себя на ожидании. Что‑то должно произойти. Рядом с подушкой завибрировал телефон. Он теперь всегда был рядом, ведь Павел мог позвонить в любое время, однако звонила Аня.

      — Вставай, поднимайся, рабочий народ! — пропела она привычное утреннее приветствие.

      — Что случилось, Ань? На часах шесть!

      — Не могу ждать. И не хочу, чтобы Людмила Игоревна подслушивала.

      — Так в чём дело?

      — Ты стоишь или лежишь? Не падай только. Я замуж за Никиту выхожу, и мы уезжаем к его тёте Поле на Кубань, в Усть‑Лабинск! Она нас к себе позвала. Весь дом в нашем распоряжении. У неё же никого, кроме Никиты нет. Одна родная душа.

      — Наконец‑то! А то держитесь за ручки пятый год! Когда свадьба?

      — Сегодня. В два часа пополудни. Расписываемся и через неделю уезжаем. Так что вставай, вставай, дружок, с постели на горшок! Умывайся, наряжайся, рисуй глаза и брови. Ждём тебя и Павла в ЗАГСе, если, конечно, он сегодня самоцветы из чьих‑то недр не добывает.

      — Нынче он дома. Если не вызовут. Ну какие же вы молодцы! А мне ты сегодня на чемоданах снилась.

      — Ну, сон в руку. Помнишь. я два года назад к тёте Поле ездила с Никитой? У неё такой сад, Региночка! Там такие яблоки, сливы! Арбузы настоящие, слаще мёда! Там мочалки растут в естественном виде! За мной тётя Поля следом ходила и уговаривала съесть персик. Ты же знаешь: я персики люблю до дрожи в коленках. В меня уже не лезет, а она ходит следом и уговаривает:

      — Съешь персик, голубушка, ну съешь, спелый, бархатный, упадёт на землю, сгниёт…

      Уходи к Павлу, подруга, не жди, когда все персики сгниют.

      Павел ждал Регину возле городского ЗАГСа. Был не по‑праздничному сосредоточен и серьёзен. Обнял, прижавшись щекой к её виску. Разговор начал сразу, без предисловий.

      — Мне предложили работу в Сибири. Там отделение, в областной больнице. Ждут от меня ответ в ближайшие дни. Скажи, ты поедешь со мной?

      — Праздничный сон до обеда сбывается, — засмеялась Регина. — Что‑то в этом роде я предполагала. Думаю, ты уже согласие дал? И когда собираться?

      Павел облегчённо выдохнул.

      — Тебя не проведёшь. Согласился. Значит, едем в Омск вместе и в самом скором времени.

      Посмотрев на часы, добавил: — У нас с тобой ещё полчаса до встречи жениха и невесты. Успеем подать заявление. Я уже занял очередь. Так что поторопись.

      Регина вздохнула и остановила на нём взгляд своих спокойных и ласковых глаз.

      — Я привыкла к тому, что времени у тебя мало. И сама отвечаю на незаданный тобой вопрос: да, я согласна выйти за тебя замуж.

      — А я почти не сомневался в твоём согласии. Мы по‑старому жить уже не сможем. И потерять друг друга нам нельзя. Ну пошли же скорее! Очередь пропустим!

      В этот день все поздравляли всех. Новобрачные — помолвленных, помолвленные новобрачных и каждый сам себя.

      Перед отъездом Аня подарила подруге свой любимый кулон из темного янтаря. Тёплый камень напоминал подогретый мёд и всегда нравился Регине.

      — Возьми на память! — сказала Аня и счастливо улыбнулась. Янтарь лёг в раскрытую ладонь её названой сестры.

      Как приняла весть о замужестве дочери Людмила Игоревна, Регина старалась не вспоминать. Там было всё: заламывание рук, требование «немедленно бросить этого проходимца», плач покидаемой на произвол судьбы бедной матери, напоминание, что Регина — старая дева, и что в её возрасте неприлично проявлять такое легкомыслие… Звучали угрозы выписать из квартиры и не пустить обратно, лишить наследства… Выстраивались в ряд рюмочки валерьянки и корвалола. Но всё это разбивалось о стену невозмутимого упорства неблагодарной и непокорной дочери. Отбушевав, матушка поняла, что отговорить её не удастся и возглавить свадебное торжество тоже, так как торжество и не намечалось. Регина и Павел праздновали вдвоём. На следующий день после регистрации они уехали.

      После отъезда молодых Людмила Игоревна принимала соболезнования подруг.

      — Ну, что тут поделаешь, — картинно вздыхала она, — Когда‑то надо детей от себя отпускать! Теперь одиночество — мой удел! И воды будет некому подать… Но самое ужасное — это то, что с её отъездом меня покинул мой поэтический дар. От стресса, наверное.

      Подруги сочувственно кивали головами и скорбно вздыхали.